Струны

— Геральт, постой! Откуда мне было знать, что за такую крохотную провинность, им придет в голову, — Лютик запнулся в середине очередного оправдания, чуть было не врезавшись в резко остановившегося спутника, — вздернуть меня на виселице. За всю дорогу, начиная от гнилой тюремной камеры и заканчивая каким-то узким и неуютным переулком, ведьмак не проронил ни одного слова. Как ни странно, но провинившийся стихоплет не наблюдал ни упреков, ни мрачных комментариев, ни даже привычного хмурого взгляда. Конечно, Геральт никогда не отличался особым красноречием, но это было странно даже для него. Странно и, честно говоря, немного пугающе. — Геральт, ты что, снова перебрал с зельями и теперь потерял способность говорить? Ты вообще меня слушаешь? — поэт недоуменно сложил руки на груди, сверля затылок ведьмака непонимающим взглядом. — Кстати, ты так быстро меня оттуда уволок, что я даже не успел забрать свою лютню у тюремщика! Мы должны вернуться, он же сейчас лапает ее струны своими грязными жирными пальцами, того и гляди порвет. А с ней ведь нужно нежно, как с невинной девушкой, с которой я недавно… — Лютик. — С которой я недавно встретился, правда, не слишком уверен на счет ее невинности, но… — Лютик. — Но это не важно, ведь разве можно осуждать богиню, а моя знакомая несомненно ею являлась, стоило лишь взглянуть на ее нежные бархатные… Дальнейшие разглагольствования поэта прервала звонкая затрещина, откинувшая его к грубой кирпичной стене. В глазах ненадолго потемнело, а в голове появился отвратительный звон. Лютик, одной рукой опираясь на злосчастную стену, поднес другую к горящей щеке. Несколько капель крови скатились по рассеченной скуле к подбородку. Прежде чем поэт успел как-то прокомментировать подобное отношение, сильные руки схватили его за ворот простой тюремной рубахи, что все еще была на нем, и припечатали к ненавистной кирпичной кладке. Слегка потемневшие, золотистые кошачьи глаза находились всего в нескольких сантиметрах от его собственных. Всего на секунду Геральт перестал быть Геральтом, и стал просто ведьмаком. Тем самым мрачным мясником, которого Лютик впервые встретил в прогнившем трактире. Страшно? Может быть. Лютика до чертиков пугала эта звенящая тишина и прямой жесткий взгляд, который был, вероятно, вторым оружием охотника на чудовищ после серебряного меча за спиной. Безумно хотелось пошутить, бросить какую-нибудь глупость или, на худой конец, извиниться, но все слова словно застряли в горле, не решаясь столкнуться с этими пугающими желтыми глазами. — Ты мог погибнуть, — фраза звучит сухо, но Лютик собственным затылком чувствует, каких усилий ведьмаку стоит сдерживать гнев. — Тебя бы повесили сегодня в полдень, — четко и с расстановкой произнесенные слова, — опоздай я хоть на минуту, ты бы уже болтался на одной из веревок, украшая центральную площадь. С этими словами Геральт грубо схватил барда за волосы и с силой потянул вниз, заставляя того с тихим шипением задрать голову. — Извини, я, — все же удалось выдавить из себя немного осипшему трубадуру, — это в последний раз, такого никогда больше. Охотник смотрит все так же осуждающе, но на секунду в его глазах мелькает нечто похожее на мрачное веселье. Раньше Лютик не замечал подобного взгляда, но ему отчаянно не хотелось проверять на себе то, что за ним последует. — Верно. — Ч-что? — Такого никогда больше не повторится. «Хорошо, может он уже наигрался и отпустит меня, как обычно, на все четыре стороны?» — молитвенно подумал Лютик. Стоять в таком положении не слишком то удобно, а чертов ведьмак кажется решил еще и выдрать целый клок Лютиковых волос. Запихнет их потом в какое-нибудь зелье. Эта мысль почему-то развеселила барда и его губы против воли тронула короткая усмешка. Видимо, мрачный ведьмак истолковал этот жест иначе, потому что тут же одним четким движением заломил непутевому другу руку и поволок в неизвестном Лютику направлении. Пройдя небольшое расстояние, ведьмак закинул чертыхавшегося поэта в одно из нескольких помещений старого кирпичного здания, которое, как выяснилось позже, являлось подобием гостиницы. — Черт возьми, ведьмак, ты что такое творишь?! Знаешь, я не намерен, — Лютик бы и дальше обиженно стоял к двери спиной, если бы его внимание не привлек щелкнувший в замке ключ, - Стой, т-ты чего? Ты же помнишь, что по кодексу вы можете убивать только чудовищ, да? Два широких шага и Геральт снова находится на небезопасном расстоянии. Настолько небезопасном, что бард чувствует кожей его тяжелое, больше похожее на звериное, дыхание. Охотнику требуется лишь мгновение замешательства, чтобы парой грубых движений пригвоздить опешившего поэта грудью к поверхности стола. Одной рукой перехватив скрещенные за спиной запястья, а другой крепко зажав никогда не умолкающий рот, ведьмак с каким-то мрачным удовольствием дождался момента, когда вырывающийся бард наконец-то поймет, что охотнику за чудовищами сопротивляться бесполезно. Лютик несколько раз делал попытки пнуть или укусить сорвавшегося с цепи ведьмака, но все эти попытки пресекались на корню. Руки нещадно ломило, во рту чувствовался соленый привкус кожаных охотничьих перчаток. Глупый мальчишка. Только и умеет, что оказываться не в то время не в том месте, да баллады сочинять. Ведьмак все еще не мог понять, каким образом их судьбы вообще могли пересечься. Мрачный молчаливый убийца, пропахший кровью, и голубоглазый рифмоплет, состоящий из бесконечных влюбленностей и жизнерадостной болтовни. Что же это, предназначение или нелепый просчет? Это было не столь важно. Важно, что его руки сейчас прижимают к столу перепуганного и, наконец-то, притихшего барда. С улицы доносятся смазанные обрывки звуков, но ведьмак все равно отчетливо слышит судорожное дыхание рядом. Такие тонкие запястья, красивые кисти, что, кажется, надави он чуть сильнее, и послышится хруст ломающихся костей. Геральт наконец решается вернуть поэту возможность говорить. На удивление, никаких остроумных и возмущенных реплик не последовало. — Что, и даже ничего не скажешь? Ответ, с небольшим запозданием, но все же последовал: — Если собрался меня бить, то будь готов завтра услышать балладу о том, как ведьмаки воруют детей и едят мозги утопцев. — Все кругом и так в этом уверены, так что много не потеряю. Геральт свободной рукой потянулся к поясу, простым движением высвобождая ремень из охотничьих штанов. Серебряная пряжка угрожающе брякнула. — Г-геральт, ты что там, мать твою, творишь?! — Заткнись, Лютик. Жалкие сопротивления со стороны златокудрого поэта легко пресеклись. Ведьмак без особых церемоний сдернул с бранящегося стихоплета штаны. Все бесчисленные угрозы Лютика резко затихли с первым обжигающим ударом. За ним последовали еще и еще. — Геральт, хватит! Знаешь, я, кажется, все понял, — бард сделал несколько новых попыток высвободить затекшие руки, но это только усугубило ситуацию. — А я думаю, ничего ты не понял, — слова охотника обжигали ухо, — по-моему, это твой образ жизни, постоянно вляпываться в дерьмо, а после надеяться на меня. Кошачьи глаза неотрывно следили за тем, как все новые красные полосы покрывают бледную кожу. Лютик не набрался смелости на очередную реплику, поэтому только тихо всхлипывал, роняя предательские слезы на грубую поверхность стола. — А кончится все это тем, что однажды тебя повесят на главной площади, а мне придется на это смотреть. Ведьмак с какой-то отчаянной злостью забросил ремень в угол комнаты, а после швырнул туда и самого Лютика. Седовласый охотник широким шагом быстро преодолел расстояние до двери и вынырнул наружу, сопровождаемый удивленным взглядом широко распахнутых голубых глаз.