Тот, кто говорит от имени Матери Ночи

— Святой отец, я неизмеримо грешен. — Я внемлю тебе, сын мой. Покайся в своих грехах и Девятеро простят их тебе, ибо лишь тот, кто искренен в своем покаянии, достоин прощения. — Я совершал вещи, которые мне не простит ни кто-то один из Девятерых, ни все они, вместе взятые, святой отец. — Расскажи мне о них, дитя. — Конечно, святой отец. Минуту. Так… Вот теперь я готов очистить свою душу признанием. — Я слушаю тебя. — Всё началось, когда я был слишком мал, чтобы считаться грешником. Набравшись из тайных книг сакральных знаний, я лишил жизни своих родителей. Мне тогда только исполнилось семь. — О, сын мой, это так прискорбно… но ты был юн и невинен, наверное, ты не осознавал последствий своего деяния. Продолжай, я и Девятеро слушаем тебя. — Слушайте внимательнее. С тех пор минуло двадцать лет, за которые мой клинок унес сотни жизней. И знаете, что, святой отец? Мне это нравится. Нет, я, конечно, раскаиваюсь, но останавливаться не намерен. — В чем раскаиваешься?.. — В том, что убил слишком мало. Мне кажется, что я должен убивать чаще и больше, но у меня так много работы, что совсем нет времени на любимое занятие. — Ох, дитя, ты, должно быть, шутишь? Отринь эти шутовские манеры, и продолжим исповедь, как надлежит! — Да-да, конечно, святой отец. Простите, отвлекся. — Будь серьезнее, сын мой. Таинство исповеди не терпит лжи. — Да я само воплощение искренности! Но продолжим. Вы правы, святой отец. Итак, я грешен. Я повинен в грехе прелюбодеяния. — Покайся, дитя. — Не могу сказать, что раскаиваюсь в этом, святой отец. Это было восхитительно. Вы сами хоть раз пробовали? Ощущать жар чужого тела в своих ладонях, видеть на дне чужих глаз то же желание, что окутывает и тебя самого. А когда любовников двое, и ты не понимаешь, чьи пальцы касаются твоего лица, чьи губы ты целуешь в порыве неистовой страсти… о, святой отец, как можно раскаиваться в этом восхитительном пороке? — Это исповедь, дитя. Тебе положено раскаиваться. — Да? Ну, тогда ладно. Раскаиваюсь. — Какие еще пороки одолевают тебя, кроме словоблудия и похоти? — Множество, святой отец. Я сам — сплошной порок. — Словоблудие я уже заметил и упомянул. Продолжай. — А я говорил, что мои любовники — мои братья? — Нет… оставим тему прелюбодеяния, Девятерым не нужны излишние подробности. — Хорошо. Что у нас дальше по списку? Алчность… нет, к этому я не склонен, деньги для меня не имеют значения. Зависть? Тоже нет, пожалуй. Чревоугодие — мимо… а Вы любите яблоки, святой отец? — Нет. Продолжай, дитя. — Как пожелаете. Гнев… да, каюсь, порой гнев застилает мне глаза и обжигает душу. Слышали об убийстве Вивиана Кассиана, под Бравилом? О, словами не передать, какой гнев я испытывал, разделывая его, как баранью тушу… — Что, прости?.. — Уныние? Лень? Нет, к этому я тоже не склонен, хотя, видит Ситис, иногда хочется проспать неделю кряду, не поднимаясь даже за едой, не говоря уж об убийствах. Гордыня! Вот, что терзает меня, вот, какой грех точит меня изнутри! Хотя, не могу сказать, что я сильно страдаю по этому поводу. Но иногда моя гордыня подсказывает мне, что я лучший из сыновей Матери Ночи. Кощунственно звучит, правда? Каюсь. Искренне раскаиваюсь в гордыне своей и сделаю всё, чтобы действительно стать лучшим её сыном, верным клинком Ситиса, разящим без пощады и промаха. — Постой, что?.. Исповедь окончена, дитя, я тебя прощаю, благословляю… но что такое? Почему дверь заперта? — Потому что исповедь не окончена. И вообще, я молился, разве вежливо перебивать молящегося? — Выпусти меня! — Не кричите, святой отец, это бесполезно. Храм я запер, когда вошел в него, и внутри нет никого, кто мог бы услышать ваши крики. Как я уже говорил, я несколько вспыльчив, поэтому не советую будить во мне гнев. До вас доходили слухи о том, какой смертью умер любовник Алессии Каро? То-то же. Сидите и слушайте мою исповедь. — Чего ты хочешь? Золота? — Вы невнимательно слушали мою исповедь, святой отец. Позволю себе укорить Вас в этом и напомнить, что к деньгам я равнодушен. — Тогда что тебе нужно? — Ваша жизнь, конечно. Неужели Вы действительно поверили, что я, Спикер Темного Братства, могу прийти к Вам за покаянием? Где же Ваши Девятеро, почему не спешат на помощь? — Акатош помилуй… — Акатош, может, и помилует. Я — нет. Вы будете дослушивать исповедь или мы закончили? — Я… я слушаю. — Мне нужно выговориться, святой отец, будьте милосердны и оставайтесь стойким до самого конца. Тогда, быть может, и я буду милосерден. — Я слушаю, дитя. — Уже лучше. Меня беспокоит мой наставник. Не он сам, а то, что я к нему испытываю. Понимаете, святой отец, мое восхищение им настолько глубоко, уважение — безгранично, а доверие неоспоримо, что иногда я начинаю ловить себя на кощунственной мысли о влюбленности. Ну, не иногда, солгал, каюсь. Часто. Всегда. Но поймите, святой отец. Я — лишь один из десятков, если не сотен его учеников, которые у него были за века его жизни. Лишь очередной мотылек, стремящийся опалить крылья в пламени его величия, обжигающийся на мягкости речей, на заботливых касаниях, на теплоте взгляда. — Так признайся ему. — Мне видится это грехом большим, нежели убивать священников после исповеди. — Может, и не надо убивать священников?.. — Надо. А еще надо делать что-то с тем, что я Вам рассказал. — Признайся. — И потерять друга, брата, наставника в случае отказа? Знаете, святой отец, советчик в сердечных делах из Вас весьма посредственный. Но я благодарен за нашу беседу, мне было нужно озвучить свои мысли, чтобы взглянуть на них под другим углом. — В благодарность ты меня отпустишь? — Нет, конечно. В благодарность Вы умрете быстро. Хотите знать, как? — Не уверен… — А придется. Вы задохнетесь. Ваши легкие откажут, стоит Вам только вдохнуть дым из особенного сбора трав. Ядовитых и редких, я собирал их сам. — Пожалуйста, не надо… — Имейте достоинство, святой отец. — Что это? Что ты делаешь?! Умоляю, не нужно!.. — Прощайте, святой отец. Да будет душа Ваша вечно томиться в Пустоте. — Нет, нет-нет-нет… Не-е-ет!