странный. тихий. особенный.

Вопреки мнению преподавателей университета, Бэкхен не был одиноким. Его то и дело норовили подружить с однокурсниками, предлагая групповые проекты, на что Бэкхен лишь отрицательно качал головой — ему не нужны друзья. Никто не пытался завести с Бэкхеном дружбу. Общение с одногруппниками происходило лишь по надобности, когда те обращались к нему, окликая по имени и сразу переходя к делу. К нему часто обращались за помощью в учебе, а Бэкхен в свою очередь никогда не отказывал, отвечая исчерпывающими кивками головой. Он объяснял все на бумаге схематично, либо делился конспектами, так что материал почти сразу становился доступным даже самым неодаренным. Таких на курсе водилось мало, ведь специальность предполагала обилие теоретических знаний, требующих беспрерывной зубрежки, нежели математических вычислений. Странный. В стенах родной школы мальчика окрестили именно так. Со времен далекой начальной школы о его «странностях» болтали все одноклассники вплоть до дня вручения аттестатов, когда, к огромному удивлению всех присутствующих, юноша вышел на сцену за золотой медалью, красным аттестатом и особой почетной грамотой за прилежность. Почему только до вручения аттестатов? На выпускной Бэкхен не пришел. Тихий. Немного смягченная форма его школьной репутации, но уже в университете, где в принципе никому из однокурсников до его «странностей» нет дела. Однако его «хроническая молчаливость», как когда-то выразился один из студентов медицинского факультета, не осталось без внимания. И действительно, никто и никогда не слышал, как звучит его голос. Даже на лекциях он не издавал ни звука, в то время как остальные то и дело переговаривались друг с другом. Устные ответы ему заменяли рефератами на каждую пройденную тему. И, нужно сказать, его работы были уникальны и всегда значились на первых местах студенческих олимпиад. Голос Бэкхена, как сказал однажды студент уже кафедры археологии, — «ценнейшая из реликвий, раскопав которую, обретешь славу и удачу на всю оставшуюся жизнь. Так называемое восьмое чудо света». — Может он иностранец и не говорит по-корейски? — предположил как-то тот самый студент-археолог Чондэ, сидя в библиотеке над очередной исследовательской работой о процессах образования примитивных среднеазиатских древних цехов. — Да нет же! Я видел его личное дело, он урожденный кореец, — ответил куратор курса, Чунмён. Самого же Бэкхена окружает множество…звуков. Будь то стук секундной стрелки главных часов корпуса, щелчки автоматических ручек нервных студентов во время теста, шелест тетрадных листов, скрежет мела по классной доске. Нет. Бэкхен определенно не был одиноким, разве что немного отрешенным и слишком сосредоточенным. Он всегда находился наедине сам с собой, не замечая никого вокруг, так сказать — на своей волне. Он держался достаточно уверенно в окружении массы людей, хоть и не взаимодействовал с ней. Он почти всегда был увлечен рисованием каких-то незамысловатых узоров в своем альбоме, либо, наоборот — самых настоящих произведений искусства, место которым, вероятно, могло бы быть в нашумевшем Лувре наряду с «Мона Лизой» да Винчи или «Прибытием Марии Медичи» Рубенса. Бэкхен был красивым. Никто никогда не пытался оспорить этот факт, иначе, вероятнее всего, услышал бы смешок с характерным движением пальца у виска. Черты лица Бэкхена были утонченными, чем притягивали взоры как девушек, так и, не за редким исключением, юношей. Его лицо было постоянно неподвижным и отражало единственную эмоцию — покой и умиротворение, которое многие воспринимали за безразличие. Нельзя было сказать, рад он или, наоборот, чем-то расстроен. Порой можно было усомниться в том, живой он или нет, лишь только его глаза, нечасто смотревшие по сторонам или бегающие по страницам книг и тетрадей, позволяли убедиться в том, что он все же не фарфоровая кукла. Хотя даже за этими живыми глазами нельзя было разглядеть то, что скрывалось внутри. Так думали другие, никогда не имевшие возможности разглядеть Бэкхена достаточно близко. Особенный. К слову, таковым Бэкхена видели только отдельные личности, пересчитать которых можно по пальцам одной руки: родители, домработница, и Чанёль. Все пальцы загнули? И если с первыми тремя персонами в списке все очевидно, то с последним человеком дела обстоят иначе. Будучи студентом психологического факультета, Чанёль заинтересовался загадочным юношей на первом же курсе. Наблюдать за Бэкхеном намеренно не входило в планы Чанёля. Будь то по воле судьбы или случая, ему с самого начала учебного процесса довелось ежедневно видеть юношу в библиотеке, когда тот с первого дня «поселился» за самым дальним столом, теперь уже уставленным несколькими стопками толстенных книг об истории искусства и живописи. Поначалу это не вызывало никаких вопросов, так как сам Бэкхен был самым выдающимся студентом исторического факультета, несмотря на недолгое пребывание в университете. Однако его специальность вовсе не включала углубленное изучение данных предметов, как позднее выяснил Чанёль, и это лишь подогрело его интерес к юноше, что и послужило к формированию своеобразного хобби. Отныне главной целью Чанёля в библиотеке было отнюдь не чтение книг о коммуникативных барьерах в общении или нейропсихологии, а именно — наблюдение за мальчиком с лицом принца. С каждой неделей книг на столе Бэкхена становилось все меньше, а к началу нового месяца их количество вновь пополнялось, но тематика в корне менялась. В мае — многочисленные книги об архитектуре разных эпох и стилей; в апреле — история возникновения и формирования музыки, ее хронология, биографии различных композиторов и, как ни странно, целая стопка ветхих нотных сборников, что, как думал Чанёль, свидетельствовало и о музыкальной одаренности объекта его наблюдения. Бэкхен, естественно, не замечал, что за ним наблюдают. Погруженный в чтение, он не отрывал глаза от текста, лишь изредка поглядывая на часы на стене. Раз в полчаса. Отметил Чанёль. В начале мая на столе Бэкхена красовались книги по философии — «Этика» Спинозы, «Мир, как воля и представление» Шопенгауэра и «Психоанализ» Фрейда, который он оставил «на десерт». Нет, Чанёль не подходил к столу Бэкхена, чтобы посмотреть. Изучить содержание представленных книг ему удавалось, заглянув в читательский билет, который библиотекарь по рассеянности постоянно забывал вовремя убрать со своего стола. «Психоанализ». Эта тема была близка самому Чанёлю, поэтому сегодня он смотрел с особым интересом, наблюдая за реакцией Бэкхена особенно внимательно, как за реакцией друга, которому показывает любимый фильм. Чанёль не сразу заметил, что Бэкхен уже смотрел не в раскрытую книгу, а прямо, аккурат в его сторону. И хотя Пак сидел недостаточно близко, чтобы отследить, куда же конкретно был устремлен взгляд юноши, угол разворота его лица был очевиден даже с такого расстояния. Чанёль опешил. Его охватил стыд, неловкость и даже в какой-то мере страх. Он уже который час так бессовестно в открытую глазел на Бэкхена, лишь изредка обращая внимание на свои конспекты, на которых, кажется, скопился заметный слой библиотечной пыли, как в закромах книжных полок. Который месяц. Исправил себя Чанёль, и от этого замечания ему стало еще более не по себе. Он почувствовал себя преступником, следившим за жертвой исподтишка. Для полного образа ему не хватало только спланированного убийства или похищения. Бэкхен никогда ни на кого не смотрел. Чанёль достаточно долго следил за ним, чтобы понять то, что никто не был удостоен этого взгляда, ни на секунду. Он всегда смотрел под ноги, либо сквозь. Это не было чем-то из ряда вон выходящим, это было просто по-бэкхеновски. Окружающие были ему не интересны. Куда интереснее для него было все остальное, что не связано с людьми. Как, например, «Психоанализ» Фрейда, который в данный момент лежит раскрытый у парня под носом. Его правая рука, кажется, застыла в воздухе, несильно загибая уголок страницы для переворота. Как долго он смотрит? Проносится у Пака в мыслях, но ответ на этот вопрос вряд ли бы успокоил его сердце, колотившееся со скоростью заводного моторчика. Чанёль от растерянности продолжал смотреть на лицо юноши, пытаясь уловить хоть какую-нибудь эмоцию: негодование, возмущение или даже гнев за незаконную «слежку», но Бэкхен по-прежнему оставался спокоен. Вынырнув из омута собственных мыслей, Пак быстро поднялся со своего места и уверенным шагом направился к столу Бёна. И каково же было его удивление, когда Бэкхен не повел и бровью на его резкие телодвижения. Он продолжал смотреть в ту же точку на чужом столе, изредка моргая, что оказалось заметно с более близкого расстояния. Чанёля охватила паника. Что ты скажешь? Казалось, что вызубренные тысячу раз лекции по социальному взаимодействию и коммуникативным навыкам все разом вылетели из головы, оставляя за собой лишь бессмысленные обрывки, вырванные из контекста, которые даже при большом желании не смогли бы пригодиться в конкретной ситуации. Тот самый раздел об инициации беседы с незнакомыми людьми сейчас был бы как нельзя кстати. Чанёль не считает себя социально неловким, он всегда с большим удовольствием заводил новые знакомства и первый начинал разговор. Но в этот самый момент, то ли ввиду сложившейся ситуации, то ли потому, что его потенциальным собеседником оказался именно Бэкхен, юноша растерял привычную уверенность. Ему еще никогда не доводилось разглядывать Бэкхена с такого близкого расстояния — все три месяца он наблюдал издалека. Так, как наблюдают за дикими животными во время охоты. А теперь он как будто оказался на тропе в африканском сафари, где животные так и норовят забраться в экскурсионный автомобиль. Только этот дикий зверь не обращал на него внимания. Да и не зверь он вовсе. Скорее зверек. Пушистый белый кролик, которого хочется почесать за ушком и угостить морковкой. Платиновый цвет волос юноши лишь усиливает это впечатление. Бэкхен определенно красив, от макушки до кончика подбородка. Эта красота и впрямь напоминает красоту коллекционных фарфоровых кукол, которые собирала миссис Пак — мама Чанёля — и трепетно хранила их на специально предназначенной полке. — Кхм… — неловко прочистил горло Чанёль, прежде начать знакомство, — Ты Бён Бэкхен, верно? Я Пак Чанёль, приятно с тобой познакомиться, — произнес он и протянул большую ладонь для рукопожатия. Но этот жест, как и слова Пака, как будто остались незамеченными. — Эй, — уже на порядок тише, потянувшись рукой к чужому плечу. Но едва стоило пальцам ощутить мягкость хлопковой рубашки, как Бэкхен резко отпрянул в сторону, чем заставил Чанёля вздрогнуть от неожиданности. Бэкхен приподнял лицо и принялся осматривать нарушителя его спокойствия с ног до головы, но нарочито избегая зрительного контакта. — Прости, я не хотел тебя напугать. Ты, вероятно, задумался. Я лишь хотел удостовериться, что все в порядке, — сказал Пак, всматриваясь в лицо напротив. Бэкхен одобрительно кивнул и обратно уткнулся в забытого перед ним Фрейда, слегка наклонив голову набок. Чанёль же, явно не ожидавший подобной реакции, продолжал пребывать в ступоре и наблюдать. Наблюдать за легким шевелением чужих волос от дуновения вентилятора, за естественным движением диафрагмы, за едва заметным движением глаз по строчкам уже на порядок надоевшего самому Чанёлю «Психоанализа». Лекция тридцать первая. Разделение психической личности. Прошла целая вечность, прежде чем Пак вновь не решил продолжить свой монолог. — Ты…видимо, очень заинтересован в теории Фрейда, — запинаясь, произнес он и мысленно ударил себя по лбу за подобную глупость. Конечно, заинтересован, как и во многих других теориях, иначе зачем бы ему ежедневно тратить время на их изучение? Но Бэкхена это замечание ничуть не смутило. Он, будто бы, его и вовсе не услышал — слишком увлечен своим занятием. Секундная стрелка часов на стене уже третий раз миновала отметку «12», пока неловкая тишина между юношами вновь не прервалась. По инициативе Чанёля, конечно же. — Если тебе и правда интересно… Могу посоветовать тебе работы Карла Юнга, в частности «Психологию бессознательного», — и, оперевшись ладонями на стол, слегка наклонился к Бэкхену, так что его лицо оказалось прямо напротив. Бэкхен же, кажется, на секунду задержал дыхание, но, при этом, не снимая маски спокойствия со своего лица, — В единственном экземпляре в нашей библиотеке, на верхней полке самого высокого стеллажа, — шепнул Чанёль, делясь секретом. Бэкхен по-прежнему молчал и смотрел в книгу, вот только Пак не мог заметить, что юноша уже давным-давно не бегает глазами по черным строчкам из букв, а рука держит уголок страницы, не переворачивая. — Ну, я, наверное, пойду, — сказал Чанёль напоследок и, развернувшись, стремительно направился к выходу из библиотеки, едва ли притормозив, чтобы захватить по пути оставленный на стуле рюкзак. Его реплика осталась без ответа, но Пак почему-то думал, что это не последний их диалог. Монолог. Мысленно исправил себя Чанёль. Но несмотря на это безжалостное замечание он не чувствовал, что проиграл. И пусть, как подумал он, Бэкхен его не слушал, но слышал однозначно. Бэкхен слушал и, наконец, перевернул страницу. На следующий день Пак Чанёль пришел за два часа до закрытия библиотеки. Бэкхену не нужно было поднимать взгляд, чтобы различить на слух уже знакомый, хоть и едва уловимый из-за мягкого коврового покрытия, ритм шагов. «С трудностями, которые доставляет необузданность человеческой природы любому виду социального общежития, мы, наверное, должны будем и тогда еще очень долго бороться…» Спустя минуту томик Фрейда покоился на краю стола за ненадобностью, а в руках Бэкхен держал уже что-то другое. Накануне, прежде чем взять книгу в свои руки, ему пришлось совсем несладко: пыльная лестница, пыльные полки, пыльная обложка. Кругом пыль. Глубокое сожаление об отсутствии специальной респираторной или хотя бы медицинской маски сопровождало Бэкхена еще около получаса, пока ощущение раздражающе зудящей носоглотки окончательно его не покинуло. «Психология бессознательного» Чанёль, едва дошедший до своего привычного места, чуть не потерял равновесие. Бедного студента словно окатило ведром ледяной воды, посылая по всему телу холодок, сопровождающийся россыпью мелких мурашек. Его неловкие попытки завести знакомство, десятиминутное топтание на месте около бэкхеновского стола… Все это оказалось замечено, а его нелепый монолог — услышанным. Более того, Бэкхен последовал совету горе-психолога и все-таки добыл ту саму книгу Юнга, отсрочивая, наверное, собственный намеченный литературный план на несколько дней. Чанёлю, бесспорно, было очень приятно. Но что, если содержание книги не произведет на его нынешнего читателя хорошего впечатления? Сегодня он старался как можно меньше наблюдать за Бэкхеном, а заданный еще месяц назад доклад по конформности, срок сдачи которого кончался завтра, должен был лишь поспособствовать этому, но получалось из ряда вон плохо. Пак то и дело постоянно отвлекался и бросал взгляд на сидящего поодаль юношу, каждый раз отмечая для себя новые детали. Бён был невысокого роста, по расчетам — на целую голову ниже. Сейчас же, сидя за столом под высокими сводами библиотеки и в окружении массивных книжных стеллажей, он казался совсем крохотным. Эта миниатюрность была весьма очаровательной, но не лишала мужественности, да и, к тому же, Бэкхен являлся обладателем весьма широких плеч. Поразительный контраст. Время тянулось мучительно долго. Кто-то как будто нарочно перекручивал стрелки библиотечных часов в обратную сторону, отсрочивая конец рабочего дня. Наконец, подходило одиннадцать часов вечера. С каждой выключенной настольной лампой библиотека все больше погружалась во мрак, и лишь столы Бэкхена и Чанёля по-прежнему были освещены. Этого света вполне хватало для того, чтобы разглядеть печатные буквы на страницах. — Университет закрывается, просьба покинуть библиотеку, — прозвучало где-то вдалеке, разносясь эхом меж стеллажей. Чанёль поднял взгляд на Бэкхена. Юноша тихо сидел за своим столом, не шевелясь. Не слышал? Конечно, слышал. Просто на часах — без четверти одиннадцать, что означало еще законных 15 минут в запасе у студентов. На преодоление пути из библиотеки до главных ворот университета требуется около пяти, так что торопиться было некуда, пока. Чанёль неспешно собрал со стола тетради и письменные принадлежности, щелкнул выключателем и, не до конца уверенный в своих действиях, направился по уже знакомой траектории — к столу Бэкхена, который на данный момент являлся единственным источником света. — Привет, — неожиданно громко для самого себя выдал он, так что его бас разнесся по пустому помещению, — Уже поздно и…- Чанёль запнулся. — Юноши, университет закрывается, немедленно покиньте помещение, — прозвучало прямо за спиной Чанёля, на что тот резко развернулся всем телом и увидел библиотекаря. Тусклый свет от настольной лампы бликами отражался в его очках, а выражение лица было совершенно недружелюбным, как если бы прятал за спиной холодное оружие и вот-вот готов был яростно наброситься на засидевшихся допоздна студентов. Не удивительно, ведь подобный настрой, скорее всего, был вызван невозможностью закрыть библиотеку раньше положенного. Размышления о том, как бы отбиться от нападения, Чанёль решил оставить на потом. Ведь сейчас он совершенно точно ощутил движение за спиной. Бэкхен с тихим хлопком закрыл книгу, как всегда, не оставив закладки, и поднялся из-за стола. Чанёль не спешил оборачиваться, а библиотекарь оставил их, кажется, еще минуты две назад. Ножа у него за спиной, кстати, не было, а руки и вовсе находились в карманах по-домашнему растянутого кардигана. Чанёль еще какое-то время оставался стоять около стола Бэкхена даже после того, как тот выключил последний, не считая лампы на столе библиотекаря, источник света и вышел из библиотеки. «Посоветуешь что-нибудь еще?» Пак снял этот небольшой листочек со своего рюкзака уже дома, а рука в спешке выводила на обратной стороне название следующей книги, ведь его сосед и друг детства Сехун совсем скоро должен был выйти из душа. Становиться жертвой интервью или, скорее, самого настоящего допроса, совсем не хотелось. Такое их своеобразное общение продолжалось около трех недель: Чанель советовал Бэкхену книги самых различных жанров, а Бэкхен писал небольшие отзывы и благодарности на небольших листочках, теперь уже лично передавая их в руки Чанёля. Оставляя на чужом столе перед уходом, если быть точнее. Дело шло к сессии. Бесконечные тесты, семинары, параллельная подготовка к экзаменам — все это выматывало, особенно самых успешных студентов. Обессиленный, Чанёль однажды уснул прямо за своим столом в библиотеке около семи вечера, мирно склонив голову над конспектами по основами психодиагностики. Прикрою глаза на пять минут. Кажется, это была его последняя сознательная, но такая обманчивая мысль, прежде чем остатки сознания провалилось куда-то в бездну. Выбраться из этой бездны удалось лишь ощутив слабое поглаживание по голове. — Эй, проснись, — тихо произнес ранее незнакомый голос. Стоило Чанёлю нехотя приоткрыть глаза и распрямить спину, как невесомое ощущение чужой руки на макушке тут же испарилось, словно это было частью его сна. Лишь ощущение чужого присутствия за спиной доказывало ему обратное. Знакомый стол уже слился с мраком библиотеки, а это говорило об одном — нужно лишь обернуться, чтобы удостовериться в своих догадках. — Подожди, — пробормотал Чанёль слегка осипшим голосом и начал судорожно собирать помятые конспекты. Он произнес это почти на автомате, даже не надеясь на исполнение своей недо-просьбы. Но Бэкхен ждал, и это невероятно удивило, разливая трепет по грудной клетке. Они шли в тишине. И если Бэкхен со стороны выглядел — как обычно — спокойным, то с Чанёлем все было совершенно наоборот. Юноша исступленно смотрел себе под ноги, теребил ткань внутри карманов, то и дело почесывал затылок — в общем, явно нервничал. Разошлись они на крыльце главного входа: Чанёль бросил «до завтра», вместо привычного «пока», а в ответ получил маленькую записку с отзывом об очередной книге и едва различимую улыбку, вместо привычного кивка головой. Чанёль еще долго не мог заснуть, прокручивая в голове сегодняшний вечер. Бэкхен говорил с ним. Бэкхен улыбнулся ему. И эта улыбка, как думал Чанёль, была подобна северному сиянию. На следующий же день, когда часы работы университета подходили к концу, Бэкхен, собравшись, просто подошел к столу Чанёля, который увлеченно что-то выделял маркерами в тетради и явно не замечал его присутствия. Чанёль был утомлен. Накануне семинара весь выученный материал в голове превратился в густую кашу, что очень расстраивало и лишало какой-либо надежды на хотя бы удовлетворительную оценку. Пак грубо приземлил свою голову на стол и пару раз столкнулся с ним лбом, совершенно не думая о том, что вполне мог бы набить себе шишку. Лишь устало выдохнул и прикрыл глаза. Он пытался разобрать информацию по полочкам, но ее было слишком много, а свободные или хотя бы полупустые полочки в мозгу уже закончились. Библиотека закрывается через 10 минут, а Пак, кажется, потерял счет времени. Библиотекарь же, в свою очередь, давно притих. Он уже неделю не утруждал себя обходить библиотеку, выгоняя двух «повернутых на учебе» студентов, как он однажды описал одному из ночных уборщиков, не боясь, что его услышат. Бэкхен же продолжал стоять на месте, наблюдая за Чанёлем. Тот был расстроен, но сам Бён не знал, как утешить или помочь. В какой момент ему стоит вмешаться, а может и вовсе не стоит? Но вот его тонкая кисть несмело касается чужой макушки и, немного погодя, тонкие пальцы зарываются в густую темную копну волос. Только что пульсирующий звон в ушах отступил, оставляя вакуум, а Чанёль, кажется, задержал дыхание и боялся лишний раз пошевелиться и спугнуть. Воздух вновь ворвался в легкие, когда Бэкхен еле ощутимо начал массировать кожу головы, то сжимая, то разжимая кончики пальцев. — Скоро закончится, — прошептал Бэкхен, но для Чанёля этот шепот был громче любых самых отчаянных криков. По пути из библиотеки Чанёль увлеченно рассказывал Бэкхену о типологиях темперамента и характера людей, ведь после «целительного прикосновения, в благодарность за которое я готов отдать тебе всю свою стипендию» место на полочках в голове освободилось, впуская не вмещавшуюся до этого информацию. А Бэкхен слушал, изредка бросая взгляд на улыбавшегося и активно жестикулирующего Чанёля, пока тот не видел. Улыбка Чанёлю идет больше, чем шишка на лбу. Пак и сам не заметил, как полуночные променады от библиотеки до выхода из университета с Бэкхеном по левую руку встали в ряд привычных вещей. — Почему ты всегда такой молчаливый? Я уверен, тебе тоже есть, что рассказать, — с наигранным возмущением причитал Пак, на что Бэкхен пожимал плечами, смущенно улыбаясь. Но его молчание было совершенно другим и больше не было отстраненным, а Чанёль перестал считать свою болтовню монологом. Они вели диалог, пусть и в не совсем традиционном понимании этого слова. Бэкхен отвечал невербально: вопросительными взглядами, нахмуренными или приподнятыми в удивлении бровями, широко улыбаясь и по-дружески хлопая Пака по плечу. Таких случаев было всего два, кажется, но это не делало Пака менее счастливым, ведь в оба раза он вроде как очень удачно пошутил. Но однажды с шуткой он все-таки прогадал. — Ты что же, дар речи теряешь от того, какой я неотразимый? — как-то спросил Пак, совершенно несерьезно, но это шутливое предположение будто насквозь пронзило грудную клетку Бэкхена. Юноша тогда замер на месте, потеряно глядя куда-то Чанёлю в затылок и сжимая в кулаки полы клетчатой рубашки. Все тело было охвачено непонятным чувством обиды, а щеки алели от внезапно охватившего жара. Чанёль же продолжал идти вперед, мысленно усмехаясь своему остроумию и совсем не обращая внимания на резкое поднятие температуры воздуха. Или у Бэкхена была своя погода? Бэкхен всегда шел немного позади, да еще и тихо, как мышь, поэтому было трудно было сразу заметить его отсутствие. Только внезапное ощущение пространственного одиночества побудило Чанёля обернуться. Он тут же подбежал почти вплотную и обеспокоено разглядывал невиданную никогда ранее эмоцию на лице Бэкхена. Чанёль по наитию ухватил приятеля за правое плечо, чтобы в случае чего не дать ему повалиться на пол. — Тебе плохо? — звучало скорее, как утверждение, нежели вопрос, но Чанёль ждал ответа, в качестве которого Бэкхен лишь отрицательно помотал головой и стряхнул тяжелую руку с плеча, от крепкого захвата которой на чувствительной коже, вероятно, останется небольшой синяк. Он обошел Чанёля и, несильно оттолкнув плечом, стремительно зашагал вперед. Теперь привычное «до завтра» прозвучало куда-то в пустоту, когда Бён неожиданно быстро скрылся за входной дверью университета и оставил горе-психолога в недоумении и растерянности смотреть в след. Бэкхен не появлялся в университете пять дней. Пак не считал на пальцах, нет. Просто знакомый стол в библиотеке уже покрылся тонким слоем пыли, а оставленные на нем меньше недели назад книги были убраны библиотекарем на свои места. «Вернется — снова возьмет, если нужно» — услышал Пак в ответ на свои возмущенные протесты. Но Бэкхен все не возвращался. Ни через неделю, ни через две. Чанёль ждал, постоянно выискивал светлую макушку в коридорах университета на переменах и так же засиживался в библиотеке до самого закрытия, чем распалял гнев библиотекаря, которого, как позже выяснилось, зовут Лу Хань. Он закончил литературный факультет этого же университета около двух лет назад. Приехал по обмену из Китая и решил остаться. Сам он вовсе неплохой парень, и них с Чанёлем на удивление оказалось много общих тем для разговоров. Например, они как-то заговорили о том самом «невеже Бён Бэкхене», который «ни здравствуйте, ни до свидания», как описал его Лу Хань. — Куда твой друг пропал? Надоело, небось, в библиотеке торчать днями напролет, — смеялся библиотекарь, похлопывая Пака по плечу, — Или девушку нашел, — звучало уже несколько отдаленно. Сегодня в библиотеке было через чур много посетителей, почти не оставляя Ханю свободного времени: все студенты, видимо, встрепенулись накануне сессии, то и дело гоняя беднягу от стеллажа к стеллажу в поисках нужного им учебника. Девушку. Ну, конечно. Почему-то это предположение китайца показалось Чанёлю до смеха абсурдным, ведь Бэкхен, по-видимому, не особо отличался социальным навыком, а ведь с девушками все еще сложнее. Малыш Бэкхен бы попросту не справился. Усмехнувшись подобной нелепости, Чанёль вернулся к конспектам, но эта мысль то и дело постоянно всплывала ни с того ни с сего, стоило студенту уловить взглядом какую-нибудь миловидную девушку в университете. Их можно было условно разделить на три категории: те, которые пришли за знаниями; те, которые пришли за популярностью, и, напоследок — зачисленные по прихоти богатеньких родителей. Представительницы последней категории даже не появлялись в университете в течение семестра. Девушки из первой даже не смотрели в сторону мужской половины, зацикленные на образовании и дальнейшей карьере. А красавиц из второй вряд ли интересовали такие молодые люди, как Бэкхен — тихие, незаметные, непопулярные. Их по традиции привлекали парни из футбольной и баскетбольной команд с кучей поклонниц и титулов. Нет, девушку он точно не нашел. Словно в подтверждение мыслей Пака, Бэкхен вновь появился в библиотеке за день до начала сессии. Чанёль, как обычно, выделял цветными маркерами в конспектах, периодически что-то зубрил, сконцентрировано зацепившись взглядом за какую-нибудь скульптуру в углу. Будучи очень сосредоточенным, он вовсе не заметил, как пропавший без вести Бён Бэкхен с целой стопкой книг в руках подошел к своему месту. Чанёль от неожиданности поднял голову, когда со стороны уже месяц пустующего стола донесся раскатистый грохот от небрежного приземления книг на стол. Чанель не мог поверить своим глазам и уже подумал, что начал сходить с ума видеть миражи от недосыпа и постоянной зубрежки. Или просто уснул. Но даже сильный щипок за бедро не развеял, как ему казалось, иллюзию. Следовательно, образ Бэкхена — самая что ни на есть реальность, а не плод больного воображения. Покрытые учебной ржавчиной шестеренки в голове Чанёля вновь зашевелились с невероятной скоростью, обдумывая следующий ход. В их последнюю встречу Бен так внезапно убежал, что Чанёль не успел сообразить, что к чему. Неужели его невинная, на первый взгляд, шутка обидела Бэкхена настолько, что желание продолжать какое-либо общение напрочь отпало? Или же эта шутка попала в точку? Эта мысль затерялась мгновенно где-то на задворках сознания. Так или иначе, Чанёль принял решение извиниться. Он поспешно, возможно даже слишком, чтобы не передумать, встал из-за стола и направился к Бэкхену. Студент стоял к нему спиной, сортируя принесенные книги в небольшие стопки. За тот небольшой промежуток времени приближения, Чанёль отметил, что Бэкхен выглядел немного иначе, чем в их последнюю встречу: черные джинсы казались шире, а серую толстовку, которую Бэкхен надевал всего пару раз в плохую погоду, как будто увеличилось на размер. Погода сегодня, кстати говоря, была прекрасной. А Бэкхен, по всей видимости, сбросил в весе. Чанёль впервые пришел к мысли, что он ничего не знает об этом парнишке, кроме имени, факультета и его пристрастии к самообразованию. А вот Бэкхен знает о Чанёле почти всё: где тот проводил детство, как звали его хорька, почему Пак выбрал именно психологию и о том, какого цвета его новая гитара (ярко-красного, если что). Ведь Чанёль очень разговорчивый, а Бэкхен — очень внимательный к деталям и обладает прекрасной памятью. Чанёль долго рассыпался в извинениях, говоря, что ни в коем случае не хотел обидеть или насмехаться, причитал на свою бестактность и полнейшее отсутствие чувства юмора. Бедный юноша даже не успел развернуться, когда его лопаток коснулись чужие тяжелые ладони, не позволяя этого сделать. — Не поворачивайся, я еще не закончил, — тихо объяснил Пак, а затем искренне хвалил Бэкхена и указывал на все его достоинства. — Всё сказал? — вдруг спросил Бэкхен, и ладонями, что упирались в чужую спину на уровне лопаток, Чанёль почувствовал вибрацию от бархатного, немного сиплого, но оттого не менее звонкого голоса. Прозвучало слегка резко, но Бэкхен старался, как мог. Бэкхен уже обращался к Чанёлю ранее, но в оба раза тот находился в полудреме и полу-лежачем положении за своим столом, а сейчас стоял за спиной и все еще упирался горячими ладонями в чужую спину. — Куда ты пропал на целый месяц? — поинтересовался Чанёль, когда они с Бэкхеном по привычке шли из библиотеки поздно вечером. Второй не торопился отвечать, а Чанёль изначально и не надеялся на ответ. Его вопрос был скорее риторическим, но все же преследовал цель — показать, что Паку не все равно. Они шли в тишине какое-то время, прежде чем… — Ездил в Пучхон к родителям, — резко ответил Бэкхен, когда они оказались на улице. Заметно похолодало, и поднялся ветер, который заставил Чанёля растирать плечи ладонями, чтобы отогнать надоедливые мурашки, а Бэкхен, оказалось, в выборе толстовки не прогадал. Чанёля этот ответ устроил, но он не знал, стоит ли ему спрашивать что-то еще, ведь Бён, с высокой вероятностью, поскупится на ответ. Он и так был на удивление многословен сегодня, но это только радовало. В тот вечер юноши не спешили расходиться и стояли на крыльце университета около пятнадцати минут. Бэкхен аллергик — такое открытие сделал Чанёль в тот вечер, как и то, что они живут в нескольких кварталах друг от друга, но каждый раз расходились в разные стороны лишь из-за того, что Бэкхен каждый вечер заходил за шоколадным молоком в круглосуточный магазинчик через дорогу. Теперь они делали это вместе, и домой ходили вместе, и…в университет тоже ходили вместе. Просто однажды утром Бэкхен встретил Чанёля у крыльца своего дома, и совсем не заметил, как это стало повторяться каждый день. Так закончилась сессия. — Так не честно! Мы же готовились вместе, — причитал Чанёль на свою единственную четверку, вызывая улыбку у приятеля, который все предметы сдал на «отлично». Ну, не будет же Бэкхен говорить, что полноценно готовился только он, а горе-психолог бóльшую часть времени провел лежа на конспектах и едва ли не пуская на них слюнки, настолько сладким был сон. Но в моменты бодрствования Чанёля они и вправду готовились вместе, сидя за столом Бэкхена. Просто после «возвращения блудного сына», как выразился Лу Хань, Чанёль понял, что Бэкхен за весь семестр ни разу делал перерыв на перекус, хотя количество часов, проводимых в библиотеке, иногда превышало пять или шесть. На следующий день после своего открытия Пак захватил с собой двойную порцию обеда в виде риса, овощной нарезки и курицы, которую приготовил Сехун. Чанёль тогда протащил свой стул, не снимая с него рюкзака, и уверенно подсел к столу Бэкхена, не задавая вопросов, и нагло вторгаясь в чужое личное пространство. Но Бэкхен лишь вопросительно взглянул на приятеля, увидев два больших пищевых контейнера. — Я тут подумал… Не хочешь пообедать вместе? Я случайно взял две порции, — пожал плечами Чанёль, не сдерживая широкой улыбки, получая в ответ не менее открытую улыбку. — Поразительное совпадение, — еле слышно пробормотал Бэкхен, выуживая из рюкзака две баночки вишневого сока, отчего Чанёль на мгновение растерялся. Обедали они в тишине, лишь изредка обмениваясь взглядами и смущенными улыбками. Тишину как-то нарушил Лу Хань, ведь «это вам не буфет, сворачивайте скатерть самобранку», но в его замечании не ощущалось угрозы, может только небольшая усталость и полнейшее безразличие, а само замечание было, скорее, формальностью. — После плотного перекуса нужно обязательно подремать десять минут, — гордо заявил Чанёль и сложил контейнеры в рюкзак. Он тут же улегся на стол, использовав в качестве подушки какие-то две книжки, которые стащил с одной из книжных башен Бёна, но второй, кажется, только умилился подобной выходке. Прощание в последний день сессии день выдалось очень неловким для обоих юношей. Чанёль был как-то слишком молчалив и впервые за долгое время не знал, что рассказать. — Чанёль, — произнес вдруг Бэкхен и остановился, стоило знакомому крыльцу показаться за поворотом. — Да? — Чанёль уже привык к неожиданным репликам Бэкхена, но, чтобы тот его перебивал — случалось впервые и немного обеспокоило. Ты ему надоел. Бэкхен же, словно нарочно, как думал Пак, медлил с ответом. Но вся правда в том, что Бэкхен не мог правильно выразить волнующие его мысли. Он то и дело сжимал и разжимал пальцы на лямках рюкзака, отчаянно громко выдыхая с каждой попыткой вымолвить хоть слово. Он смотрит на Чанёля, ища поддержки, но тот также молчит и растеряно смотрит в ответ. — На каникулах…- сдержанно начинает Бэкхен, отводя взгляд куда-то в сторону, — библиотеку закрывают на ремонт, кажется, — конец фразы звучит совсем тихо, и Чанёль подходит ближе, чтобы не упустить что-то еще. — Да? Надо же, по-моему, она и так в хорошем состоянии, — едва дрожащим голосом отвечает Пак, все еще не улавливая нить разговора, а его предположения весьма трагичны по своему содержанию. Молчание, воцарившееся между ними, впервые за продолжительное время нагнетало. Они стояли так около двух минут, пока Чанёль не решил вежливо попрощаться и откланяться, слыша знакомое «до встречи» в ответ. Дома Чанёля ждал разобиженный Сехун, ведь они договаривались посидеть «как в старые добрые, а то ты со своей учебой забыл, как устроен джойстик». Сехун не учился в университете, он сразу после выпуска из школы стал искать подходящие его статусу предложения работы, поэтому был избавлен от тягот студенческой жизни. Чанёль долго подтрунивал над другом, что тот увязался за ним в Сеул не оттого, что здесь вакансий больше, а потому, что никак не смог бы прожить без Чанёля в родном городе. — Хоть будет, кому о тебе позаботиться. Ты же сам, наверное, и кастрюлю от сковородки не отличишь, — возмущался младший, а ведь Чанёль и правда ничего не смыслил в кулинарии, а Сехун прекрасно готовит. Чанёль не сомневался, что вскоре из его друга получится прекрасный бизнесмен, который перевернет весь рынок на триста шестьдесят градусов. Ну, а пока…. Пока они каждый вечер сидели на диване как в те самые «старые добрые», о которых так долго причитал Сехун всю сессионную неделю, и играли в уже изрядно покрывшуюся пылью приставку. Чанёль не раз интересовался, почему тот не играет один, ведь не все имеющиеся у них диски требуют наличия второго игрока, да и других друзей у него предостаточно, чтобы составить компанию. На это Сехун лишь хлопал глазами и наигранно куксился, бубня себе под нос что-то вроде «вот так обо мне думаешь, друг, а ты ведь для меня единственный», вызывая этим широкую и понимающую улыбку в ответ. Конечно, единственный. Единственный, кто мог правильно подключить их старенькую приставку. Чанёль ведь не раз предлагал скинуться на новую, более современную модель, но в ответ получал возмущенное «это раритет». — Ну куда же ты прыгаешь! — последнее, что услышал Чанёль, прежде чем на экране появилось «GAME OVER». — Да уж, — выдохнул Чанёль, откладывая в сторону джойстик. Он сделал глоток уже нагревшегося до комнатной температуры пива и слегка поморщился, — Теплое. — Дай сюда, гурман, — и, отобрав серебристую банку, сделал глоток, — И правда, теплое, — с улыбкой подтвердил Сехун и залпом опустошил остатки. — Детский алкоголизм не лечится, — усмехнулся Чанёль и кинул в младшего диванную подушку. — Ты путаешь с женским, — ответил Сехун, ловко увернувшись от «снаряда», и поставил пустую жестянку на пол. Он откинулся на спинку дивана, вдумчиво глядя куда-то в потолок, — И я уже давно не ребенок, да и женщиной никогда не был, — рассудил юноша и расслабленно прикрыл глаза, — Разве что в прошлой жизни, — закончил он и услышал громкий заливистый смех друга, едва уклонился от неконтролируемого в приступе смеха удара по плечу и сам не сдержал широкой улыбки. Прямо как в старые добрые. Вот только в «старых добрых» мысли Чанёля не были заняты светловолосым парнем, к дому которого он сломя голову бежал через неделю, одержимый совершенно безбашенной идеей. Чанёль уверенно надавил на кнопку звонка слева от двери, но, когда ему не открыли спустя минуту, сознание будто прояснилось, а былая уверенность начала сдавать обороты. О чем он вообще думал, когда заявился в чужой дом без предупреждения? Бэкхен же мог находиться где-угодно: опять уехать к родителям, сидеть в городской библиотеке, проводить время со своими друзьями. Сейчас ведь каникулы. Как глупо. Для того, чтобы полностью потерять веру в себя, Чанёлю нужно было лишь неожиданно вспомнить слова Лу Ханя — «девушку нашел». Ну, конечно. Чанёль уже было развернулся и был готов сделать шаг назад, когда за спиной раздался скрежет дверного замка. Бэкхен опасливо открывал дверь, ведь к нему нечасто приходят посетители, и даже взглянув на видео с камеры домофона, убедившись, что за дверью стоял не кто иной, как Пак Чанёль, внутри разрасталось привычное чувство тревоги и непривычное — смущения. — Чанёль? — скорее для формальности переспросил Бён, а спокойное лицо ярко контрастировало искреннему удивлению в голосе. — Скучаешь? — ухмыльнулся Чанёль, полностью отгоняя от себя прежде тяготившие мысли и протягивая все еще ничего не понимающему юноше коробку с приставкой и парой дисков, а в другой держа пакет с попкорном и сладкой газировкой. И все бы ничего, но улыбался он действительно широко, а Бэкхен так и продолжал робко выглядывать из-за двери в небольшую щель. — Ты один? — поинтересовался Бэкхен, слегка оглядываясь в поисках подвоха, но не стал дожидаться ответа, открывая и пропуская Чанёля в дом. Чанёль и сам, кажется, засомневался и стал лихорадочно озираться по сторонам. Дом был совсем небольшой, все три комнаты умещались на одном этаже, но было достаточно просторно. Чанёль удивился идеальной, почти стерильной чистоте и порядку, стены и потолок были окрашены в светлые тона, а мебель также имела цвет слоновой кости. Такое Чанёль видел, кажется, только в журналах, которые иногда находил в почтовом ящике. Бэкхен же стоял в стороне и ощущал себя довольно неловко, ведь он впервые пустил в дом кого-то, кто не был вписан в его семейное древо. Пак был в полном восторге, а огромный плазменный телевизор напротив дивана и двух кресел по бокам и вовсе лишил дара речи. Чанёль настолько увлекся созерцанием интерьера, что не заметил, как мимо него прошел Бэкхен, ставя на журнальный столик миску с принесенным попкорном и пару пустых стаканов. Позже на столике красовался хрустальный графин с морсом, который мама без предупреждения погрузила в чемодан Бэкхена, и тот чудом не разбился в стеклянной банке. У Бэкхена, как выяснилось, гастрит повышенной кислотности, и газировка в его случае напрочь противопоказана, да и самому Паку пить её не стоит, а тот и не сопротивлялся. Он и вовсе забыл, зачем пришел, пока Бэкхен не вынес из прихожей игровую приставку, которую, кстати… Так и не удалось подключить. Новомодная плазма Бэкхена не располагала нужными портами, только и всего. — Вот тебе и раритет, — разочарованно выдохнул Чанёль, сматывая шнуры. Эта ситуация казалась ему до колик в животе комичной, ведь его визит оказался совсем бессмысленным, и он теперь совсем не знал, что же предложить Бэкхену взамен. Себя? Усмехнулось подсознание, но Чанёль тут же отогнал эту несуразную мысль. Бэкхен, кстати, заинтересованно рассматривал потрепанную коробку, вертя ее в руках. — Не такой уж и раритет, — произнес он, отчего Чанёль немного вздрогнул от неожиданности и повернулся, внимательно глядя на юношу, — Семь лет. У меня есть кое-что постарше, — заключил Бэкхен и встал с корточек, направляясь в одну из комнат. Постарше? Что? Проводной телефон? Радиоприемник? Коньяк? Список догадок Чанёля пополнялся с каждой секундой отсутствия Бэкхена. Но ни один из его вариантов не был приближен к действительному объекту. Бэкхен показался в арочном проеме в гостиную и, нагнувшись, толкал руками огромную коробку перед собой. В коробке находилось не что иное, как фамильный проигрыватель виниловых пластинок 1962 года выпуска, а затем Бэкхен принес целую стопку пластинок, коллекция которых в свое время пополнялась его прадедушкой, дедушкой, отцом и теперь — самим Бэкхеном. Чанёль впервые видел что-то подобное, и думал, что эта техника пришла в негодность в далеких девяностых. Но проигрыватель работал более чем исправно, а пластинки и вовсе выглядели так, будто ими никогда не пользовались. Кроме пластинок с классической музыкой, которые, по-видимому, Бэкхен слушал чаще остальных. На вопрос Чанёля, почему тот не слушает музыку на электронных площадках, Бэкхен ловко выудил из коробки одну из пластинок и вставил в проигрыватель, и запустил, направив картридж. Чайковский — увертюра-фантазия «Ромео и Джульетта» на корешке коробки. Чанёль и раньше слышал классику, но только в рекламе какого-нибудь новенького автомобиля. Сейчас же, сопровождаясь негромким треском, послышалось звучание каких-то духовых инструментов, как позже разъяснил Бён — кларнетов и фаготов. Он, как выяснилось, хорошо разбирался в тембрах симфонических инструментов, что-то говорил о главных и побочных партиях, а Чанёль, честно говоря, не понимал ничего, но, тем не менее, увлеченно слушал и боялся лишний раз прервать. Не игру пластинки — познавательную лекцию Бэкхена. К вечеру, когда попкорн в миске давно закончился и сменился тарелкой с имбирным печеньем (которое мама Бэкхена также без предупреждения положила сыну в рюкзак), а графин с морсом опустел и теперь на столе красовались две синие чашки со слегка остывшим жасминовым чаем, Бён поменял четвертую пластинку. «Щелкунчик» Чайковского уступил место «Beatles», а Чанёль не мог оторвать взгляд от покачивавшегося в такт музыке Бэкхена. — Уже поздно, — подметил Пак, взглянув на часы, которые показывали ровно девять часов вечера. Они просидели за прослушиванием пластинок и не заметили, как на улице загорелись первые фонари. Бэкхен согласно кивнул в ответ, протирая последнюю пластинку специальной тряпочкой, прежде чем аккуратно сложить обратно в коробку. Пока хозяин дома убирал со стола остатки печенья и кружки, Чанёль предложил отнести проигрыватель обратно до комнаты, но Бэкхен лишь покачал головой, утверждая, что проигрыватель лучше смотрится в гостиной. А Чанёль для себя решил, что это причина снова нанести визит. Дома Чанёля ждал Сехун, который был не очень рад неожиданному исчезновению Пака вместе с приставкой. — Изменяешь мне? Кто он? — смеялся младший, вертя в руках сковородку, чем немного напугал соседа, который сначала поверил. На самом деле Сехун просто готовил ужин, а Чанёль по чистой случайности как раз в этот момент зашел в кухню. — Бэкхен, — ответил Пак, расслабившись и не скрывая широкой улыбки, и присел за стол. Сехун явно не ожидал такого чистосердечного признания, а свой вопрос и вовсе задал, не надеясь на ответ, — Мы учимся в одном университете, — пояснил Чанёль, увидев недоуменный взгляд друга. К удивлению Чанёля, Сехун не стал расспрашивать о мельчайших подробностях, как это обычно бывало, когда у Пака появлялся кто-то на примете. То ли Сехун не до конца понял сути сказанных Ченёлем слов, что маловероятно, то ли в его квалификацию просто-напросто не входили советы по ухаживанию за парнями, что уже гораздо ближе к истине. Сехун слыл ловеласом еще в средней школе, хотя его романтические приключения, как их в шутку называл Пак, не выходили за рамки одного свидания и категории «для детей старше трех лет». Сам Сехун оправдывался тем, что ни одна из девушек не подходила ему: слишком болтливая или молчаливая, слишком скромная или тщеславная, и список этих самых «слишком» каждый раз пополнялся. На эту излишнюю избирательность Чанёль не отказывал себе в удовольствии по-дружески подтрунивать над приятелем, говоря, что ему пора начать поиски второй половинки среди парней, если девушки его так не устраивают, и не раз получал за это кулаком в лицо. Тоже «по-дружески». На следующий день Сехун работал во вторую смену, а значит партия в приставку либо отсрочивалась на неопределенный срок, либо и вовсе не должна была состояться. Чанёль заявился к Бэкхену с гитарой за спиной, но ближе к четырем часа вечера. Дверь открылась почти сразу по звонку, пропуская внутрь, как будто все это время Бэкхен только и делал, что ждал гостя, сидя под дверью. Так оно, в принципе, и было, разве что ждал он на диване в гостиной, читая какой-то неинтересный детектив. Неинтересным этот детектив был потому, что с первых пятидесяти страниц Бэкхен разоблачил преступника, но, чтобы не бросать начатое, с каждой далее прочитанной страницей только больше убеждался в своих выводах. Увидев ту самую новую ярко-красную гитару Чанёля, Бэкхен сразу понял, почему тот не унимался, без умолку рассказывал о ней почти весь прошлый месяц и каждый раз с новыми подробностями. Гитара и впрямь была поразительной, и не только с виду. Ее звучание Бэкхен не могу для себя сравнить ни с чем, что он слышал до этого. Из всех возможных инструментов, именно гитару Бэкхен не воспринимал в качестве солирующего. Однако эта звучала иначе, и это не от яркой окраски или каких-то хитростях в устройстве. На этой гитаре играл Чанёль, и это ломало все сложившиеся ранее стереотипы. Чанёль бегло перебирал пальцами один из ноктюрнов Шопена, предназначенных, между прочим, для фортепиано, но Бэкхен даже не мог заставить себя злиться. Извлекаемые звуки рождали в нем кучу разных эмоций, но никак не гнев за такое беспардонное обращение с шедевром фортепианного наследия — Не нравится? — спросил Чанёль и остановился, увидев слегка недоуменный взгляд Бэкхена, направленный куда-то вниз. Зачем ты остановился? Хотел возразить Бён, но лишь разочарованно выдохнул, когда Чанёль отложил гитару в сторону. Воцарилась тишина, и прошло какое-то время, прежде чем Чанёль вновь взял инструмент в руки. — Слушай, — его голос звучал ниже обычного, а руки начали играть. Это была не классика. Бэкхен сразу понял это по излишне простой аккордовой фактуре и незамысловатой гармонии, но название композиции отказывалось приходить на ум. Бэкхен растеряно наблюдал за движениями рук Чанёля, пытаясь зацепиться хотя бы за что-нибудь. А Чанёль, видя эту растерянность, не нашел более простого решения, как начать подпевать знакомый текст. Бэкхен тут же узнал знаменитый хит Битлз, который они еще вчера слушали на пластинке. Голос Чанёля был намного глубже голоса Пола Маккартни, а местами, на более высоких нотах, он приобретал хрипотцу, от которой по рукам забегали мурашки. Чувствительный слух смаковал каждый обертон, а глаза сами прикрылись для большей сосредоточенности. Неожиданно я стал не тем, кем был раньше. И правда. Скажи кто-нибудь школьнику-Чанёлю, что на каникулах нужно не сидеть дома за игрой в подаренную на Рождество новенькую приставку, а гулять по городу с друзьями или заваливаться к этим же друзьям в гости (если это, конечно, не Сехун, ведь он такой же «геймер»), мальчик покрутил бы пальцем у виска, наградив этого кого-нибудь не очень лестным прозвищем — дурак. Ведь играть в приставку — самое лучшее времяпрепровождение, особенно когда температура на улице минус двадцать или… Впрочем, в любую температуру. Студент-Чанёль каждый день каникул приходил к Бэкхену, и каждый раз юноши находили новое развлечение. Например, рассматривали коллекцию образцов горных пород, количество которых перевалило отметку двести, ведь Бэкхен собирал их, кажется, с семи лет. Каждый образец имел свое название, место происхождения и историю, если Бэкхен обнаружил этот образец самостоятельно во время заграничных путешествий. Пак узнал, что его приятель много путешествовал по миру, в то время как сам Чанёль не выезжал за черту Кореи и взял с Бёна слово показать фотоальбомы. Просмотр фотоальбомов затянулся почти на все каникулы, так как их количество было совсем немаленьким. Все фотоальбомы были маркированы по годам и по местам поездки. Бэкхен несколько раз бывал в Китае, Австралии, Соединенных Штатах, Канаде, пару раз побывал в Германии и Франции, и лишь однажды — в Англии. Как объяснил Бэкхен, она показалась ему слишком серой и невзрачной, несмотря на обилие красных телефонных кабинок и туристических автобусов, и возвращаться туда совсем не хотелось. Бэкхен впервые начал что-то рассказывать сам, в подробностях описывая свои приключения, а Пак старался не задавать лишних вопросов, чтобы ненароком не отпугнуть. К слову, вопросов у него был целый вагон. Почему на всех фотографиях только природные и городские пейзажи, местные жители и развлечения, но ни одной фотографии с самим Бэкхеном? Он спросит. Когда-нибудь, но не сейчас. Сейчас Бэкхен тычет пальцем в фотографию из Пещеры Ласко и воодушевленно, с блеском в глазах рассказывает о найденных в ней артефактах, как будто сам уже много лет работает там экскурсоводом. Три недели каникул закончились как-то слишком быстро, в отличие от количества общего у Чанёля и Бэкхена. Как оказалось, оба приехали в Сеул за образованием из других городов. Оба играли на музыкальных инструментах, Бэкхен окончил музыкальную школу по классу фортепиано, а Чанёль посещал частные уроки гитары в средней школе. Оба любят собак, но у Бэкхена ни разу не было домашнего питомца, а у Чанёля — пудель Тобен, который остался с сестрой и ее мужем после поступления младшего брата в университет. Чанёль и Бэкхен родились в один год, а Бэкхен совсем неожиданно оказался старше Пака на целых полгода. — Мне теперь тебя называть тебя хёном? — смеялся Чанёль, вызывая ответную улыбку. В последнюю неделю каникул, когда все фотоальбомы были просмотрены, а температура на улице, наконец, с тридцати опустилась до заветных двадцати градусов, юноши выходили на прогулки в небольшую рощу. Большую часть времени они проводили в тишине, и даже неугомонный Чанёль замолкал, прислушиваясь к звукам природы. Однажды им удалось выследить дятла на одном из деревьев и встретить золотистого корги, хозяйка которого сидела на одной из лавочек вдоль тропинки и с разговаривала по телефону. Бэкхен тогда признался, что всегда мечтал иметь собаку именно этой породы, а Чанёль удивлялся внезапной открытости этого парня, который при первой встрече избегал зрительного, да и в целом — контакта. Библиотеку и правда закрыли на долгосрочный ремонт, как говорил Бэкхен почти месяц назад, поэтому сразу после окончания занятий юноши вместе покидали здание университета, ведь у них как раз совпадало расписание. Ну, так думал Бэкхен. Чанёль заканчивал на одну или две пары раньше и дожидался Бэкхена в буфете или, если тот уже не работал, в холле, просматривая свои конспекты, чтобы не терять время зря. Правда, раз в неделю их расписание действительно совпадало — в выходной день, то есть воскресенье, поэтому Чанёль принял считать этот небольшой обман своим маленьким секретом. Как-то Чанёль настоял на том, чтобы они обменялись номерами, ведь «вдруг ты опять уедешь к родителям, не предупредив заранее». Бэкхен тогда взглянул на Чанёля очень недоверчиво, но, увидев, насколько искренней была его улыбка, номер все-таки дал, а этим же вечером получил первое сообщение. Их переписки часто длились до глубокой ночи и прерывались лишь тогда, когда Бэкхен писал «Доброй ночи, Чанёль. Вставать через четыре часа». Чанёль ловил Бёна в кампусе на обеденном перерыве с просьбой пообедать вместе. Бэкхен лишь согласно кивал головой, приподнимая уголки губ в едва уловимой улыбке, которая сразу угасала. В университете Бэкхен по-прежнему был немногословен, либо и вовсе не разговаривал, если вокруг находились другие студенты, «свидетели», как называл их про себя Пак. Признаться честно, Чанёлю льстило то, что в его присутствии Бэкхен превращался совершенно в другого человека — общительного, улыбчивого и жизнерадостного. И хотя он так же много смущался, часто закрывался в себе и иногда сомневался в искренности приятеля, все же понемногу, но впускал того в свое личное пространство. А еще он, как и Чанёль, кажется, впервые по-настоящему влюбился.