Старый новый мир

Эд клёво жил до всего этого — выступал иногда за выпивку во всяких барах со своим рэпом, трахался с милыми барменами в туалетах и подсобках после и залегал на дно до следующего раза, когда захочется всё то дерьмо, что копится внутри, выплеснуть снова на тех, кому похуй, кто вряд ли увидит его хоть ещё один раз в своей жизни. Курил травку иногда, никогда не пускал по вене — не хотел руки портить, по праву считая их чем-то вроде искусства с тем количеством чернил, которое было у него под кожей и на ней — и жил на то, что продавал наркотики, шкерясь у себя в однушке от всего мира. Пару лет назад это было проблемой — Эд боялся каждого человека, дёргался от каждого косого взгляда полицейских. Мать не говорила ни слова, но плакала каждый раз на другом конце телефона и в другой стране, когда Эд звонил сказать, что перевёл ей денег. А потом это стало его же спасением, когда к нему стали приходить охотно, обменивая наркоту на еду, такие необходимые патроны — уже не нужна даже лицензия на оружие — и, может, изредка карты какие, нерабочие магнитолы и прочую ересь. Сейчас мама не звонит ему. Не отвечает на его звонки уже два года — телефон отключён и наверняка сломан, а сама она мертва, в последний раз позвонив ему в панике и со словами о том, что любит его. Эд тогда очень старался не заплакать ей прямо в трубку. Сейчас его телефон валяется где-то на асфальте внизу под окнами — он больше не нужен Эду. Теперь он не пишет новых текстов, не выступает. Изредка дрочит, вспоминая всех тех, кто у него был. Не толкает больше лёгкую травку школьникам — теперь они жрут чужие лёгкие и печень. Эд изредка выбирается из квартиры, на дверь которой повесил ещё несколько замков в приступе паники. Чтобы не сойти с ума пиздит ни о чем с Антоном, который спас его ещё в самом начале — иногда Эду кажется, что зря, — когда притаскивает ему очередной пакет с метом-травкой-и-еще-по-мелочи. Часто просит поискать ему книг каких-нибудь в следующую вылазку Антона за границу города и иногда, очень-очень редко целуется с ним под кайфом, чтобы не сдохнуть от одиночества, показывает и рассказывает Антону о своих татуировках, смеётся с его тупых шуток, но никогда не заходит дальше. Но всегда уходит раньше, чем что-то может произойти. А сейчас думает — зря, наверное. Сейчас думает — стоило хотя бы раз остаться у него на ночь, пока тошнота подступает к горлу комом и волнение царапает где-то в кишках. *** Эд никогда не считал себя религиозным фанатиком – всецело на правах человека, у которого красуется татуировка «666» на мочке уха. До того, как повсеместно ебнул вирус, он не ходил в церковь и не держал свечку, предпочитая по воскресеньям ловить приходы и смотреть до жути ебанутый артхаус — куда веселее. Но сейчас Эду очень хочется помолиться какому-нибудь богу. Выдуманному и не существующему ни в одной религии этого мира, если это спасёт сейчас его жизнь. Напротив него стоит парень, внешне напоминающий Кена, которого Эд лет в десять ещё раздевал ради интереса. Но с парой отличий – пиздатого загара не было, была нездоровая бледность, граничащая с серотью кожи трупов, и один лишь здоровый глаз. На правом — бельмо, затягивающее зрачок и радужку почти полностью. Рукав куртки оборван, и Эд видит уже начинающий гноиться укус у него на руке. Точно заражён. Возможно, совсем недавно — Эд не замечает гнили на коже и чернеющих губ. Пистолета у него с собой нет, никакого другого оружия – тоже. Под ногами даже не валяется ни одного приличного булыжника, чтобы ударить и свалить поскорее. В изолированной части города, куда кучкой сбились все выжившие, всегда было относительно спокойно – зомби по периметру просто-напросто отстреливают, не пуская внутрь и горами сжигая их трупы-теперь-наверное-точно на кладбище, чтобы не восстали вновь. Эд сам недавно ходил к границе, чтобы оценить масштаб пиздеца за ней — там был почти что ад, не хватало только красного неба над головой и пепла в воздухе. Там зомби вытаскивали из машин тех, кто мечтал уехать подальше, туда, до куда вирус ещё не успел добраться, кто мечтал получить ещё один шанс на короткую, но прежнюю жизнь. Их жрали, оставляя валяться на дороге разве что кости и сухожилия. Эд помнит ту картину слишком явно и слишком боится, что сейчас это повторится с ним, прямо здесь, где до спасения в стенах собственного дома всего пару сотен метров. Но тело парализует будто, оно отказывается двигаться, и все, что он может — машинально и почти на грани истерики отметить то, насколько неудавшийся пока мертвяк напротив него красивый, со своими этими зубами белыми, которые он обнажает, кажется, в попытке сказать что-то, серёжкой в ухе (вот пидор) и побитым видом. Парень не пытается наброситься на него, возможно, тормознутый какой просто — решает Эд, не спеша расслабляться (куда там, если его еле ноги держат), но инстинкт самосохранения продолжает работать из рук вон плохо, и Эд стоит так же по-идиотски, не двигаясь, склонив голову набок, и пытается понять — убьют его сегодня или нет. ‒ П-п… «Пиздец тебе?», – прикидывает в голове Эд его возможную фразу и лишь надеется, что сможет вовремя подойти ближе к стене дома, где около заваленного мусором входа в какой-то ебейший салон красоты валяется обломок железной трубы, который он успевает приметить за то время, что парень пытается откашляться — вместо хрипов из глотки у него кровь, которую он схаркивает на асфальт. Эд не убьёт его и вряд ли даже покалечит — ему в какой-то степени даже жаль пацана, которому на вид всего лет двадцать пять, — но жить ему сейчас хочется слишком сильно. Пусть и среди разъебанных руин старой жизни. Хотя бы так. Но фраза его вводит в ступор, в ахуй по-эдовски: ‒ Помоги мне. Эд улыбается ему нервно, переспрашивает: – Че? — Пожалуйста, — на выдохе, хрипло так. Он Эду здоровой рукой указывает на укус, ясно понимая, кажется, в каком положении он находится — заражённый среди людей, которые пристрелят его почти сразу же, как увидят. Эд поступил бы так же, не сомневаясь (может, совсем на долю секунды задумавшись), будь у него оружие и нервная система покрепче — своя жизнь дороже. Парень дальше говорит чётко, несмотря на свой дрожащий голос, не делает лишних движений, смотря на Эда словно щенок побитый,едва ли не складывая брови домиком. Эд хмурится на каждое его дальнейшее слово, не доверяет совсем, но понимает, видит, что он нормальный ещё, разглядывает его без стеснения почти (нехуй потому что быть таким даже на грани смерти), и в голову закрадывается мерзкая, не дающая ему жить нормально жалость к красавчикам. – Я ещё могу стать нормальным обратно, правда, – начинает объяснять. — Я подыхать пиздец как не хочу. Я... не понял сначала, что он заражённым был, честно. Он таскал воду, еду и был абсолютно нормальным, помог хоть какое-то убежище найти нам, если так, правда, можно контуру десять на десять метров над магазином назвать. Он был нормальным, правда. А потом есть перестал, смотрел странно, я и подумал, что с ним не так что-то. А потом он мне в руку вцепился зубами, соображал ещё что-то, извинялся, но я свалил оттуда сразу. Думал, может обойдётся все, но второй день уже — и ты видишь, что со мной, — он улыбается грустно, и Эду даже кажется, что он видит слезы в единственно целом глазу. — Я знаю, что можно как-то убить вирус внутри. Пока он не убил меня самого. Мне рассказывали. И о тебе тоже рассказывали, совсем немного, достаточно. Давно ещё. Но не бросай меня, а? Эд? Он на пробу называет имя, и Эд кивает ему в ответ заторможенно. Парень прижимает руку раненную к животу, стоит весь в грязи и блевотной жиже дорог, где разлагаются трупы, и смотрит на него с самым печальным выражением лица на свете. Смотрит единственным целым глазом, голубым, блять, таким при смеркающемся небе. Уставше так, выражая всю мировую заебанность в одном своём взгляде. И Эд сдается. Подыхать не хотелось. Эду не хочется, чтобы его свои же сожгли ко всем херам – ничего личного, мол, жить все хотят, но бросать его, что удивительно, совсем не хочется тоже. Эд смотрит на вид его побитый, на вымученную улыбку с белыми-белыми клыками из-под верхней губы, на то, как он смотрит слегка (очень сильно) умоляюще и жалко. Эд принимает самое отвратительное решение в своей жизни. Берёт его за руку грязную брезгливо и тащит к многоэтажке в метрах ста отсюда, где живёт сам. Всю дорогу до неё он оглядывается опасливо, твердит Егору – Эд выпытывает его имя почти сразу, – что верит ему слабо, но «похуй, пляшем» – его девиз по жизни, а мозгов нет в голове от рождения, поэтому удачу пытать с этим делом Егору не стоит точно. Иначе Эд разочаруется в его симпатичной мордашке очень сильно – это он уже говорит сам себе, не произнося вслух. *** Чуть позже, когда Эд впинывает его в свою квартиру и боязливо закрывает дверь, Егор, кажется, начинает чувствовать себя в относительной безопасности и потому Эд знает теперь, такое ощущение, все подробности из его жизни. И плюсом узнает, что неудавшийся рэпер здесь не он один. И даже немного завидует сценическому псевдониму Егора – свой-то Эд спиздил из мультика, который решил включить на отходняках, о чём и рассказывает ему в ответ, не ты, мол, один здесь такой. Крид — как раньше сам себя называл по типа-творческому, выступая во всяких пабах с пацанским рэпом про любовь. А сейчас не для кого и незачем — сейчас выжить хотя бы, и только потом думать о том, как пиздато на бит ляжет история его чудо-спасения. «Егор Крид» – звучит очень пиздато, решает Эд. Ему только и остаётся, что слушать дальше – цепочку событий он теряет быстро, но принимает Егоров пиздеж за развлечение, потому что ничего иного нет. Фильмов на дисках у него не осталось – при первом же случае выменял все на бухло, которого было уже не достать, чтобы не ебнуться в самом начале от осознания того, что его реальность теперь – бюджетная версия «Зомбилэнда», с которого он уссывался ещё пару лет назад. Книги и те пошли на растопку огня зимой, чтобы не сдохнуть от холода. Больше ничего не осталось – с наркотиков сам Эд слез быстро, понимая, что куда выгоднее толкать их совсем отчаявшимся за жратву, как никогда нужные патроны и изредка оружие, когда собственное старое ломалось об голову мертвяка из-за пустой обоймы и слишком острого желания пожить ещё чуть-чуть. Эд промывает ему укус как может и сходу заливает почти всей бутылочкой перекиси. Как будто это может помочь. Отмечает про себя, что у Егора голос пиздец красивый и даже не просит, чтобы он замолчал хотя бы на ебаную секунду – просто кивает ему в ответ, изредка посмеиваясь, слушает о том, как Егор на эмоциях после концерта ебнул себе татуировку на груди и говорит ему, Эду: — Ща покажу даже, смотри, — он вырывает свою руку у Эда, замотанную теперь по локоть практически в бинт, смотрит благодарно ему в глаза пару секунд, но потом опять взгляд отводит и принимается стягивать футболку (как не сдох от обморожения ещё раньше-то), тыкая пальцем себе в грудь, где набита кривая надпись, которую прочитать не удаётся, какой-то ебучий кристалл чуть ниже ключиц и недобитое грязное нечто в виде, кажется, кирпичной стены – Егор объясняет, что татуировщика сожрали прежде. Да и деньги, в общем-то, закончились. Эд искренне сочувствует ему, но только ржёт в ответ: — Братан, да у меня на одном ебле побольше будет. Егор даже со стула встаёт, на который его Эд усадил, и тыкает бесцеремонно ему пальцем в переносицу, где татуировка, спрашивая: — А это че значит? — Мне похуй. — Тебе похуй, что ты на лице набил, Эдик? – Егор удивляется так искренне, что огромных сил Эду стоит не начать умилённо улыбаться ему в ответ, как идиот, – обычно его общение с людьми сводится до необходимого минимума и контрольного «иди нахуй, шо приебался», если надо. Но Егор, кажется, случай абсолютно другой, и за Эдову жизнь в наступившем вдруг апокалипсисе – первый. — Мне похуй в принципе — там написано, мой хороший, – объясняет Эд, всё-таки улыбаясь ему, потому что невозможно не. — Очень удобно, — смеётся Егор, и Эд начинает смеяться ему в ответ (опять, блять), думая, что кукуха всё-таки поехала окончательно. Они пиздят о татуировках ещё примерно вечность – Егор показывает ему парочку на своих руках (говорит, что, конечно, хочет забить чуть ли не полностью, но сейчас это вряд ли выполнимо), а Эд рассказывает о супер-тайном смысле своих и обещает даже как-нибудь показать те, что находятся где-то на грани между ебанутыми и интимными. Но, когда уже темнеет за окном окончательно, Эд всё-таки заставляет Егора нацепить свою толстовку, отрывая её от сердца, просит завалить ебучку ненадолго и очень пытается думать о том, что им дальше всё-таки делать с этим: Эд был всеми руками за сомнительные авантюры, особенно если все они будут проходить отныне в компании с красивыми красавчиками, но не был уверен, что его энтузиазм разделит хоть кто-то ещё. Эд знает, где достать это Егорово «противоядие» – всяких экспериментальных сывороток и таблеток – учёные ещё пытались что-то сделать, пока не передохли все сами, сожрав друг друга – навалом было в отчасти разъебанной лаборатории за границей, куда никто не лез из-за бессмысленности идиотского самопожертвования ради пары десятков мертвяков из миллионов. О ней Эд узнал как-то давно и, конечно, исключительно по секрету от накуренного Антона – он регулярно выбирается за границу, получая по-идиотски огромное удовольствие от убийства тех, кто уже мёртв. Зато он постоянно пригоняет Эду патроны, спизженные с трупов, в обмен на травку и иногда по чистой и большой дружбе, и Эду в общем-то плевать, как и что Антон там делает. Но до границы надо ещё добраться так, чтобы Егора не пристрелили, и после — чтобы не сожрали Эда. Эд горазд на отвратительные и неправильные решения в своей жизни, и, замечая жалостливый взгляд Егора, треплет его по волосам слегка и пытается успокоить: – Вылечим, не ссы, принцесса, – с поддержкой у него всегда было не очень. Проебано. *** Эд заставляет сходить его в душ – грязный пиздец, потому что, – кормит его почти насильно остатками каких-то консервов и, не повторяя ошибок (за день с Егором уже слишком много), берёт с собой пистолет на всякий случай и уходит к единственному не разграбленному до конца ещё магазину поблизости. Егора он запирает в квартире, понимая, конечно, что если он вдруг решит свалить, то самому же Эду будет куда легче, но голос разума он, конечно, не слушает – Эд нелогичный и пизданутый на голову, и ему хочется Егору помочь. Среди всего хлама и погрома в магазинах он находит максимально закрытые и тёплые вещи – в конце октября холодно, и только заболеть Егору ещё не хватает, думает Эд, закидывая их в рюкзак к идиотской повязке пирата из «Детского мира» — на всякий случай, — уже давно, кажется, просроченным цветным линзам и отвратным консервам, которые, такое ощущение, на случай апокалипсиса и делались. Но жрать что-то надо и выбирать не приходится – иначе сдохнут от голода оба куда раньше. Эд чуть ли не выдыхает облегчённо, когда возвращается назад и видит Егора почти сразу – он поворачивается на звук открывающейся двери и шагов, и Эд достаёт из рюкзака одежду, кидая её Егору, чтобы он переоделся наконец, и сваливает искать заначку с оружием и патронами под тихое: – Спасибо, Эдик. В последний раз, Эд уверен совершенно точно, его называла так мама лет в десять, наверное, и он ловит приступ ностальгии по былым временам – отлегло почти, но грустной улыбки Эд сдержать не может. Позже он чуть ли не сам пихает свои пальцы Егору в глаза в попытке помочь надеть линзы. Егор сопротивляется, отбивается от него и просит надеть хотя бы одну, а не две – глаза пиздец сильно слезятся и краснеют. Но Эд не готов рисковать в такой мелочи и заставляет надеть обе, пытаясь успокоить его после тем, что может научить играть его в покер сегодня – мотивация так себе, но это всё, что он, по сути, умеет. – Горжусь тобой, – кивает Эд, хлопая его по плечу в попытке подбодрить. Но при свете становится ясно — совсем не скрывает бельмо на глазу, который вовсе покраснел и не переставал слезиться. Эду остаётся только вздохнуть и под собственное тихое: «хуйня, вынимай давай» отдать ему повязку, чтобы спрятать повреждённый глаз хоть как-то. — Красавчик, — резюмирует Эд и по просьбе Егора всё-таки находит карты, немного потрёпанные и в крови, которая никак не оттиралась, но выбирать не приходилось – уже роскошь. Всю оставшуюся ночь он пытается научить играть Егора в покер – затея откровенно отвратительная, потому что он тупит примерно так же, как сам Эд, и играть становится невозможно, и ближе к рассвету они переходят к очку – жаль, конечно, что не Егора, но он сам шутит несмешные шутки о том, что на кон готов поставить своё собственное, и Эд его за это уже обожает, быть может, даже сильнее, чем нужно. Сам себя Эд пытается оправдать тем, что слишком сильно любит тупые шутки. А ещё очень, блять, сильно пытается не залипать на Егора, пока он старательно прячет карты от Эда и хитро улыбается, прося ещё карт – при минимальном освещении Егор выглядит как будто нормальным. Как будто тем, с кем Эд с радостью бы пососался при других обстоятельствах без угрозы для собственной жизни. Но перед ним на полу сейчас сидит почти-зомби, а он сам – почти-альтруист с очень странной системой ценностей, который в очко всё-таки проебывает. Обидно. Больше никаких занятий они не находят – разве что в прятки играть или слова какие-нибудь, но обоим под тридцать лет и Эд решает, что в своей жизни этого уровня долбоебизма ещё не достиг, поэтому тащит уже собранного Егора из дома уже на рассвете, когда становится едва ли теплее, но зато видно хоть что-то. Раз десять он повторяет Егору, что, возможно, ничего не получится в принципе. Что, возможно, их сожрут сразу же после границы, или Егор – Эда, если они не успеют. И что, возможно, ничего в итоге не получится, Егор станет мертвяком окончательно, а Эду придётся пустить в него пару пуль и после этого сжечь, чтобы наверняка. Егор согласно кивает на все его слова, непривычно серьёзно говорит о том, что готов на любой исход, лишь бы попытаться, ещё раз пятьдесят говорит Эду «спасибо-спасибо-спасибо» и уже сам тянет его за руку на улицу под рассказ о том, как впервые переспал со своим фанатом и как бегал от него всё время потом, и Эд немного разжимает булки от привычности образа Егора сейчас – тупого, абсолютно идиотского, вечно пиздлявого, но успокаивающего в момент, когда понимаешь, что где-то на горизонте появляется большой шанс сдохнуть в ближайшие дни. Но ему удивительно спокойно сейчас идти под руку со своим возможным убийцей и слушать о том, что эх-были-золотые-времена. Проебано. *** До черты города им идти всего километров семь, может, девять, но Эд от непривычной нагрузки (до этого он шатался только в центре города и иногда заглядывал к Антону, который, в общем-то, особо никогда не шкерился и около центра обосновал такое себе убежище) сдыхает ещё где-то на половине пути, и Егор полностью поддерживает его своим тяжёлым дыханием и взмокшей чёлкой на лбу – Эду тяжело даже думать, но сходства Егора с мокрым котёнком он не может не отметить всё равно. Просто так. На окраине уже они видят магазин и решают поискать еды и воды на всякий случай, вдруг повезёт. Егор разбивает проржавевший замок на дверях «Пятёрочки» булыжником и минут с пятнадцать они просто лежат на грязном полу с полнейшим нежеланием двигаться в принципе. Но через время Эд остаётся лежать один, осознавая бренность бытия и этой идеи помочь бедному-несчастному-но-бля-красивому Егору, который встаёт бодро и уносится искать хоть что-то съедобное – консервы он отказывается воспринимать тоже, и Эд чувствует себя так, будто нашёл потерянного лет шестнадцать назад брата, но это уже походит на инцест и он просто закрывает глаза пытаясь окончательно выровнять дыхание и надеясь, что Егор не найдёт ничего кроме фастфуда и воды – что-то больше и тяжелее на собственном горбу Эд тащить не хочет. Но стоит расслабиться опять – и Егор возвращается, ложится рядом на пол опять и бортует его плечом, тыкая в лицо какой-то херней. – Смотри, это ты. Приходится открывать глаза. Эд берёт Егора за запястье и отводит его руку от своего лица, чтобы нормально рассмотреть, что там такое «это ты». Всё оказывается до банального дебильно, но Эд ржёт истерически всё равно: – С хуя ли я утка? Егор пожимает плечами. – Ну ты же Скруджем был. И она на тебя похожа, лицом особенно, губы большие и глаза. И крякает она тоже классно, смотри, – повторяет он, сжимая утку пальцами так, что она крякает удушенно, и Эду становится её почти жаль.  – Попробуешь крякнуть, Эдик? – Это типа комплимент был такой? – Эд цепляется за главное. – Да. – Спасибо, хули. Какой же этот Егор ебанутый, все-таки, думает Эд. Но следом всё равно: – Кря. – Спасибо. – Пожалуйста. Проебано. *** Эд сопротивляется очень долго, но уточку с собой они всё-таки берут – Егор крякает ею в ответ на любое слово Эда, и ему даже почти смешно от этого. Если бы не перекошенное от боли лицо Егора (он старается этого не показывать, отворачиваясь или пряча лицо в воротник), Эд складывался бы пополам каждый раз и улыбался как идиот хотя бы из-за того, что Егор запомнил такую мелочь о нём. У того сквозь бинты проступает гной вперемешку с кровью уже, но заменить и обработать совершенно нечем, и приходится терпеть, а Эду — не обращать внимания на Егоров тихий скулёж время от времени: в зомбиапокалипсисе жалеть кого-то, кроме себя, очень тяжело. Но у него получается очень хорошо. На бледнеющую все сильнее кожу с каждым днем он давно не смотрит, и надеется только на то, что Егор, идущий с ним сейчас практически за руку, — так и останется единственным мертвяком, подобравшимся к нему так близко. Они вышли за границу города уже пару дней как, и почти-трупный запах Егора почти скрывает живой — Эда, и он не может не быть благодарным за это — его пока ещё не сожрали. А зомби вокруг и вправду много — Антон не врал, думает Эд. Он не знает, сколько шагов до спасения Егора — может, он вколет ему лекарство в задницу уже через день, может, Егор сожрёт его через семь. Он не знает. Не хочет даже прикидывать, чем может всё это закончиться. Эд знает то место лишь по ориентирам — здание огромное, но двухэтажное всего, куча машин рядом и едва запомнившийся адрес. Идти — куда-то на север. Зомби — конечно, избегать и отстреливать. План, обрисованный Антоном, прост до охуевания — но рядом с ним уже стоит наполовину мертвяк. Они тащатся по открытой местности почти всё время — Егор тыкает в каждый магазин с предложением зайти, а Эд закатывает глаза в ответ примерно постоянно, до того момента, пока Егор не достаёт эту ебучую утку снова. Безоговорочная победа. Эд сдаётся и дальше просто игнорирует его. Небо над головой темнеет и холодно становится так, что Эду приходится (не без собственного желания) обнять Егора. Пока ещё тёплого. Подошва дробит редкие кости под ногами, давит бычки и сминает упаковки хер-пойми чего. Взгляд почти не цепляется за разорванные тела, изредка прикрытые хоть чем-то — небольшая дань уважения и выражение скорби от тех, кто не в силах сделать хоть что-то ещё. В голове больше — почти — не появляется мыслей о том, что он один в один видит свое будущее. Егор рядом идёт хмурый, губы часто облизывает от жажды, но им нужно экономить воду. Эду хочется пошутить, что светит не солнце, садящееся за горизонт, а Егор рядом с ним, но он вовремя затыкается, послушно захлопывает рот, стукая зубами, когда Егор выстукивает пальцами по своему бедру ритм песни и начинает шагать под него — Эд неосознанно подстраивается и берёт его за руку, поднимая сцепленные вверх, когда Егор разворачивается резко и смеётся: — Ну прям герои из песни. Типа возьми меня за руку и раскрути. А после Эд сцепляет ладони на животе Егора, прижимая его к себе, чтобы не упасть обоим, и шепчет ему на ухо задумчиво: — Я в душе не ебу, что это за песня. — Я и не надеялся, — смеётся Егор. — Это же не пацанский рэп. — Это ты сейчас типа камень в свой же огород кинул? Егор недолго молчит, а потом коротко отвечает: — Отстань. Эд смеётся ему в ответ, но руки Егора не отпускает. Знает он эту песню. Зря он, что ли, в детстве себе всю комнату обвешивал плакатами Мэрлина Мэнсона. На окраине кроме редких продуктовых они натыкаются на торговые центры. В основном всего лишь полуподвальные помещения, скрывающиеся за громким названием и обломками сломанных ограждений, с единственным внутри магазином белорусской в кавычках модной одежды. Но Егор не позволяет Эду пройти мимо, когда видит трехэтажный торговый центр недалеко от дороги — Эд прикидывает, что сейчас они, должно быть, где-то совсем на окраине конечных станций метро, раз так. Он думает, что поискать еды и воды не будет лишним совсем. Тёплую одежду, впрочем, тоже — околеть от холода не хочется. Эд позволяет затащить себя внутрь и достаёт сразу пистолет — внутри темно, пространства много и людей наверняка много тоже: всё то, что любят зомби. Практически, блять, рассадник для заразы. Свет пробивается только через стеклянный потолок, но на первом из трех этаже помогает это не то чтобы сильно, от слова «блять, вообще, нихуя», и Эд сразу же спотыкается, ударяясь о колонну головой, стоящую позади него. — С-сука, — шипит Эд, растирая ладонью ушибленный затылок. Миленько. Лишь бы не наткнуться в темноте на зомби — эффект неожиданности работает сейчас против них, и сдохнуть здесь реально более чем. Эд сразу же лезет в рюкзак за фонариком, надеясь отыскать здесь ещё и батарейки для него — свет от него уже тусклый настолько, что выключится он вот-вот. В подземках сейчас наверняка хуже, думает Эд, когда в окне замечает заваленный спуск в переход. Там толпа людей до сих пор, вот только мёртвых теперь. Они вечность вынуждены топтать ногами тех, кого уже сожрали, в невозможности выбраться наружу: проходы наспех завалены в панике, а выходы перекрыты. Эд сам знает, он видел всё это — когда едешь домой в вечерней толкучке, мечтая наконец оказаться в кровати, последнее, чего ждёшь — новость о том, что информация об эпидемии — нихуя не фейк, и вот-вот в вагон метро ворвется зараженный. Эд был там, напуганный, в дикой панике, спасенный по счастливой случайности незнакомцем, который за шкирку вытащил его оттуда, успокаивая Эда снаружи сигаретами и словами о том, что дома у него лежит оружие, а мозги в порядок после армии и службы так и не пришли — похуй, мол, прорвёмся. Так с Антоном и познакомился. Тогда в редких разговорах и панической рефлексии прошло недели две — Эд жил у Антона, незнакомого, блять, человека, до смерти боясь подойти даже к открытому окну, и остатками травы, запрятанной в куртке, пытаясь успокоить Антона, когда он начинал вспоминать о безликом для Эда Арсении, которого Антон «любил, блять, так, что при одном взгляде иногда дыхание перехватывало, представляешь?». И которого спасти не смог — просто оказался в неудачное время в неудачном месте. Эд ещё тогда понимал, что он сам всего лишь попытка Антона загладить вину перед самим собой, но его всё устраивало. От воспоминаний, в какой-то мере даже не своих, передергивает, и Эд трясёт головой, стараясь отвлечься — совершенно не к месту сейчас всё это. Егор пихает его в плечо, привлекая внимание, и Эд ему пиздец как благодарен в этот момент. — Че такое? — Смотри, — Егор тыкает пальцем куда-то в сторону, указывая на вывеску магазина, еле-еле, но ещё горящую подсветкой. — Там верхняя одежда должна продаваться, вроде как. Куртки всякие. Давай зайдём? — Давай шубу найдём тебе пиздатую, — смеётся Эд и сам тащит Егора к дверям магазина, тот и не сопротивляется. Егор меряет кучу шапок, абсолютно точно похожих на гандоны, и обижается, когда Эд говорит об этом вслух. Шубу они так и не находят ни на вешалках, ни на небольшом складе — Егор только суёт Эду в руки дублёнку ободранную со словами «смотри какая, ты будешь похож в ней на сутенера, вон зеркало — иди меряй». Дублёнку оставляют. На полках продуктового на нулевом этаже ища хоть что-то съедобное, Егор вслух поражается чересчур наигранно тому, что Эд не читал и толком не смотрел «Гарри Поттера», рассказывая о том, что Северус Снейп едва ли не самый положительный персонаж из всех, а Рон не заслужил Гермиону; Эд в ответ жалеет, что в своё время Егор не успел сходить в кино на «Голодные игры» и не знает о том, насколько в первом фильме сцена с парадом трибутов огненная — в прямом смысле; Егор рассказывает ему про любимые мемы с волками, и Эд в ответ кидает что-то вроде «лучше иметь друга, чем друг друга» — единственное, что он запомнил, и Егор, кажется, готов в этот момент признаться ему в любви; Эд эмоционально пытается доказать Егору недооцененность пацанских пабликов и цитат оттуда, а он согласен и так с ним, вспоминая свои, взятые оттуда, лет в пятнадцать, когда только начинал заниматься музыкой. Но в ответ только очень многозначительно выдавливает себе в рот детскую пюрешку из пакетика, наблюдая за тем, как Эд в темноте пытается поменять батарейки в фонарике — нашёл всё-таки, и делится невъебенно важной информацией: — А я Булаткин, кстати. Эд уже знает, как будет его называть. В конце они чуть не дерутся, когда Эд узнает, что Егор всегда был на стороне Ульфрика и вообще считает, что империя сосёт и Скайрим для нордов. Но любовь к его идиотской улыбке побеждает — ему он может простить даже это, понимая это, когда видит тёмные пятна крови на кафеле под ногами, вспоминая, в какой ситуации они, и возвращаясь в реальность. Разлагающиеся тела — худшее, что можно было увидеть здесь. Не повезло бы куда больше, если бы они наткнулись на мертвяка, но Эд отшатывается всё равно, едва останавливая себя от того, чтобы закрыть Егору ладонью глаза. Глаз. В метре от них почти выпотрошенный труп. — Пойдём отсюда нахрен, булка, вряд ли его не захотят дожрать. — Я, например? — Егор то ли шутить пытается, то ли принять факт собственного заражения, но Эд только мотает головой и быстро шагает на выход, понимая, что если здесь и остались зомби — все сползутся сюда, учуяв запах крови, и тогда придётся несладко. Ночуют они в «Спортмастере» на последнем этаже в палатке вместе. Эд предлагает как в детстве под чипсы рассказывать друг другу (не) страшные истории, подсвечивая лицо снизу фонариком, пытаясь разрядить обстановку, но вариант Егора просто поесть и лечь спать принимает куда охотнее. Эд обнимает его крепко, предупреждая, что не отпустит, если Егор решит съебаться на ночь, пусть и ради безопасности — Эд не верит в то, что Егор действительно может причинить ему вред. И не то чтобы было очень холодно ночью, но во сне Эд прижимает Егора к себе ещё крепче, пытаясь согреть его холодные руки в своих — принять факт того, что это не лишь из-за плохой циркуляции крови, трудно. Выбираются из торгового центра они только к рассвету, в рюкзак напоследок закинув найденные тёплые носки и перчатки, решив, что этого должно хватить — если каждый раз на пути будет попадаться что-то подобное и ночевать они будут в относительном тепле, то, наверное, всё пройдёт гладко, думает Эд. Но осознает, насколько проебался, только тогда, когда через сутки перед закатом они стоят посреди дороги с пустым горизонтом. Ночевать негде — разве что забраться в какую-нибудь из машин. — Че-то как-то не весело, — резюмирует Эд, стоя сзади Егора и прижимаясь к нему всем телом — на все возражения он заранее заготовил ответ, что-то вроде «пошел-нахуй-мне-холодно-а-тебе-скоро-будет-похуй». Он окидывает взглядом дорогу, забитую машинами и тротуар, исплеванный кровью и обрывками кишок. — И че делать будем? — спрашивает Егор. — У меня плана никакого нет точно, имей в виду. — Импровизировать, хули. Тут недалеко гостиница есть, вроде, — вспоминает Эд, пожимая плечами. — Я там трахался пару лет назад с кем-то. Кровати там пиздатые. Егор только кивает, полностью игнорируя тактильное вторжение Эда в его личное пространство. — Давай только быстрее булками шевелить, а то я от холода сдохну. Егор перехватывает руки Эда, пытаясь их согреть собственными ладонями — в ответ, наверное, на недавнюю попытку Эда. Проебано, думает Эд. Он проебет абсолютно все остатки своей гетеросексуальности, если так будет продолжаться и дальше. Если Егор будет продолжать быть таким охуенно красивым даже на грани смерти собственного тела и превращения в полуразумный кусок ходячего мяса. *** До отеля они не доходят — слишком сильно Эду не нравится собравшаяся компашка зомби на парковке, а патронов на пятерых за один раз ему жаль. Поэтому Егор тащит Эда на заправку в нескольких километрах от этой тусовки, разумно предположив, что они слишком медленные, чтобы до рассвета успеть дойти до них — а там ещё и учуять надо. Стеклянная дверь магазина заправки ожидаемо разбита — на осколках ещё видна кровь и внутри совсем не хочется найти гору трупов, но ночевать им больше негде и Егор так трогательно жмётся к его плечу, подрагивая всем телом от холода, что Эду приходится вытаскивать пистолет и идти внутрь первым – герой из него весьма условный и очень-очень плохой, но он даже старается не особо выдавать своего волнения. Зомби он видел издалека и вскользь, убив лично не больше десятка точно ‒ практически ничто по сравнению с тем же Антоном, который в день валит наверняка больше. Но это его работа и извращенное хобби, а Эд всего лишь трясётся за собственную жопу и достаёт таким ребятам, как он, наркотики, помогая расслабиться и забыть хотя бы на пару часов прихода о том, что на рассвете, возможно, придётся сжечь парочку своих товарищей ‒ хоронить смысла не было, зомби вырывали могилы и жрали всё, что не успело разложиться до конца. Лампа здесь давным-давно перегорела и Эд подсвечивает себе фонариком, чтобы не наебнуться. Из еды на полках остались разве что каменные ириски и скисшее молоко ‒ не богато, но Егор позади него позже находит целую пачку чипсов и жить становится даже как-то легче. На полу и стенах трудно не заметить засохшие разводы крови, но, не найдя никаких тел и зомби поблизости, они предпочитают этот факт игнорировать, усевшись в подсобке за кассой на порванный диван, вытягивая ноги и пытаясь расслабиться хоть ненадолго. Эд откидывает голову и закрывает глаза, чтобы сосредоточиться и прикинуть, сколько им вообще идти – никакой карты взять он с собой в самом начале не догадался, да и негде было, и единственный вариант теперь – это ориентироваться по местности, которую Эд с рассказов Антона запоминал вскользь, и хер Эд знает, на самом деле, сколько на окраине больших зданий, похожих то ли на заводы, то ли на бизнесцентры – в душе он не ебет от слова «блять, помогите». Эд, возможно, паникует больше, чем надо, в голове против своей воли прокручивая все варианты, которые могут и не могут произойти, если они не успеют или не доберутся вовсе, через время в общую копилку добавляется ещё и то, что никто из них не знает, возможно ли вирус уничтожить в теле вообще – это всё один большой, безмерно тупой эксперимент, соглашаясь на который Эд знал, конечно, что и его могут сожрать. Но сейчас осознание накрывает с головой. Он ведь совсем не знает, что их может ждать дальше, и то, что они смогли пройти от границы до этого места без последствий — уже безмерно большая удача, которая сопровождать их, Эд уверен в этом, будет не всегда – кто сказал, что наутро рядом с ним уже будет не-Егор, который сожрёт его тут же? Кто сказал, что наутро к этой ебаной заправке не придёт толпа мертвяков, и тогда погибнут уже они оба? Эд знает, что сейчас он всё ещё может повернуть назад – оставить Егора одного здесь, быть может, убить его вовсе и уйти назад, чтобы не рисковать собой и дожить до момента хотя бы того, как всех оставшихся, кого Эд знает, не убьют разом, сунувшись за границу наконец и ломая её окончательно. Он знает об этом и думал не раз, отворачиваясь от Егора каждый раз, чтобы не встретиться с ним взглядом, в котором у него, сука, сплошная благодарность. Он чувствовал себя последним мудаком каждый раз, как через минуту после этого позволял Егору обнять его и обнимал в ответ, потому что Егор слишком сильно хочет жить, и пусть это даже один день в теле выжившего. Но всё сходит на нет, когда Егор аккуратно толкает его плечом, суя под нос открытую уже пачку чипсов, предлагая. Единственным желанием остаётся только довести всё это дерьмо до конца, надеясь, что Егору поможет хоть что-то и он останется человеком. И, быть может, ещё целоваться. Егор за эти пару дней не то чтобы успел стать Эду кем-то чересчур близким, но… Успел. Эд слишком быстро привязывается к людям и совсем не умеет контролировать это, руководствуясь золотым правилом своей жизни – «похуй». Но в случае с ним не хочется совсем ни контролировать, ни делать против что-то ещё – Эд так сильно заебался пялить в потолок по ночам и раз в неделю выбираться к Антону за едой и чем-то-супер-важным, между делом оставаясь у него едва ли не на несколько дней, пока Антон не выгонял, что Егор за несколько прошедших дней успел стать кем-то очень особенным в глазах Эда со всеми этими важными разговорами «да-пизда» и вечным смехом. Эд никогда не думал, что настолько будет скучать по простому общению с людьми. Эд улыбается ему и засовывает руку в пакет, пачкая пальцы в масле и отвратительных специях, и суёт в рот сразу штук пять. – Спасибо. – Я стану причиной твоего гастрита, – смеётся Егор и вытирает пальцы о штаны Эда, и на немое возмущение с явным «ты че, охуел?» во взгляде отвечает: – Зато теперь ты вкусный. – Я и до этого вкусным был. – Дашь попробовать? Эд усмехается. – Очень странно звучит от человека, который вот-вот зомби станет. – Это флирт был, ващета, – обижается Егор, и Эд не понимает – взаправду или нет, мозг ломает и над пониманием того, правда ли он предлагает пососаться сейчас или это всего лишь ебнутая фантазия самого Эда. Влюблённый волк уже не хищник. От Егора нахватался всего этого, думает Эд и в итоге лишь отшучивается и съебывает из подсобки поскорее под предлогом того, что он пойдёт не дрочить на Егора, а искать хоть какие-нибудь балки для того, чтобы перегородить вход на всякий случай. На деле только стоит перед входом, пряча руки в карманах, и пытается понять, помогает ли ему свежий воздух мыслить хоть чуть-чуть трезво. Не помогает. Лишь нос замерзает окончательно и он возвращается назад к Егору. Перед сном они договариваются, что на всякий случай будут спать по очереди – за городом среди толпы мертвяков стоит быть куда более осторожными. Первым – Эд. Он аргументирует это тем, что Егор мёртв уже примерно на четверть и сон ему нужен не особо, логика так себе, но Егор соглашается – Эд уже валится с ног и сразу же ложится на диван, кутаясь в ту самую дублёнку, чтобы тепло сохранить хоть как-то и поспать хотя бы пару часов. Сейчас он чувствует себя так, будто вернулся обратно в студенчество, когда спал тоже по два-три часа и надеялся лишь, что доживёт до следующей сессии и не сдохнет от перегрузок. Но если тогда он мог отъехать разве что изредка от наркотиков и заебавших его преподов, то сейчас – как нехер делать его могли убить, и вполне возможно, что именно тот, кто сейчас сидит рядом и пялится на него так, будто уверен абсолютно в том, что Эд спит. Но он лишь бормочет сонно, открывая один глаз, и тыкает Егора пальцем: – Шо ты пялишься? Егор пожимает плечами. – Просто так. – Просто так не пялятся. – Я пялюсь. – А ты не пялься. – Я хочу, – возмущается Егор, запоздало тыкая Эду в щёку пальцем в ответ. – Нахрена? – Ты красивый. Эд вздёргивает брови вверх в удивлении. — Ты тоже. — Спасибо. — Тебе тоже. От абсурдности диалога ему то ли заплакать хочется, то ли засмеяться, и Эд утыкается лицом в сложенные ладони, задушенно хрипя — то ли смеётся, то ли правда плачет. Но Егор тихо просит его: «посмотри на меня», и Эд переворачивается на спину, выполняя просьбу — смотрит на него, разглядывает. У Егора чёлка едва ли не на нос падает — он похож на неудавшегося эмо, не хватает только в розовый её покрасить. — Пиздец ты, наверное, страдаешь из-за того, что её каждый день теперь укладывать не получается, — задумчиво говорит Эд. Егор смущённо зачесывает её назад. — Да она отросла просто, нечем отрезать. — Не надо. Тебе идёт. — Да? Мне кажется, я на говнаря похож. — Обожаю говнарей, — совершенно честно признается Эд и смеётся вслед за Егором, когда тот утыкается лицом в ладони и хихикает — что за прелесть. Спать хочется все ещё невыносимо, и Егор сваливает из небольшой комнатки под предлогом того, что не хочет Эду мешать — у него не получается даже охуеть как следует с того, что произошло, и он лишь обратно роняет голову на диван, сознанием проваливаясь в сон короткими отрывками по пять-десять минут. Хоть так. У Эда изначально на периферии сознания возникла мысль о нежелании отпускать Егора — хотелось оставить здесь, с собой, едва ли не под боком, как тогда в торговом центре, но сон казался важнее уставшему организму и даже пошевелить рукой казалось невозможным. Зря. Он только потом понимает, насколько проебался в очередной раз. Тогда, когда Егор влетает в подсобку и тормошит его, сбивчиво пытаясь объяснить что-то. Эд выхватывает из потока слов основное — порезался сильно, кровь, учуяли, зомби, пиздец.  В себя Эд после этого приходит сразу же. Он с сожалением рвёт собственную майку, лишаясь лишнего тепла, и перевязывает Егору руку наспех, до этого залив рану остатками воды, надеясь, что это сработает, что они, может, просто решат пройти мимо. Но даже зомби, блять, не идиоты. Егор высовывает нос из комнаты пытаясь понять, как много у них времени, пока Эд спешно ищет пистолет в рюкзаке и проверяет, сколько осталось патронов. Он двигает Егора с прохода, когда тот, по ощущениям, с ума сходит, видя внутри уже — как залез только, сука — одного из мертвяков. Эд понять ничего не успевает, как Егор хватает его за плечи и к шее склоняется. Страхом накрывает лишь из-за наличия зомби совсем рядом. — Блять, булка, ты че творишь, сука? — Эд не может поднять руку с пистолетом, зажатую между их телами, и паника накатывает лишь сильнее. — Потерпи, — просит Егор. А ему и терпеть не нужно — приятно, нравится чувствовать слабое дыхание Егора на своей коже, но ситуация, блять, не располагает вообще. Эд почти чувствует его зубы на своей шее, когда замечает, что мертвяк неподалёку перестал двигаться. — Они тебя че, за своего приняли? — шепотом спрашивает Эд. — Стреляй, — Егор перебивает его. — Бля, стреляй, там ещё двое снаружи. Эд не пытается спрашивать, что Егор сделать хотел и для чего вообще — потом. Он отталкивает его от себя и старается не жмуриться, когда выпускает несколько пуль в зомби напротив — он шатается и теряет равновесие, ещё одна — падает. От отдачи болит плечо и сводит кисть руки, в ушах звенит от выстрелов так, что сложно разобрать даже собственные мысли, и только нарастающей паники внутри ему сейчас, блять, не хватает. Эд едва ли не на грани, но Егор мягко забирает у него пистолет из рук и выбегает наружу — Эду не хочется даже смотреть, хватает звуков и единственного оставшегося в обойме патрона, когда Егор возвращается — ему, кажется, совсем не легче. — Мертвы? — Теперь да. Минут пять Эд лишь цепляется за руку Егора молча, пытаясь в себя прийти. И только потом находит силы спросить о том, что Егор пытался сделать. В ответ — смущённое: «Я запаниковал, думал, что получится отвлечь — типа вместо них уже я жру тебя». Эд ему почти благодарен. Адреналин схлынул и перестал бить в висках — на его место возвращается усталость, но Эд понимает, что оставаться здесь нельзя никак: он просит Егора забрать вещи из подсобки, а сам затаскивает двух мертвяков внутрь, к третьему,  кладя их рядом. Они находят почти пустую канистру, возможно, с бензином, но лишь бы что было вообще — Эд обливает мертвяков и крутит найденную на кассе зажигалку в руках. Там же он цепляет упаковку пластырей, но её прячет в карман. На всякий случай. — Всё взял? Егор показательно закидывает на плечо рюкзак. Было бы что брать. Эд опускается на корточки и поджигает край рваной футболки на одном из, выходя наружу вслед за Егором побыстрее. В ушах звенит до сих пор, и единственное желание — проснуться от всего пиздеца, понять, что никакого зомбиапокалипсиса не было, а они сейчас не стоят хер знает где, совершенно потерянные. Но этого не происходит. Эд зябко ёжится от холода и берёт Егора за руку, вздыхая: — Пошли быстрее. Надо уходить. Надо быстрее заканчивать всё это — Эд понимает, что делать то же с Егором не будет. Не сможет. Егор сжимает его ладонь к своей и кивает. — Пойдём. — Булка, — Эд останавливает его, лезет в карман, разрывая упаковку и доставая один из пластырей, аккуратно приклеивая пластырь с красными сердечками ему на нос, криво улыбаясь. — Вот теперь пошли. *** Они бродят, кажется, вечность. Лавируют между машин на забитых дорогах, бегают от зомби до сбившегося дыхания и «ща сдохну-ты уже», иногда — убивают, когда нет других вариантов, пытаясь не придавать этому особого значения — по-другому, мол, никак. Они оставляют лежать тела прямо на дороге, потому что газ в зажигалке почти кончился и с собой нет никакого горючего — Егор из раза в раз предлагает заливать зомби пивом и поджигать, но Эду жаль пиво, которого не было и так. Они оставляют их просто так — разве что накрывают чем-то, если находят, и уходят поскорее, чтобы не смотреть дольше, чем нужно. Обочина постепенно сменяется раздолбанным тротуаром, редкие заправки исчезают совсем, и на их месте появляются дома — пятиэтажные, девяти-, но на вид совершенно одинаковые, выкрашенные в белую с синим краску, уже потрескавшуюся от времени, с оголенным бетоном своего скелета. Эд тянет Егора во дворы и они проверяют каждую подъездную дверь, дёргая на себя, но рядом всё ещё горят огоньки домофонов и ничего не выходит, пока они не находят уже открытую, подоткную булыжником, — и Эду снова хочется помолиться в благодарность кому-то несуществующему, но наверняка могущественному. На зелёных облупленных стенах подъезда Егор пытается разобрать надписи, написанные белым мелом, пока Эд проверяет двери квартир. На пятом этаже — последнем — на одной из выбит замок, Эд почти уверен, что это воры, но пистолет в руку берёт всё равно, заходя внутрь. Никого. Егор в шутку бросает ему «выдыхай» и закрывает дверь, двигая к ней тумбочку из коридора, чтобы перегородить вход хоть как-то — на всякий случай. Но Эд выдыхает взаправду, расслабляясь впервые за сутки, сползает по стене прямо на пол и начинает оглядываться — он будто вернулся только что в детство в родительскую квартиру с советским ремонтом под стать этому. Тошнотворные панельки одинаковые что снаружи, что внутри — Эд сейчас завернет за угол и войдёт в свою детскую комнату, где на стенах постеры Ранеток и Металлики, а под кроватью спрятана пачка сигарет и зажигалка. Но он встаёт — и там только шкаф с книгами, проведи пальцем по корешкам которых, на кончике обязательно останется слой пыли. Егор ходит за ним почти по пятам и они разглядывают абсолютно любую как будто знакомую мелочь, показывая друг другу с детским восторгом — Эд под диваном находит свадебный фотоальбом и они пытаются на заляпанных фотках разглядеть хоть что-то. Егор показывает ему старые кассеты со странными названиями, но у них не получается включить ни телевизор, ни что-то ещё — электричества нет. Но они находят старую коробку монополии и играются с ней, сидя на полу, — перекупают друг у друга города за щелбаны и вместе сидят в тюрьме просто потому, что Егору там одному скучно. В книжном шкафу они не находят ни одной книги, которая не про Сталина, но с искренним «простите, если че» из комода забирают два почти парных свитера — с оленем и зайцем, последний Егор забирает себе под предлогом того, что с красным от холода носом и  глазом, где бельмо перекрыло зрачок и радужку уже полностью, в битве за зайца он явно выигрывает. Эд даже не думает спорить с ним — только помогает ему оттянуть горло свитера, чтобы Егор мог просунуть туда свою голову. Свитер неприятно колет голую кожу шеи и руки, но деревянные рамы окон продувает ветер и выбирать тут не из чего — в этом году октябрь выдался холодным, а могут они разве что посильнее кутаться в старую одежду и греть друг друга, когда особенно холодно. Нет возможности даже подогреть воду — своя почти на исходе, из-под крана из-за долгого застоя течёт исключительно коричневая, а от плиты на кухне слишком сильно несёт газом и Эду приходится с Егором в четыре руки перекрывать его — на воздух взлететь не хочется совсем. У него есть крылья на спине — но лишь нарисованные. Эд разве что решается промыть укус на руке у Егора на всякий случай, сняв уже грязную повязку, и обматывает куском застиранной простыни, вытащенной из-под дивана, завязывая в конце бантик и улыбаясь в ответ на Егорово «спасибо». Эд шарится по полкам и шкафчикам на кухне в поисках хоть чего-то, кричит Егору через пару минут, что нашёл полупустую пачку сигарет, в ответ ему Егор задушенно стонет о том, что к холодильнику лучше не подходить и тащит Эда к окну с почти умоляющим «давай покурим, а?» У Эда нет сил сопротивляться его щенячьему взгляду. Он достаёт зажигалку из кармана и щёлкает на пробу. Ничего не происходит. Егор вытаскивает из найденной пачки сигарет одну и суёт между губ, зажимая, и просит Эда поджечь. Он послушно подносит зажигалку к лицу Егора, несколько раз щёлкает вхолостую — скоро кончится — и непозволительно надолго смотрит на длинные ресницы Егора в свете огня, когда он наконец загорается — от сигареты давно уже дым идёт, от которого глаза слезятся, но Эд отмирает не сразу. Но после прячет взгляд, забирает у него пачку из рук и делает вид, будто не было ничего, затягиваясь на пробу, прислоняется лбом к хлипкому стеклу и разглядывает улицу. За окном закатное серое небо с вкраплениями оранжевого садящегося солнца. Серые редкие пятиэтажки напротив и серый асфальт дороги внизу. Там больше не ходят люди — Эд больше не боится, что его собьёт пьяный мент или забьёт героинщик под кайфом — его гипотетическая смерть умерла сама. И он не знает, рад ли этому — до жути хочется сейчас не только еле ощущаемого тепла собственного тела. На смену старым страхам пришли новые, но не принесли ни единой возможности хоть как-то исправить это — раньше Эд мог потеряться ненадолго в сплетении чьих-нибудь рук и наутро уже попрощаться, может, договариваясь встретиться как-нибудь ещё раз под неловкие объятья перед входной дверью Эдовой квартиры. Он с грустной усмешкой ставит новому миру три балла из десяти. Два за графику и один — только за наличие Егора в нём. Теперь его могут сожрать заживо, как поблажка — укусить, но рано или поздно его пристрелят под сомневающееся «прости» всё равно. Он больше не смотрит фильмов, не слушает музыку и не пишет её, не целуется больше до покрасневших губ с незнакомыми парнями у себя в постели, чтобы всю тоску серого города выплеснуть в секс. Рядом стоит Егор, касается еле-еле своим плечом его, будто в неозвученной поддержке, и Эду кажется, что ему очень-очень сильно хочется сейчас поцеловать Егора. Вылизать ему рот, забраться под одежду всего лишь, совсем не под кожу, и забыть на время обо всем том, что происходит вне пространства, где существуют только они двое на короткий, но такой, блять, нужный отрезок времени. Эд в шаге от того, чтобы предложить ему, сказать честно, мол, давай поебемся как в последний раз в твоей и моей жизни, давай так, чтобы до стонов и зажмуренных глаз, пока не станет плевать на то, что происходит в мире и между и нами. На то, что произойдёт позже с тобой. Эд затягивается до предела своей дыхалки, закашливается непривычно и сразу стряхивает пепел с конца сигареты на облупленный подоконник, растирает бездумно его и поворачивается к Егору, мажет испачканным пальцем по его щеке, рисуя кривое истлевшее сердечко. — Хоть какая-то польза от этой херни, да? — смеётся Егор, неловко так, будто пытаясь одной своей фразой исправить всё — от кислых щей Эда до неправильности того факта, что они ни разу не встречались раньше. Эду кажется, что у него получается отлично, и он улыбается ему, отвечает: — Не матерись, принцесса, тебе не положено. — А что мне положено? — В душе не ебу, — честно признается Эд, закусив щеку изнутри, чтобы не добавить следом «я» — (не) в шутку. Он опирается о хлипкий подоконник задницей и Егор встаёт напротив него, и Эд принимается водить пальцем по выпирающей вязке рисунка на его-не-его свитере, затягиваясь ещё раз и пытаясь понять, когда его жизнь до этого докатиться успела, пока Егор не предлагает ему, разрезая тишину словами снова, сдаваясь чуть раньше, чем сам Эд: — Может, пососемся? — Что? — Ну типа. Поцелуемся. Эд улыбается снова, словно идиот, и внутри него что-то определённо взрывается в этот момент — может, сердце от перенапряжения, может, не выдержал здравый смысл, но Эд кивает ему, забирает сигарету из его рук и тушит вместе со своей, оставляя валяться на подоконнике в напоминание о том, что они здесь были. — Я думал, ты не предложишь. Эд тянет Егора на себя, чтобы языком убрать все трещинки с его губ. Но в последний момент, когда Эд дышит ему в шею и прикусывает кожу зубами, наверняка оставляя след после себя — ещё одно напоминание, но лишь для него одного, — в голове что-то щёлкает. Словно выключатель — свет выключается и все его тараканы возвращаются назад, больше не прячась по углам черепной коробки. Эду остаётся только замереть вот так, держа Егора в руках, без возможности сделать дальше хоть что-то. В голову не лезут картинки всякие о том, что Эд поцелует его сейчас и после этого — сразу конец, о том, что Егор всё-таки кусает его или вовсе, может, вгрызается в костлявое тело, давясь кровью. Ничего из этого, но иррациональный страх сковывает тело и глотку — ни продолжить, ни сказать. Он доверяет Егору, но моментами он контролирует себя слишком плохо — Эд видел каждый раз его лицо перекошенное, походку нетвердую и чернеющие вены на руках, когда он задирал рукава. И каждую его мысль при жалобном взгляде на него, Эда, кажется, знал тоже. Каждую ту, где поражённое сознание прикидывалось личным Тайлером Дёрденом для Егора, в комнате мыслей сидело напротив и подначивало — убей, сожри. Укуси — позволь себе хотя бы это. Ты такой же как все, весь мир — твой бойцовский клуб, и ты здесь для того, чтобы избить участника. Эд даже в глаза не может ему сейчас заглянуть. Ему совсем не хочется думать о том, что вместо сердца у Егора там, возможно, уже дыра — Эд скосит глаза вниз, всего на пару сантиметров, и увидит у себя на коленях его гниющее сердце. Он не боится Егора — он боится только этого. Но в момент становится легче, почти что плевать, когда Егор отмирает, цепляет пальцами подбородок Эда и гладит его по щеке самыми кончиками, обводя татуировку около скулы. Егор почти выглядит нормальным — почти живой, слишком тёплый и уютный в атмосфере совковой романтики, слишком отзывчивый и слишком для того, кто разлагается внутри постепенно. Эд будто забывает об этом насовсем, когда Егор сам обхватывает его лицо ладонями, наклоняется и целует хаотично: кончик носа, скула, линия подбородка, выступающий кадык, оттягивая ворот свитера. Егор возвращается выше и пальцами касается Эдовой переносицы, проходится по контуру татуировки и читает вслух «мнепохуй», улыбаясь, носом тыкается, соприкасаясь с носом Эда, дышит, кажется, даже горячо и прислоняется лбом к его лбу — Эд чувствует себя героем самого отвратительного гей-порно без сценария, где актёры пытаются сыграть хоть что-то вроде нежности. Но улыбается Егору в ответ, просит у него: — Поцелуешь меня? — А если укушу? — Тогда оба станем гниющими долбоебами, будем носить друг другу самые вкусные объедки, очень романтично, да? — тараторит Эд, и Егор отвечает ему «да» в самые губы, прижимаясь к ним своими, и Эд неосознанно задерживает дыхание, ждёт — ебанет или не ебанет. Но ничего — Егор только целует его настойчивее и прикрывает глаз, и Эда накрывает приступом иррациональной нежности к Егору в этот момент. Он отвечает ему, медленно двигает губами, хватаясь за него пальцами, словно утопающий. — Дай мне посмотреть на тебя, пират, — шепчет Эд и стягивает с Егора повязку, отбрасывая её куда-то в сторону. Так проще поверить в реальность Егора, в то, что его, такого идеального, он не выдумал. — Я некрасивый, — смеётся Егор, отрываясь от его губ наконец. — Ты очень красивый, — слишком серьёзно отвечает Эд и чмокает коротко в губы Егора в последний раз и отстраняется, отталкивает от себя, чтобы отойти от подоконника и взять Егора за руку. — Пойдём. Эд тянет его из кухни, сжимает его ладонь в своей и хочет только опять почувствовать Егора так близко — одну ночь всего, Господи, всего лишь на одну бы забыть о необходимости выживать, о том, что все родные и близкие у него сдохли давно, и что сам он сдохнет в течение недели с вероятностью выше ста процентов. Но ищет тепла, словно кот бродячий, в первом встречном, лишь бы почувствовать себя чуть лучше, чем есть на самом деле. Эд, может, придумал себе эту ебанутую симпатию к Егору, затем лишь, чтобы внутри существовало хоть что-то, кроме нарастающего «я не понимаю, как эту жизнь ебаную жить теперь». Он, может, вовсе придумал себе Егора, целиком и полностью то, что происходит между ними прямо сейчас, и на деле всё это — агония его сознания под метом или, может, Эда прямо сейчас на деле жгут заживо из-за того, что Егор его тогда, в первую встречу, просто-напросто укусил, сбежав после. Но если так, Эду очень хочется верить во все то, что происходит — Егор перехватывает его ладонь посильнее, возвращая в не такую уж и херовую сейчас реальность, и падает спиной на старый диван, утягивая Эда за собой — Эд падает прямо на Егора, стукаясь лбами. Егор шепчет ему виноватое «прости» и смеётся тихо, насколько позволяют связки, и помогает Эду, уже сидящему у него между ног, стянуть с себя же свитер. Эд кидает его на спинку дивана и старается игнорировать неровную — уже не такую идеальную, как раньше, с сожалением отмечает — улыбку Егора. Она неровная и будто рваная, когда поднят лишь один уголок губ — по-другому у него уже не выходит. Егор сам практически стягивает с Эда такой же ублюдский свитер и цепляется за его плечо, притягивая ближе — мало — и кусая Эда за мочку уха. Эд готов кончить уже только от того, что Егор проходится языком по раковине, лижет, кусает, обводит «тринадцать». Но в отместку только горбится ещё сильнее, чтобы не дышать ему в макушку, и вплетает пальцы в волосы Егора, тянет, склоняя его голову вбок, чтобы оттянуть зубами мочку уха. Эд играется с его серёжкой языком, пытается кончик в кольцо просунуть, захватывает её зубами, втягивает щёки и всасывает серёжку, ощущая на языке горечь ржавеющего металла. — Твоя очередь предлагать, Эдик, — Егор почти что стонет ему куда-то в висок, слизывая каплю пота. И Эд предлагает, с сожалением отстраняясь от него, чтобы смочь сказать хоть что-то, подражая Егору в манере и словах: — Может, поебемся? Егор кивает ему, конечно, согласно, тянется рукой к его штанам, пытаясь непослушными пальцами расстегнуть ремень, и оба понимают, что взаправду заживо гнить вдвоём без шанса на спасение не хочется ни одному, как бы пафосно и щемяще-киношно это ни было на словах, там, на кухне, реальность сука ещё та. И в ней всё чуть по-другому. Егор кое-как снимает подрагивающими руками штаны и трусы с себя и Эда, кидая их на пол, целует его снова, почти до бесконечности и определённо — до эфемерных звёзд перед глазами, покусывает его за губы слегка, не в праве сделать что-то большее, глаза зажмуривает и пробегается пальцами по животу Эда, вниз, до тазовых косточек, оставляя после себя фантомное ощущение прикосновений и мурашки. Егор будто тянется за теплотой и человечностью, которые каждую секунду выгорают в нем, горят, словно пенопласт ебучий, отравляя воздух, оставляя после себя только едкий запах и гниль внутри. Он будто пытается заполнить и заменить все это Эдом, отчаянно целуя его в губы и цепляясь скрюченными пальцами за него. Егор всё ещё пытается рвано дышать, так, как дышал бы при обычном сексе, но грудь у него почти не вздымается и Эд слышит только сиплые задушенные попытки выдохнуть, когда мажет губами по его шее, целуя в плечо. Кожа под пальцами мягкая до отвратительного. Эд почти что впивается в предплечье Егора ногтями, когда щипает за тазовую косточку в ответ, закусывая машинально щеку изнутри, сцепляя зубы из-за того, что всё это — слишком. У Эда ощущение, что ещё чуть-чуть, и он проткнет его кожу, она лопнет с мерзким звуком под его пальцами и оттуда потечёт гной вперемешку с тёмной кровью. Егор улыбается ему виновато, будто мысли читает. Будто разложение его ещё живого тела под воздействием вируса — его вина. Он почти нежно гладит Эда свободной рукой по татуировке на груди — он и вправду думает, что умрёт от радиации, находясь к Эду так близко. Егор практически сидит у него на коленях и обхватывает ладонью член Эда, прижимая к своему, давится собственным стоном, когда пачкает пальцы в смазке Эда, размазывая по обеим головкам, когда целует потрескавшимися губами Эда в основание шеи и пытается ни свое, ни его внимание не обращать на тот факт, что он почти мёртв физически — хочется забыть, игнорировать. У Эда внутри сейчас, кажется, тоже все гниёт вдвойне быстрее лишь от факта того, что он практически ебется с почти-трупом. Тело будто пытается стать версией чуть хуже себя. Чуть лучше для ситуации, в которой они оказались. Мол, посмотри. Посмотри, я почти такой же, ты не мерзок из-за этого. Просто мы, кажется, были созданы такими дефектно-идиотскими изначально, чтобы в нужный момент быть выброшенными в апокалипсис по одиночке для того, чтобы найти друг друга ради этого момента. Эд думает: укуси меня прямо сейчас, если хочешь. Укуси меня, когда будешь кончать, будто бы на эмоциях. Я буду будто бы не против. Чтобы потом мне не пришлось убивать тебя — не после этого. Егор шепчет ему что-то на ухо — наверняка это «что-то» — до жути глупое, навроде признаний в любви, быть может. Быть может, он говорит сейчас о том, что встреться они чуть раньше, всего пару лет назад, он обязательно бы написал Эду какую-нибудь песню. Быть может, что-то про его острые коленки или голубые на свете солнца глаза — совсем не серые. Но у Эда в висках сердце бьётся слишком гулко и он не разбирает ни слова, не слышит даже собственных, когда хрипло просит Егора не медлить, неосознанно подаваясь вперёд, ближе. Не слышит. Но он обязательно бы согласился, обязательно бы пришёл на его концерт и обязательно бы приготовил ему какой-нибудь отвратительный омлет — как (не) пелось бы в глупой песне Егора. И Егор только кивает ему, кивает в ответ и начинает двигать рукой на его члене, медленно, подстраиваясь, кажется, специально под Эдово дыхание. Проводит рукой от основания до головки и еле-еле соприкасается с пальцами Эда, невесомо гладя всего мгновение, пока есть возможность. Эд зажмуривает глаза и тычется носом Егору в плечо, выдыхая через рот прокуренный стон, и замирает, не успев вдохнуть, втягивая живот. — Давай я сам, — бормочет Эд, накрывая ладонь Егора своей рукой и обхватывая оба члена. Они соприкасаются и Эд стонет снова в унисон Егору, начиная быстро двигать рукой, сжимая Егорову своей. Эд закусывает внутреннюю сторону щеки. Вот сейчас. Несколько секунд, когда хочется жить. Он вскидывает голову и прижимается губами к губам Егора, большим пальцем размазывает выступившую смазку по обеим головкам и пальцам Егора, повторяя его движения, сжимает его руку аккуратно в своей и вторит Егору, водит пальцами вверх-вниз, царапая слегка ногтями его член, и жмурится в этот раз до фракталов в темноте сомкнутых век. Эд сжимает зубы и хочет поскорее кончить, но Егор гладит его по щеке впалой свободной рукой, словно щенка какого, и целует теперь сам, забирается в рот Эду языком и щекочет ему нёбо, стараясь отвлечь, замедляет темп, сжимая основание, и ловит ртом стоны Эда, улыбаясь в поцелуй. Егор покусывает его за нижнюю губу, едва ли не скулит, когда Эд в ответ сжимает руку на его ладони, цепляется пальцами и надрачивает, кончая. Пачкает их руки, выдыхая в рот Егору, и целует так, блять, чувственно, на вдохе, задерживая дыхание и сминая его губы, что продержаться чуть дольше у Егора нет ни единого шанса. Эд, наверное, сказал бы сейчас что-то до жути клишированное, до жути романтичное. Что-нибудь навроде «я люблю тебя», как это обычно бывает. Но он не говорит ни слова, подрагивающими пальцами снимая свитер (не) Егора со спинки дивана и вытирая об него руку. Эд заботливо вытирает каждый палец Егора, вытирает сперму с его живота рукавом свитера — после он обязательно кинет его в стирку, будто бы в этом есть хоть какой-то смысл — и, утыкаясь лицом в шею Егора, осознает кое-что очень важное для себя. Он в каком-то (самом дерьмовом) смысле влюблён. *** Эд не говорит ничего привычно-типичного после, ничего вроде «было клёво» или по-уебански безразличного «классно трахаешься» — как минимум потому, что и с трупом он никогда не спал. Как максимум — потому, что это Егор. Они ложатся и Эд обнимает его со спины, утыкается Егору в макушку носом, шепчет ему тихое «спи» в спутанные волосы и старается дышать как можно тише и размеренней, когда Егор затихает совсем после «сплю» Эду в ответ. Пару часов они спят — Егор головой на его руке лежит и хриплыми выдохами успокаивает немного Эда, лишь притворяющегося. Рука, должно быть, затекла ещё давно, но ему так плевать — Эд знает, что скоро придётся уходить, но Егор пока ещё лежит рядом, всего на пару часов так близко, что, наверное, сейчас самое главное — какое ему дело до агонии умирающего мира? Он подумает об этом потом, возвращаясь в тысячный раз к одному и тому же. Второй рукой Эд обнимает его поперёк живота, притягивает Егора ближе к себе и целует в влажный от пота затылок — со своей бесконтрольной нежностью к нему сейчас Эд чувствует себя последним идиотом. Идиотом, конечно, по уши и выше них влюбившимся в того, кому, возможно, жить осталось пару дней всего — ну точно герой идиотского фильма под стать, как Стрыкало — сейчас бы он, конечно, пел о другом совсем, но Эд чтит память той, под которую ещё подростком целовался в подъездах, обтирая побеленные стены и разливая пиво — пел: со смешными диалогами, чересчур дешёвыми драмами, и сам Эд — самый плохой актёр здесь, переигрывающий слишком явно, но он так, блять, надеется, что они и вправду если не счастливы останутся, то хотя бы просто выживут оба, целуя пересохшими от жажды губами Егора в шею. Он, быть может, и не спит совсем — лежит и улыбается, пытаясь ровное дыхание поддерживать. Эд бы наверняка ему тогда в любви как-нибудь глупо и скомкано признался — просто так, чтобы знал. Но Егор спит — он в этом уверен почти на сотню, — и Эд молчит. Он надеется, что Егор хотя бы догадывается об этом. Проходит часа два-три и он окликивает Эда хриплым голосом, разворачиваясь в руках Эда, с беспокойством, страхом каким-то, и он понимает — Егор отсюда уйти уже не сможет. В тусклом рассветном свете солнца из окна видно всё: и губы почти чёрные, и почти-серую почти-трупную кожу. Глаз второй начинает заволакивать тоже, чем — Эд не знает, но понимает как никогда прежде ясно: перед ним сейчас и правда почти уже труп с взбухшими чернеющими гнилью венами на шее и проступающими уже на лице. Эд обязательно бы испугался, если бы мог. Егор признается, что боль в ногах такая, что до тёмных кругов перед глазами — не пройдёт и метра. Навряд ли встанет даже с дивана. — Я не знаю, что делать, — Эд заботливо убирает налипшую чёлку с его лица и признается: — Я не хочу оставлять тебя одного. Если... если что-то случится? — Ты мне всё равно ничем не поможешь, Эдик, — Егор улыбается ему так, будто не загнется вот-вот от разъедающей внутренности боли. Обнадежить его на что-то пытается, действия свои повторяет, как тогда касается Эдовой переносицы пальцами, намекая на то, наверное, что похуй. По сути — должно быть похуй, раз набил. И целует его в кончик носа. Продолжает говорить, пытаясь быть голосом разума для них двоих: — Что ты сделаешь? Искусственное дыхание трупу? Очень романтично сдохнуть вместе, я знаю, но я не хочу убивать тебя. — Я тебя тоже. Такое себе признание в любви. — Я... тоже. Тебе не придётся. Ты сможешь уйти, хорошо? Как только увидишь, что всё просрано. Или если не захочешь возвращаться вовсе. Эду приходится расцепить руки, приходится отпустить Егора и встать. Он одевается, вытряхивает всё лишнее из рюкзака и часто-часто кивает Егору в ответ, пытается накрыть его найденным пледом в бессмысленной заботе, но Егор притягивает его за ворот к себе, ближе, вниз, чуть раньше, чем это хотел сделать сам Эд. Егор целует его в лоб коротко и шепчет ему что-то вроде «я тебя, наверное, люблю» — Эд не уверен, что это не его галлюцинации, и в ответ вслед за быстрым поцелуем с языка слетает: — Я обязательно вернусь. Только найду и сразу назад. Обещаю. Хорошо? — Хорошо. — Хорошо, — Эд кивает и выходит из квартиры, толком не попрощавшись, с бешено бьющимся сердцем и с надеждой, что всё будет, возможно, хорошо. Должно быть. Это всё, что у него есть и всё, что ему остаётся. Эду хочется вернуться к Егору сейчас, потребовать с него обещание о том, что с ним ничего не случится, что он переживёт время его отсутствия, но понимает, насколько это глупо, сентиментально и ещё куча слов, значение которых по отношению к Егору ему признавать боязно. Эд останавливает себя лишь тем, что у него действительно мало времени и жизнь Егора, кажется, сейчас и правда зависит только от него, теперь уже не в шутку. Эд не хочет так глупо его проебать, только обретя в полной мере. Сквозь окна на пролетах лестницы уже видна липко-мокрая серость утра, и Эд вдыхает поглубже, прежде чем выйти на улицу, но помогает не особо — кожа от холодных порывов ветра покрывается мурашками сразу, быть может, вовсе не от холода, а от волнения — не знает сам. В кармане наспех накинутой куртки Эд сжимает пистолет и становится немного легче — он скоро вернётся обратно, он обещал Егору. Становится спокойнее за собственную жизнь, оказывается, он может ещё беспокоится за кого-то — себя, — кроме Егора. Там же, в кармане, в небольшом коробке лежат патроны — с собой все, которые Эд брал ещё, кажется, вечность назад. Импульсивно сгреб все, как будто потом им не нужно будет возвращаться назад, в город. Около дома спокойно. Эд идёт быстро, уткнувшись носом в стоящий ворот куртки, не смотрит по сторонам почти, вроде как незачем. Перед выходом со двора — сентиментально ему хочется продолжить: «со двора нашего дома» — Эд на всякий случай перезаряжает пистолет и прячет его назад в карман, надеясь, что выползут мертвяки никак не раньше заката. Темнеет рано. В октябре — почти всегда около восьми вечера, и только по садящемуся солнцу он понимает, что идёт, изредка отдыхая, не меньше десяти часов. Ноги немеют от усталости, пить хочется неимоверно, и больше всего — лечь в канаву рядом с дорогой, остаться там, чтобы сожрали и на куски желательно разорвали, но каждый раз Эд возвращается к мысли, что впервые его ждут назад. Кажется, не за те несколько лет с момента, как рухнул мир. Кажется, впервые в его жизни. Перед глазами в темноте расплываются контуры вновь появившихся зданий вдали, в давящей тишине — не считая его загнанного дыхания — слышно шарканье подволакиваемых ног. Эду приходится свернуть с основной дороги и постоянно оглядываться, боязливо дёргаться от каждого звука рядом с собой. Он нигде не останавливается, подгоняемый страхом и извечным «раньше начнёшь — быстрее закончишь», незачем. Не отдыхает дольше десяти минут раз в час — некогда, он бы и не смог, сжирая себя мыслями о том, что не то что времени нет — права тоже. Только одно навязчивое желание остается, чтобы мерзкие навязчивые мысли отогнать, — узнать, как там Егор. Эд обязательно позвонил бы ему, если бы у него был телефон, если бы связь была в принципе — дышал бы загнанно как идиот ему в трубку, но зная, что с Егором там всё в порядке, не «хорошо» и даже не «сносно», просто пусть, блять, он будет хотя бы в сознании. Мышцы в ногах забиваются слишком быстро, не привыкшие к такой нагрузке, но в вечернем тумане недавно прошедшего дождя виднеется крыша высокого здания, Эд подходит ближе и в голове прикидывает: кирпичное, вокруг машин пустых много и на стене небольшая почти отлетевшая табличка с адресом — улицы сходятся, и не хватает только ещё одной таблички, яркой, мигающей, мол, тебе сюда. У него за спиной за сегодняшний день уже несколько трупов-теперь точно, при выходе на трассу, где спрятаться можно разве что за машинами, не убить нескольких одиночек не было возможности — иначе загрызли бы его. Голову на всякий случай размозжив им найденным на обочине булыжником. От остальных, слишком медленных от голода, Эд шкерился за машинами, передвигаясь на корточках, чтобы не заметили. Разложением и бензином на дороге пахло слишком сильно, чтобы его смогли учуять. *** Эд надеется, что Антон не соврал, когда навскидку вспоминал название улицы и более менее точный адрес. Надеется, что сам не начал вдруг страдать топографическим кретинизмом и рассчитывает на правдивость своих воспоминаний и на суку-судьбу, которая без карты и явных ориентиров привела его сюда — куда проще так, чем потом винить во всем только себя. Стеклянная дверь главного входа закрыта, и Эду приходится разбить её, руками убирая осколки, чтобы не пораниться — хер с раной, её можно перевязать, но запах крови куда сильнее, чем его собственный, слишком привлекает мертвяков — сил бежать у него больше нет. Под ногами хрустит стекло и надежда лишь на то, что он не упадёт на него, перелезая через проделанную дыру. Эд прячет руки в рукава куртки, чтобы не порезать пальцы, и цепляется за край стекла, просовывая ногу для начала и ныряя головой вниз следом, стараясь держать равновесие — с дрожащими от усталости ногами выходит скверно, но он выдыхает и значительно расслабляется, когда изнутри открывает дверь и забирает рюкзак с порога. Полдела сделано. Сейчас бы закурить не помешало, уповая на иллюзию расслабления от сигарет, но довольствоваться приходится только отработанной схемой «вдох-выдох, пошёл дальше». Света в здании нет, но глаза к темноте привыкают быстро — от тёмной ночи отличается не так сильно — и Эд начинает обшаривать первый этаж, уговаривая себя не паниковать. В каждую щель пытается заглянуть, открывает-закрывает бесконечные подсобки и служебные помещения, пытаясь найти что-то, чего не видел и не знал сам. Надеется только, что увидит и поймёт — оно, мол, то, что его и не-его жизнь в нужное русло наконец вернёт. Что-то, на чем жирным шрифтом будет написано «спасение», как в наверняка очень правдивых фильмах про апокалипсис — но пока только редкие кабинеты и ресепшены на первом этаже и заколоченные начинающими гнить досками проходы в никуда. Эд разглядывает таблички на дверях, пытается ориентироваться здесь хоть как-то и нервно отстукивает незамысловатый ритм пальцами по бедру, когда на очередном помещении в голове ставит крест — не здесь, пусто. Он бездумно скидывает в рюкзак что видит, всё то, что, наверное, может пригодиться и лишним не будет точно: ещё не просроченный шоколад со стойки ресепшена, плохо спрятанные в ящиках рабочих столов полупустые пачки сигарет — на вкус, конечно, отвратных, но выбирать не приходится, — закидывает банки витаминов всяких, антибиотиков и хер-знает-чего-ещё. Вместе с тем находит и лестницу на второй этаж, запрятанную в самом конце коридора. В темноте разглядеть тяжело, но, прищурившись, на третьей двери на приклеенном листке ему удаётся прочитать корявое «лаборатория» — сознание подкидывает только такой вариант. Рюкзак уже под завязку забит ненужным кальцием, витаминами в пластмассовых колбах и бич-пакетами из автомата на первом этаже — супы всякие, каши. Эд подумал, что Егору есть нужно будет как можно больше — если дело выгорит вообще, конечно, если раньше не сгорит тело и разум Егора. Эд совсем не знает, что будет — у него весь мир выстроен на хлипком «а вдруг?», и все, что ему остаётся — это как можно быстрее вернуться назад не с пустыми руками. Больше он ничего сделать и не может. Руки подрагивают от волнения и долгожданного предвкушениия, когда Эд открывает дверь и после бесконечных пустых шкафов-ящиков в помещении находит то неясное что-то. Абсолютно непримечательную жёлтую жижу в ещё не использованном шприце — Господи, блять, спасибо, — которая, конечно, легко может обернуться ядом для организма Егора вкупе с возможной мутацией вируса. Но нечеткая, почти не разборчивая в темноте надпись «вакцина» с порядковым номером рядом успокаивает и даёт надежду — он уже у цели, он нашёл то, что искал. Надо только вернуться. Ничего больше Эд не находит — да и не ищет, окидывает только взглядом заброшенные помещения и пальцами аккуратно сжимает в кармане куртки шприц, обмотав иглу куском ткани на всякий случай. Напоследок он пинает автомат на первом этаже минут десять, чтобы достать из него колу. Пьёт жадно, не обращая внимания на ядренность, чтобы не сдохнуть от жажды в ближайшие сутки. Глюкоза действует через время и сил становится чуть больше — их хватает хотя бы на то, чтобы бездумно ноги переставлять дальше. Эд думает о том, что, наверное, стоит поспать хотя бы пару часов, но понимает, что тогда не сможет уйти отсюда вовсе — организм работает сейчас, кажется, только на остатках адреналина в крови. Ему остаётся только перезарядить пистолет, поправить потяжелевший рюкзак на плечах и выйти наружу, ёжась от морозного ночного ветра. Темно и холодно пиздец как. До костей пробирает уже через пару минут, так, что вся кожа мурашками покрывается, а зубы Эд непроизвольно сжимает, выдыхая. Просто вернуться назад. *** Они не убирали камень, подпирающий подъездную дверь — его и не убирал Эд, когда уходил, надеясь вернуться назад всё же. Подсознание рисует самые страшные, не-возможные картинки — не в том случае, когда он так близко: Егор мёртв, совсем, лежит, не двигается и не дышит; Эд не успел, не успел вовремя и Егор сейчас вцепится ему в шею, от себя оставив только тело и воспоминания в голове; Егора нет вовсе — квартира пуста и Эд обречён теперь лишь думать о том, что могло произойти — наверное, это самое страшное. Эду хочется по этажу в час сейчас проходить, идти как можно медленнее, чтобы оттянуть момент и успокоить бешено бьющееся в волнении сердце. Но понимает: бесполезно. Ему просто нужно увидеть Егора — тогда всё встанет на свои места. Эд добирается до пятого этажа и сползает по стене, пытаясь отдышаться — последний рывок после долгого пути нихуя не легче, едва ли не сложнее. Он позволяет себе пару минут посидеть так, привалившись к стене и откинув голову, но встаёт сразу, как только в ушах перестаёт гудеть, и заходит в квартиру, со скрипом открывая дверь, не давая себе времени на нерешительные попытки. У него ощущение, что сердце бьётся где-то в глотке, ещё немного — и Эд его выплюнет. В пустоту он говорит тихое: «привет» и заворачивает за угол, в комнату, где лежит Егор, зовёт его по имени севшим голосом и почти, блять, взаправду плачет, когда Егор открывает глаза и улыбается ему. — А я вернулся. Эд смотрит на него и думает, что уйти одному было лучшим вариантом — если бы Егора уже было не спасти, если бы хоть что-то пошло не так, Эд бы смог уйти. У него был бы шанс просто свалить, лишь бы не убивать своими руками, зная, кем он был и кем был для него. Эд раздевается спешно, вытаскивая из кармана шприц, держит его обеими руками бережно, стоя перед Егором на коленях. Стоит и видит его наконец, ничего не произошло — всё хорошо, наверное. Он успел. Сутки, блять, прошли, может, больше, он не считал, а безнадега от отсутствия Егора рядом успела накрыть так, что осознает только сейчас. До чего, блять, глупо. Стоит и непослушными пальцами разворачивает кусок ткани, пока в голову лезет всякое: не делает ли он всё это только от того, что до смерти — как иронично-то — боится снова остаться один, не «без Егора, которого я, кажется, люблю». Эд думает, сделал бы он то же самое ради кого-то, кто не Егор? Эд думает: нет. Он трусливый эгоист, который в своей квартире трясся от каждого звука. Но Егора спасти ему кажется чем-то жизненно необходимым для себя самого. Он улыбается Эду из последних сил, успокаивая то ли себя, то ли Эда. — Всё будет хорошо. Не переживай. Всё в порядке. Эд берет его за руку и вводит в вену — почерневшую; ошибиться невозможно — на сгибе иглу. Целует Егора в лоб и шепчет в ответ: «Всё будет хорошо. Не переживай. Всё в порядке. Тебе ещё терпеть меня придётся». Только после этого Эд позволяет себе расслабиться наконец — Егор засыпает и Эд отпускает себя, ситуацию отпускает, приваливается к дивану, откидывая голову Егору на колени и спит урывками по паре часов, просыпаясь и проверяя, не пришёл ли Егор в себя. Организм не выдерживает больше, требуя отдыха, и сил хватает лишь на то, чтобы открыть глаза, повернуть голову, убедившись, что нет, рано ещё, и закрыть вновь, засыпая опять. Так проходит около суток, может, больше — за окном снова темно, если бы не паутина на стекле, возможно, даже получилось бы разглядеть звезды на небе. А потом дни сливаются в один бесконечный, походя на день сурка, но Эд знает: скоро всё пройдёт, скоро наладится. У Эда ощущение, будто они престарелая пара — вон те обои в горошек они выбирали лет пятнадцать назад вместе, а на диване этом каждый вечер смотрят глупые фильмы про любовь, Эд — только потому, что они нравятся Егору. Но обои отклеились давно уже, электричества нет, да и телевизор сломан. А Егор каждые пятнадцать минут встаёт с дивана, опираясь на Эда, чтобы дойти до ванной и склониться над унитазом вновь — организм пытается в норму прийти, избавляется от гнили внутри себя, чтобы вновь функционировать нормально. Эд только оплетает Егора руками, к себе прижимает, придерживает и целует в влажный от пота затылок, прикрывая глаза от усталости — он не спит нормально уже хер пойми сколько, всё следит за Егором. Пытается нервную дрожь в пальцах унять мнимым контролем над ситуацией. Сидит и слушает, как из груди доносятся хрипы и надрывный кашель — но это значит, что он жив, это значит, что организм функционирует. Херово, на ладан дыша, но, блять, дыша — это самое главное. Каждый день заканчивается чем-то вроде подведения итогов: сегодня Егор поел впервые; сегодня чернота с вен и губ начала сходить потихоньку; сегодня он находит в себе силы недолго поговорить о всяком. Можно спать. Так проще понимать, что происходит, так спокойнее и легче. По ночам, когда не спится и организм Егора не выблевывает из себя гниль вперемешку с редкой едой, они играют в карты, найденные в спальне. Просто так неинтересно и они загадывают друг другу желания: обнять, поцеловать — всё, на что сил хватает. Егор разрешает потрогать его серёжку в ухе и заставляет Эда вспоминать его самые идиотские треки, и в ответ Эд просит его спеть что-нибудь из того, что писал сам — Егор отшучивается, но признается, что песня про голубые глаза, которую он на коленке записывал года три назад, кажется, была и правда написана для Эда, пусть он тогда совсем и не знал о нем. Но тогда, конечно, написал бы ещё сотню для него — такая, мол, романтика у рэперов, пусть и неудавшихся. Эд смеётся в ответ и без загаданного желания целует Егора в губы. У Эда в голове до сих пор звучит иногда голос Летова, ещё реже голос Кобейна какого-нибудь, которого на пластинках ещё слушал, и почти никогда — единственные запомнившиеся строчки русской попсы. Сейчас он скучает даже по Баскову и Меладзе. По тупым передачам с телевизора, надоевшему Камеди и идиотским сериалам с первых каналов — до чего докатился только. Почти всё это заменяет один лишь Егор своим наличием, своей ладонью в ладони Эда, которые они не расцепляют даже тогда, когда надо тащить новые карты. Всё как у людей — с поправкой в виде нынешних реалий. Позже они лежат вместе, когда сил нет больше — у Егора их хватает только на то, чтобы обнять Эда настолько крепко, насколько позволяют оставшиеся силы. Эд пытается наперёд планировать всякое, обнимая Егора в полудреме, — вернуться в границу, в город. За Антоном. Рассказать ему про Егора и про безумную идею свалить куда подальше, туда, докуда вирус ещё не добрался. Музыкой, может, вновь заняться — уже что-то на грани утопии, но Эд всегда любил мечтать, зря он, что ли, столько времени сидел на наркотиках — сам себе говорит, усмехаясь. — Я люблю тебя, — Эд признается уже не только себе, впервые в слух — несказанное дерет глотку: тяжело не осознавать важность слов и открытости в чувствах, когда каждый день живёшь как последний, факт смерти, пусть и внезапной, приняв давно. Ему немного смешно из-за того, что фраза «вместе до гроба» реальна как никогда в их отношениях. Наверное, это можно назвать отношениями — условности совсем ни к чему, но ему нравится думать о них так. — Мы выберемся отсюда, слышишь? Вернёмся в город, а потом уедем куда-нибудь, хорошо? Туда, куда вирус ещё не добрался. Мы выберемся, слышишь? — Эд по кругу повторяет, вжимаясь в Егора всем телом, гладит его по лопаткам. — Я люблю тебя, булка. — Я знаю, — он улыбается. — Сложно не понять, Скря. — Отвратительное прозвище. — Мне тоже не нравится, — смеётся Егор. — Сам придумал. Только с почти-мёртвым Эд смог почувствовать себя живым — вот ирония. Человек-гипербола, блять, думает он. Возможно, это просто больная созависимость тех, кто остался один на один с осознанием смерти старого мира, кто пытается выстроить новый на двоих. Но даже если так — это лучшее из всех вариантов того, что могло произойти. Потому что Эд осознает кое-что очень важное для себя, так необходимое теперь: Он и вправду влюблён — в самом отвратительном смысле. Но ему так нравится это понимать.