Даже на Войне, встречается Любовь

      Дул слегка прохладный ветерок, он колыхал небольшие цветы в этом безграничном, казалось, поле. Небо было чистым и ярко голубым, ни одного белого пушистого облака на нем не было. Обычно они проплывали медленно и спокойно, навевая чувством беззаботности. В зените светило яркое и греющее солнце, его лучи бегали по земле так и наровясь все осветить и согреть своим теплом. В белом сарафане в поле лежала девушка, скрывая свое лицо от теплых лучей, но все же поворачиваясь к солнцу. Мила чувствовала, как дует этот нежный ветерок, а на лице появляется маленькая улыбочка, ей хочется открыть глаза и снова оглянуть этот мир. И вот, она уже готова вновь ощутит порыв ветра, и увидеть яркое солнышко, что освещало мир и мгновение..... Мила открыла свои глаза, они устремились в давно знакомый белый потолок, с его многочисленным трещинами и одиноко висящей лампой. Девушка привстала, сердце спокойно билось, а взгляд плавно осматривал комнату. Вырвался тяжёлый выдох из груди, на лице повисла печаль.       — Снова.....снова всего лишь сон — Прошептала себе Мила и легла обратно на кровать. До сих пор стояла ночь, но спасибо чистому звездному небу и фонарям концлагеря, они немного освещали эту комнату.       Девушка повернулась к стенке и сильнее сжала одеяло. Вновь мысли о родном доме не покидали ее, она сильно скучала по нему. Эти сны, они приходили ей несколько раз в месяц. Словно напоминая о родных краях, однажды она очутилась на знакомой опушке леса, с мальчиком младше ее. А ещё был случай, как во сне она видела большое и чистое озеро, около него всегда было легко дышать, а грудь словно наполнялась чистотой и свободой. И сегодня, она попала на знакомое ей с детства поле, где было масса цветов, растений, и именно на нем росла самая мягкая трава. От этих воспоминаний на душе стало немного легче, вспоминать об этих днях, днях яркой свободы и чистой душе. Но.....теперь все по-другому, сейчас яркие воспоминания, лишь отрывки в ее памяти, а на душе слишком много пятен крови, не своей, чужой. Свобода? Ее тоже не было, ее держали тут, в концлагере, как какую-то верную собачку. Это бесило, даже нет, выводило из себя. Ведь, она не может жить в неволе. Это как клаустрофобия, человек боится остаться в темном, слишком узком, и маленьком для него помещении, боится его, боится что не сможет выйти, поэтому эти люди всегда в больших пространствах, там где они ощущают себя в безопасности. Тоже и тут, Мила ощущала себя, как птица, которую заперли в клетке и.....и который без сочувствия оторвали крылья. Она жила как пленник, вернее им и была. Все что у нее осталось, это вера, надежда, память и эти странные беседы. Странно, что разговоры, с самим Оберфюрером, ее главным врагом, ее ночным кошмаром, убийцей и жестоким садистом, как-то помогают ей скрасить одиночество. Они помогают ей совсем не полететь с катушек, как бы странно это сейчас не звучало. Но что греха таить, иногда ей нравилось с ним разговаривать. Все чаще их разговоры не заканчивались пожеланием смерти друг другу или же психами и нервной агрессии. Нет, диалоги с каждым разом становились все более открытыми, вернее открытыми на темы мира, души и мировоззрения. Он многое знал, хоть и видел мир очень мрачным, но всегда слушал то что говорила она, слушал ее мировоззрение, то что та считает правильным. И ведь споры были, но более спокойные. С каждым таким разговором, с такими беседами, складывалось странное ощущение, что говорят не враги, нет, говорят какие-то приятели, что давно не виделись. А ведь правда, с каждой новой беседой, разговором у них налаживалась странная связь, дружеская. Они могли сесть и тихо поиграть вдвоём в шахматы, поговорить об жизненных суетах, или же просто тихо посидеть в одной комнате вечером, и пока Вольфрам заполнял бумаги, Мила наблюдала, как за окном закат сменяется ночью и на небе выступают звёзды. Да, были те дни, когда в лагерь завозили новых пленных, или те дни, когда наступали кровавые расстрелы. Больше всего оживлялся в эти дни Оберфюрер, ему всегда не терпелось взять свой любимый револьвер и выстрелить кому-нибудь в голову. Или же просто увидеть, как медленно и в страданиях умирает человек. В общем все прелести садических наклонностей были собранные в этом человеке. Но очередной день не заставил себя ждать. И вот уже стоя в уборной, около единственного нормального не разбитого зеркала, Мила умывалась, приводя себя в порядок особенно после такого сна. Вытерев лицо, девушка посмотрела в это самое зеркало, в нем отражаясь сильная, гордая и, казалось, не пробиваемая особа. Возможно так оно все и было, но в душе по-прежнему творилось черти что, собранные мысли постоянно рассыпались об суровый мир, который противоречил сам себе. Встряхнув головой, она вновь отогнала тревожные мысли. Забрав полотенце Мила ушла из уборной надвигаясь к себе в комнату. Нужно было переодеться и идти на пост, как никак, но это ее работа. В ней были свои плюсы, благодаря ей она собирала для себя информацию и некоторые сплетни, если они были. Все же надо как-то выкручиваться, а тем временем, собравшись и взяв принадлежности для письма и листы бумаги, она отправилась на свой пост. Девушку ожидают долгие и мучительные часы, но возможно, вечер выдастся более облегченным.

***

      Часы работы, мучительные взгляды и разговоры, это так выматывает. Но вот сидя за старым и скрипучим стулом, Мила дорабатывала отчёт и оформляла списки. Наконец-то закончив свою работу аккуратно сложив все в одну стопку, у нее было время прежде чем отправиться к Оберфюреру. Девушка решила не сидеть на одном месте, а немного пройтись. Выйдя из комнаты, она пошла в сторону двора, где обычно расстреливали пленных. Закат только наступал, поэтому прогулка будет как раз кстати. Выйдя во двор, она вздохнула полной грудью, нет, запах в воздухе все ещё веял, но ночью и вечером он немного рассеивался, от чего дышать становилось легче. Прожектора уже горели во всю, от чего становилось немного не по себе, никакого личного пространства и спокойствия. Выдохнув, Мила побрела по этому двору, рассматривая его в закатном свете. Там стоял стол, за которым они считали пленных, вон там, за зданием, стояли вольеры с собаками. А тут.... Повернув голову, закат окрашивал багровыми цветами ту самую злосчастную стену. Она окрасилась оттенками крови, а голове всплыли не самые приятные воспоминания. Встряхнув головой, Мила решила уйти от стены подальше, нет, нельзя придавался воспоминаниям того дня, нет. Пройдя за зданиями, девушка шла вдоль стены, из колючей проволоки и крепким забором сетка был выше девушку где-то в раза два. И вот, уголок, зеленый уголок земельки, где редко ходили патрульные, сюда редко светили прожектора. В самом углу лежало пара завявших одуванчиков. Мила подошла ближе к этому месту, а на углах губ высветилось небольшая улыбочка.       — Привет, Ахлф, я снова пришла. — девушка наклонилась и убрала засохшую траву и положила пару новых, свежих одуванчиков. В окрестностях не росло чего-то другого, но это лучше, чем ничего.— Как ты тут? Надеюсь у тебя все хорошо, и ты счастлив. Знаешь у меня тоже есть какие-то хорошие события, почему-то беседы с Вольфрамом мне помогают, как с тобой когда-то. Но, он не способен заменить тебя, дружок. Она стояла и смотрела на могилу изредка что-то говоря ей, было приятно придти и поговорить со старым другом, даже когда выдается всего лишь пара минут. И вот, когда солнечных лучей совсем не стало видно, Мила поняла, что ей пора идти. Она в последний раз взглянула на могилу и ушла, не оборачиваясь. Изредка, когда было время, она посещала своего умершего друга и что-то да рассказывала.       Идя по знакомой и протоптанной ею тропинкой, девушка снова задумалась о своем, все ещё проходя вдоль забора. Внезапно она почувствовала, как обо что-то споткнулась, Мила не смогла сохранить равновесие, хотя и пыталась, но из-за своих попыток она полетела не вниз, а прямо на забор. Из него торчало очень много этих шипов на проволоке. И только ей могло так повезти и упасть на самый большой и острый из них, подставив руку при падении, шип разорвал кожу на руке девушки. Но не остановился на этом, пока она падала шип глубже впился в плоть разрывая ее почти ровно по вертикали руки. Наконец-то Мила смогла встать на ноги, но рука до ужасно болела, она посмотрела на свою рану. Шип не пожалел руку, эта огромная рана шла от самого запястья и до предплечья, даже немного выше. Кровь хлыстала фонтаном из руки и по всей видимости не собиралась останавливаться.       — Твою мать...— тихо выругнувшись, Мила побежала в здание, сейчас ей не хотелось вогнать какую-нибудь инфекцию в руку. Это плохо кончится.       Бегая возле зданий, она просто словно пулей вбежала в главное и направилась в уборную, надо промыть рану и остановить кровь. Войдя, нет, влетев в уборную, девушка быстро открыла кран и подставила под воду руку, рана начала неприятно щипать, но пришлось стиснуть зубы и терпеть. Вода окрашивалась в оттенки алого, смывая кровь. Как на зло с собой не было бинтов или каких-либо тряпок. Подержав так руку, кровь перестала лить ручьем, пока было время, быстрым шагом девушка пошла к себе в комнату. Она надеялась на полку в столе, если ей не изменяла память, то в ней должен быть бинт. Зайдя в комнату, Мила подошла к старому и не менее скрипучему столу. Открыв его, она начала перебирать, не столь много, но какие-то вещи. Рука неприятно болела и щипала, вызывая ужасный дискомфорт, так ещё она начала сильно опухать. Наконец-то она его нашла, небольшой маток бинта, на один раз должно хватить, а там посмотрим. Аккуратно и не спеша, девушка начала обматывать свою руку, было не удобно, однако за два года практики опыт какой-то был. Перебинтовав руки, она наконец-то выдохнула и надеялась, что в рану не попала инфекция, умереть от какой-то бациллы не очень хотелось.       Внезапно девушку словно осенило, уже было достаточно поздно, часов девять десять точно, не меньше. Уже как час назад она должна была принести отчёт Вольфраму, он снова будет кричать и ворчать, а ей и так хватило на сегодня дел и приключений. Делать нечего, взяв со стола стопку листов, Мила покинула свою камеру и направилась в кабинет Оберфюрера.       Уже поднявшись на третий этаж, она подходила к кабинету уже слыша в голове, как тот причитает. Войдя в кабинет, как обычно не постучавшись, увидела то что ожидала: Вольфрам сидел за своим столом, скрестив руки и пристально смотрел на девушку. Он явно давно ожидает ее прихода, причем слишком долго ждет. Дела парень закончил ещё часа два назад, и успел отдохнуть. Он смотрел на Милу взглядом некого презрение, а она ответила ему тем же.       — Почему так долго? — с ноткой злости спросил парень. Он не любил, когда все идёт не по порядку, ведь в нем царил истинный перфекционизм.       — Не важно, вот бумаги — сегодня она явно уже не хотела говорить, рука по-прежнему болела и вызывала неприятные покалывания по всему предплечью. Даже ранение спины не было столь болезненным. Подойдя быстро к столу она положила документы, и хотела было уйти.       — Что с рукой?— внезапно и уже спокойно спросил Оберфюрер. Его острый глаз заметил эти бинты, а тем более распухшую руку девушки.        В этот момент, все словно замедлилось. Знакомая ситуация, знакомый вопрос. Дежавю? Точно также он задал этот вопрос полтора месяца назад. Сейчас Мила спокойно может съязвить и просто уйти, снова спровоцировать крики и ругать, ссору и угрозы смерти. Только почему она этого не хочет? Почему нет этих тревожных звонков в голове и почему нет желания ударить его? Не было той привычной зверской злобы от вопроса, как была в прошлый раз. Хотелось ему сказать причину, рассказать, как поранилась об забор навещая могилку друга.. Смолчать или нет? Внутри шла дикая битва, довериться или нет. Но после одна мысль действительно смогла разогнать всю смуту. Он – враг, убивший твоих родственником, твоих подчиненных и убивающий невинных людей. Всегда надо быть начеку, любое слово, любое действие, все может обернуться не в твою пользу. Посмотрев на Вольфрама, девушка глубоко вздохнула, ведь вспомнив об их беседах, о том, как многое рассказала о своем мире, о том, как видит его и то, как он слушал ее…       — Эхх..... Поранила об забор. — с неохотой ответила она, посмотрев на руку. Возможно не стоило ему это говорить.       — М? Что ты делала возле забора? — он не хотел делать поспешных выводов, однако картина складывалась достаточно ясной.       — Хм, незачем это знать. Я просто поранилась об один из шипов проволоки и все. — Мила скрестила руки у живота, пряча правую, которую поранила об проволоку.       — Гм…..Ладно, но знай, если мне станет известно о том, что ты планируешь побег, смерти тебе не избежать — вновь холоден и бессердечен. Однако за весь этот диалог, Вольфрам почти не смотрел ей в глаза, больше на ее руку, не ужели он волнуется? Нет, бред и только, он просто раздумывал об мыслях девушки. Не хочет ли она устроить побег, если это так, то Миле знатно не поздоровится. — можешь идти. Мила вздохнула, от этого тона ей стало даже противно, она развернулась и направилась к двери, чтобы поскорее покинуть это помещение.       — Завтра сделаешь только утренний и вечерний обход. — внезапно сказал Вольфрам не поднимая глаз от документов.       — Что....?       — Повторяю, завтра сделаешь только утренний и вечерний обход, в обед можешь посидеть. И зайди к Полу, нашему медику, но знай, это в первый и последний раз. Глаза стали слегка уже от удивления, это было как-то....по-доброму? Не ужели, он заботится о ней, или это просто поблажка...       — Хорошо.... — Девушка развернулась и ушла к себе, оставляя парня одного в кабинете.       А ведь это и в правду поблажка, он мог бы ее на месте расстрелять за опоздание, но не сделал. Вольфрам признал для себя одну вещь, ему понравились беседы с этой личностью. Да она наглая, дерзкая и не умеет держать язык за зубами, но было в ней и нечто такое, что нравилось Оберфюреру, не ужели этот непоколебимый характер? Она была сильной, не смотря на свои страдания, а тем более ее мировоззрение. Оно было поистине детским, но при этом имело логику и смысл. Вольфрам решил больше не думать об этом, его ждали ещё бумаги, отчёт, взяв в руки свою ручку он начал постепенно заполнять их подписями и рассматривать требования, а также подсчёты пленных. Ночь обещает быть слегка скучной, но вновь тихой, которую он так любит.