И умрём в один день

Кажется, что темнота только сгущается, унося с собой в беспросветную тьму оставшиеся крупицы честолюбия и надежды и оставляя после себя слепую безэмоциональность. До жути уставшие от допросов, мы вынуждены сидеть в этой крепости, уже надеясь сдохнуть тут быстрее, чем добраться до эшафота. От голых стен за спиной веет могильным холодом, как и от оков, обвивших наши запястья. Остальные ещё как-то пытаются заснуть, хотя очевидно, что от этого теперь не будет никакого толка, и один Михаил не спускает с меня глаз. Обхватив свои ноги, он сидит прямо напротив меня в углу на подвешенной гремучими цепями доске, лишь отдалённо напоминающую нечто, что может называться койкой. Его пристальный, но в то же время совсем непринуждённый взгляд уже долгое время сохраняет привычные ему мягкость, благосклонность и преданность, граничащие с непроницаемостью и безразличием. Бестужев глядит так, словно до сих пор не в силах понять, во что они ввязались и чего добились. «О чём ты думаешь?» — проносится в голове; не думаю, что он услышит это. Но он, будто услышав-таки, отклоняет голову в другую сторону, облокачиваясь о стену и не отрывая свой задумчивый взор от моего лица. «Сколько ты ещё так продержишься, Мих?» Вскоре Рюмин становится ещё более потерянным, чем раньше, что начинает настораживать. В какой-то степени мне больно на него смотреть: что-то есть в его тёмных глазах, помимо этой странной отрешённости. — Нас закрыли здесь как диких зверей, от которых шарахается окружающий мир, — неожиданно говорит он, морщась и отворачиваясь. Я легко киваю и тотчас замечаю лихорадочную дрожь в его руках, что он так отчаянно, по видимости, пытается скрыть. Всем своим состоянием он противится происходящему, не намереваясь этого признавать. Он не хочет верить, что всё, к чему он стремился, вдребезги разбилось о жестокую реальность, что любым возлагаемым им надеждам не суждено осуществиться, что на этом его жизнь окончена. Я уверен, что каждый из нас сейчас это чувствует, но ни у кого, кроме Михаила, не хватает смелости выказать это. По Михаилу видно, что он не смирился, хотя, возможно, это лишь кажется. Не собираясь больше выносить этого его выражения, я подхожу к нему и наклоняюсь, враз оказываясь рядом и грузно кладя ладони на его колени. Бестужев поворачивается — в его некогда пустых глазах вдруг появляется тревога, а по лицу медленно скатываются слёзы. Теперь он глядит куда-то перед собой, не на меня. Почему? — Я не хочу умирать, — хрипло; я поднимаю его подбородок, зажимая между большим и указательным пальцами. Он протягивает трясущуюся руку, касаясь затылка и проводя ладонью по моим тёмным волосам, и подаётся вперёд, обжигая дыханием мою щеку. — Я тоже, — шепчу на ухо и, вслепую находя его губы, прижимаюсь к ним своим. Слёзы льются с новой силой. — Но не волнуйся, мы вместе, мы всегда были вместе. Рюмин только сильнее жмётся ко мне, стискивая худыми пальцами мои руки, будто ища защиты.

***

Нас слишком внезапно выводят на улицу, на холодный ночной воздух с лёгких штанах и рубашках. Перед самым эшафотом, пока по ступеням поднимается Рылеев, я останавливаю Бестужева, идущего за мной, и в последний раз целую его, желая быть как можно ближе к нему. Мы умрём в один миг. Страх берёт своё, и он утыкается мне в плечо, норовя растянуть момент, насколько это возможно. Поднявшись на скамейки, я поворачиваю голову и вновь сталкиваюсь с уже знакомым мне взглядом Михаила. Он снова на меня так смотрит. Одни обречённость, боль и любовь. Всё то, что ему довелось пережить. И этот взгляд я должен унести с собой на тот свет?! И именно это моё по-идиотски растерянное выражение будет тем, что он запомнит?!