Часть 1
6 января 2020 г., 10:56
Стены Красного замка в темноте кажутся почти черными — тем отчетливее выделяется на их фоне башня Белого Меча, стройная и светлая, как непорочная дева. К ней-то и бредет нетвердой походкой Роберт, всю ночь заливавший глаза на пиршестве после турнира в честь Неда. Король пинком распахивает тяжелую дверь, вытесанную из мертвенно-бледного чардрева, и карабкается наверх по узкой винтовой лестнице. За ним по пятам следуют две тени в смутно белеющих плащах — сир Меррин Трант и сир Мендон Мур. Они то и дело обмениваются озадаченными взглядами исподтишка, но помалкивают и ни на шаг не отстают от своего подопечного.
Наконец Роберт попадает в просторную круглую комнату: каменные стены увешаны белыми шерстяными коврами, а большое окно распахнуто настежь, и по залу свободно гуляет теплый ветерок. Здесь его взгляду предстают сир Престон Гринфилд и сир Арис Окхарт: пристроившись на скамье у огромного стола, гвардейцы со скучающим видом бросают кости и без особенного азарта посматривают на пригоршню медяков — судя по всему, она им служит ставкой в игре. Сменившись с дежурства, они сняли начищенную до блеска броню и белые плащи, оставшись в простых дублетах и бриджах, и теперь в них нипочем не признаешь достойнейших рыцарей Семи Королевств.
Когда Роберт вваливается в комнату, оба в то же мгновение подхватываются на ноги с выражением крайнего замешательства.
— Ваша милость! — восклицает Окхарт и машинально хлопает себя по бедру — там должен висеть меч, без которого пред монаршие очи являться не положено, — но вместо меча нашаривает на поясе лишь неубедительный кинжальчик.
— Пекло, да брось ты все эти экивоки, — отмахивается Роберт, нетерпеливо приплясывая. — Лучше скажи, где у вас тут сраный нужник!
***
Покончив с неотложным делом, Роберт возвращается в круглую комнату. Каким-то укромным уголком сознания, чудом сохранившим способность трезво мыслить, он сознает, что негоже вот так бесцеремонно вторгаться к своим гвардейцам и портить им сладкое ничегонеделание; но пьяному море по колено, и его распирает от хмельной молодецкой удали — как и всякий раз, когда случается хлебнуть лишку, а случается с ним такое частенько. — Всегда было любопытно, как белые братья коротают досуг, когда не стоят в карауле у дверей моих покоев, — заявляет Роберт и подходит к столу, углядев на нем полупустой графин красного вина и блюдо с одиноким яблоком. Вина он наливает себе сам, ни у кого не спросясь. — Не можете же вы все свободное время бить поклоны перед Воином или без конца оттачивать свои приемчики с мечом. Испустив блаженный вздох, он обрушивает грузные чресла в массивное кресло у камина и вытягивает ноги поближе к огню. Гринфилд и Окхарт нерешительно косятся друг на друга. — Пожалуй, и впрямь не можем, ваша милость, — первым отваживается разомкнуть уста Гринфилд. — Ха! — гаркает Роберт. — Так я и думал. Не доверяю людям, к которым ни с какой стороны не подкопаешься. Ах, эти королевские гвардейцы — вечно торчат за спиной, глаза не мозолят, все из себя такие благородные в сияющих доспехах и белоснежных плащах, провались они пропадом… Трант и Мур все еще несут караул, бдительно вытянувшись в струнку: один — снаружи, на лестнице, другой — у открытого окна. Гринфилд с Окхартом, забыв про игру, терпеливо внимают монаршим бредням, состроив на лицах выражение живейшего интереса. За долгие годы Роберт не просто свыкся с досадным бельмом на глазу, именуемым Королевской Гвардией, но и научился находить в нем некоторое удовольствие. С тех пор, как на Роберта напялили постылую корону, в его жизни осталось совсем немного радостей; одна из них — мучить и всячески выводить из себя белых братьев. Просто потому что его бесят добродетельные рожи этих гребаных ханжей; потому что им некуда деваться от его болтовни; потому что он, мать вашу, король и может себе позволить такую потеху. У него уже вошло в привычку всякий раз, пропустив стаканчик, потчевать гвардейцев небылицами времен разгульной молодости: Муру и Гринфилду он обычно рассказывает об охотничьих подвигах, Транту и Окхарту — о подвигах бордельных, Блаунту — о попойках и пирушках. С сиром Барристаном Селми травит старые военные байки, а Цареубийцу дразнит и изводит насмешками; чаще всего тот лишь склоняет голову с напускным смирением и усмехается этой своей загадочной улыбочкой, которая так действует Роберту на нервы, — иногда, впрочем, позволяет себе огрызнуться в ответ, и тогда в его потемневшем взгляде мелькает что-то затаенное, недоброе. Бывает, король вообще упускает из виду, что неотступно скользящие за ним тени в белых плащах — не просто безгласная свита, по долгу службы вынужденная терпеть его издевательства и выслушивать пьяные россказни. Рыцари неизменно ведут себя тише воды, ниже травы, стараясь держаться в тени; порой он и вовсе напрочь забывает о присутствии своих защитников — выдает их разве что еле слышное звяканье доспехов или шорох плаща, когда, устав стоять по стойке «смирно», они осторожно переминаются с ноги на ногу. Не раз Роберту на ум приходит вопрос: неужели Эйрис тоже настолько привык к молчаливым теням, облаченным в белое, что не заметил собственной погибели в глазах юного Джейме Ланнистера, пока не стало слишком поздно? На столике возле кресла лежат промасленная тряпица и точильный камень, а еще длинный смертоносный кинжал; кожаные ножны украшены львиной головой, разинувшей пасть в грозном рыке. Роберт уже видел этот клинок в деле: во время осады Пайка вдоволь насмотрелся, как им орудует Цареубийца. Раз-другой, помнится, он даже спас королю жизнь. — Да ладно, плюньте на эту херню, — наконец смягчается он. — Чего напружились, будто вам весло в зад загнали? Я все равно пьян в стельку, а вы не на посту. — Королевская Гвардия всегда на посту в присутствии государя, ваша милость, — отвечает Окхарт. На это Роберт только смеется.***
Глаза у него закрываются сами собой. Ему смутно мерещится бормотание вполголоса, ноздри щекочет запах кожи и натертой маслом стали. Возобновляется дробный стук костей по столу… На краткий миг Роберт будто возвращается в дни своей молодости — когда был свирепым непобедимым воином и враги дристали от ужаса, лишь заслышав его имя. Чего греха таить — нынче он просто разжиревший болван, которого шлюхи и вино сведут в могилу раньше времени; это уж как пить дать. Снаружи на лестнице раздаются шаги, и до Роберта доносится возглас Барристана Селми: — Что вы здесь делаете, сир Меррин? Как вы посмели оставить короля без охраны? Трант, кажется, пытается оправдываться, лепечет сбивчивые объяснения — а хотя кто его знает, все равно отсюда ничего не разберешь. Но вот голоса приближаются, становятся громче, и Роберт осознает, что прямо над ним нависает Лорд-командующий. — Ваша милость, — призывает сир Барристан. — Вам следует вернуться в свои покои. — Да насрать, — недовольно супится Роберт, не удосужившись открыть глаза. — Я слишком пьян, в жизни не слезу сам по этой блядской лестнице. Разве что вы стащите меня вниз. Роберт клюет носом и неуклонно погружается в дремоту под сдержанное, но взволнованное совещание вполголоса: похоже, Королевская Гвардия никак не может решить, что делать со своим монархом. Наверное, лучше бы и впрямь добраться до опочивальни, успевает проскочить у него сонная мысль, — иначе Серсея ему житья не даст поутру. Но он так удобно примостился в этом дурацком кресле у камина, из которого веет теплом! И Роберт остается сидеть где сидел.***
Просыпается он уже наутро — точнее, его будят приглушенные голоса. Первый заикается от волнения, то и дело дает петуха — ну конечно, это его бестолковый оруженосец Лансель, кто же еще. А вот второй, более звучный, с ленцой тянущий слова, принадлежит не кому иному, как шурину Роберта. — …лучше пусть проспится, — советует Цареубийца. — Все равно ты его тушу даже с места не сдвинешь, пока он в отключке. — Вчера он послал меня за расширителем доспехов, — жалуется его кузен. — Я битый час пытался отыскать эту треклятую штуковину! — Да ладно? — Цареубийца даже не пытается скрыть неподдельное веселье. — Ну что ж, братец, будет тебе наука. В следующий раз не попадешься так легко на ту же удочку. Лансель издает негодующее фырканье и вихрем вылетает прочь из комнаты. Грохот шагов на лестнице больно отдается в ушах, и Роберт наконец разлепляет тяжелые, словно налитые свинцом веки. В поле его затуманенного зрения попадает сир Джейме Ланнистер, вольготно расположившийся в кресле под окном. Не иначе как охраняет короля, пока тот изволит отдыхать от монарших трудов, — впрочем, по его виду и не скажешь, что он на посту: ни брони на нем, ни плаща, лишь белая льняная рубашка да дубленые штаны. Даже меча нет, только кинжал — тот самый, вчерашний. Над ним-то Ланнистер и трудится — неторопливо и тщательно проводит по лезвию точильным камнем, протирает промасленной ветошью. Должно быть, ему пришлось перегнуться через Роберта, чтобы забрать свое барахло со столика у камина, а тот ничего и не услышал, потому что пьян был до изумления и дрых мертвецким сном. — Доброе утро, ваша милость, — непринужденно здоровается Цареубийца, пока Роберт пытается проморгаться. На губах, как обычно, играет нахальная усмешка; волосы взъерошены, а подбородок золотится щетиной; на шее недвусмысленно темнеет синяк. Небось недурно понежился ночью в чьей-то постельке — это даже Роберту в его нынешнем состоянии понятно. Интересно, в чьей именно. — Надеюсь, хорошо спалось? Роберт с удивлением осознает, что и впрямь выспался на славу. Пекло, кто бы мог подумать — до утра провалялся не на мягкой перине в собственной опочивальне, не под боком у бабенки, а в неудобном жестком кресле, больше похожем на насест. И ухом не повел, когда Цареубийца подобрался к нему едва ли не вплотную со своим кинжалом. Разумеется, это из-за вина он дрых как младенец, но отчасти еще и потому, что даже спьяну помнил — белые братья где-то рядом, они неотлучно несут караул, охраняют его покой и не позволят случиться ничему дурному. Боги, что-то он совсем размяк на старости лет.
