Старший брат

В дверь колотят так, будто вот-вот снесут с петель. Я закатываю глаза и откладываю инструменты. Хорошо, что ещё не начал работать над звеньями цепи — иначе послал бы к лешему. Толкаю дверь, позволяя отцу войти. Ну да, кто бы ещё так колотил. — Доброе утро, пап, — я навожу на рабочем столе порядок, чтобы чем-то себя занять. Не могу без дела. Физически не могу. — Привет, сынок, — он опускается на лавку рядом с ведром. На то самое место, на котором недавно сидел Злат. И тоже такой напряжённый, нервный. — У меня к тебе разговор. Серьёзный. Так что перестань мельтешить и послушай. Я разворачиваюсь, поправляю кожаный фартук, скрещиваю руки на груди. Интересно. Давно у папы не было ко мне серьёзных разговоров. — Ну? — Я понимаю, что он поступил неправильно… — он подаётся вперёд, упирается локтями в колени. — Я знаю, что ты на его месте за такое наверняка бы получил. Но всё-таки. Яр, это моё решение — воспитывать Злата по-другому. Моё решение, моя ответственность. Ты не можешь поднимать на него руку. Я чувствую, как брови сами по себе взлетают на лоб. Рассказал, гадёныш? Просил же меня: «не говори папе», «не говори папе». И сам наябедничал. — Извини, — выдавливаю я, потому что не знаю, что ещё сказать. — Тебе, наверное, это кажется несправедливым, бесёнок, но если бы я мог вернуться назад, я бы и с тобой… — Ты всё делал правильно, — перебиваю я. — Пап, я вернусь к работе, ладно? Я тебя понял. Это больше не повторится. Извини. Отец вздыхает, поджимает губы, встаёт. — Я бы хотел, чтобы ты извинился не только передо мной. — Я не собираюсь извиняться перед Златом, — фыркаю я. — Это ему стоило бы как следует попросить прощения у тебя. Вместо того чтобы ябедничать. — А какое отношение я имею к соседскому саду? — теряется отец. Я тоже теряюсь. Соседский сад? Что? — К соседскому саду? — переспрашиваю я, снова откладывая инструменты. — Ну да. Я за ужином заметил, что он руки прячет. Зашёл вечером, когда он уже в кровати лежал. Увидел… Спросил, что случилось. Он рассказал, что ты застукал, как он из соседского сада яблоки тырит, и наказал за воровство. Но, Яр, это всего лишь яблоки и… Я не сдерживаюсь и начинаю в голос хохотать. Всего лишь яблоки. Ну ничего себе. Мало того, что этот засранец — воришка, он ещё и врунишка. — Пап, какие к лешему яблоки? — я с трудом заставляю себя успокоиться и звучать серьёзно. — На что он вообще рассчитывал, когда тебе голову этой сказкой дурил? Что ты не пойдёшь разбираться? Или что я это молча схаваю? Внутри закипает злость, но я заставляю себя успокоиться. Отец точно не заслуживает выслушивать мои возмущения. А брат… Брат заслуживает хорошей трёпки. Но на этот раз ему явно повезло — папа дома и папа мне не позволит. — Ладно, я хочу услышать твою версию, — отец снова садится на лавку. Я закрываю лицо руками. Почему я? Почему я должен расстраивать отца? — Он хотел узнать о своих… ммм… настоящих родителях. Но боялся тебе об этом сказать. Боялся, что ты разочаруешься, ну, понимаешь, решишь, что он хочет уйти и всё такое. И поэтому он стащил эту твою миску… — Зеркало крови. — Наверное, да. Но не успел воспользоваться — я застукал. Ну, и всыпал. Да, за воровство, но уж точно не соседских яблок… Пап, я знаю, что не должен в это лезть. Но ты ему слишком потакаешь, правда. Отец вздыхает, хмурится. — Пойдём со мной, бесёнок. Поговорим с мелким. *** Злат помогает маме готовить какие-то отвары для отца. Видимо, на наших лицах всё написано, потому что он бледнеет и теряется, как только мы заходим в дом. — Ко мне в кабинет, — приказывает отец. Ух, от этого тона даже у меня ноги подкашиваются. А Злат так вообще, кажется, сейчас сознание потеряет. Он такой тон, небось, слышал всего пару раз в жизни — и уже забыл. Он на трясущихся ногах подходит к нам, ищет у меня поддержки, но встречает только насмешку в глазах. Я не собираюсь его жалеть. Особенно теперь. Я замечаю, как он закусывает нижнюю губу, чтобы не дрожала. Страшно жулику. Это я знаю наверняка, что отец не возьмётся за розгу. А он, небось, уже напридумывал себе… В отцовском кабинете уютно и комфортно. Это вам не жаркая кузница. Если бы я здесь учился, тоже был бы паинькой. Впрочем, Злат далеко не такой умничка, каким его считают родители. Представляю, как разочарован отец. Когда постоянно ждёшь от ребёнка неприятностей, это как-то проще, чем когда гадости делает послушный мальчик. — Садитесь. Оба, — строго велит отец, указывая на лавку напротив своего стола. — Злат, рассказывай. Про яблоки. Брат заливается краской, смотрит в пол, косит глазом на меня. Я делаю вид, что не замечаю. Сижу, молчу. Мне скрывать нечего — я отцу всё сказал. — Да не было никаких яблок… — наконец бормочет Злат, не поднимая головы. И рассказывает, то и дело сбиваясь, робко глядя исподлобья, чтобы понять, насколько отец зол. Тот только качает головой и тяжело вздыхает. Удивительного терпения человек. Я бы уже подзатыльник точно влепил. А он только спрашивает: — И что тебе мешало попросить у меня? — Я боялся, что ты расстроишься, — бормочет Злат. — По-твоему, воровство и ложь расстраивают меня меньше? От этого тона, от этого вопроса хочется провалиться под землю, хотя адресованы они не мне. Но брата мне не жаль. Сам виноват. — Ну, я думал, ты решишь, что я хочу уйти от вас к моим… ну, настоящим родителям. Я наблюдаю удивительное явление: красные от стыда щёки брата становятся ещё краснее. Может, они, как металл, рано или поздно станут настолько горячими, что побелеют? — А у тебя есть причины уходить к твоим настоящим родителям? — в отцовском тоне отчётливо слышна обида. Злат — не я. У него нет связи с теми, кто произвёл его на свет. Его не тянет, не зовёт, не влечёт. Он свободен. И тем обиднее, что у него вообще возникли такие мысли. — Нет, я и не собираюсь. Но… — Злат шмыгает носом, крутит на пальце перстень. Реветь собрался? Вот же дурак. Отец выжидающе смотрит на него. Не жалеет и не ругает. Мне это всегда нравилось — что он задаёт вопросы, даёт возможность высказаться, объяснить свою точку зрения. Но Злату от этого, кажется, мучительно больно. И страшно. Он вытирает глаза рукавом. — Но? — переспрашивает отец, всё ещё ожидая от мелкого объяснений. — Но вдруг они живы, и у них всё хорошо, и я просто потерялся, и они не смогли меня найти — и тогда вы отдадите меня им, — выпаливает на одном дыхании Злат. Мы с отцом удивлённо переглядываемся. Да уж, такого ответа точно никто не ожидал. Папа поднимается из своего кресла, Злат вздрагивает и вжимается в стену. Я кладу ему на плечо ладонь, чтобы успокоить, поддержать, но он воспринимает мой жест иначе — будто я хочу его удержать. Уворачивается, подскакивает и пятится к двери. — Успокойся, — жёстко приказывает отец. В два шага оказывается около брата, притягивает его в объятия. — Никому мы тебя не отдадим, глупыш, — строго сообщает его макушке. А я вспоминаю самые важные слова в моей жизни: «Иди, если хочешь. А если надумаешь вернуться — мы с Ладой будем ждать». И понимаю, насколько по-другому папа относится к мелкому. Он знал, что мне нужна была свобода. Что я должен был принять решение сам. И говорил то, что мне нужно было услышать. Мелкому нужно другое. Ему важно быть частью чего-то, принадлежать чему-то. И папа произносит эти слова, несмотря на то, что они противоречат его жизненным принципам. Если бы настоящие родители Злата хотели его вернуть — отец бы, наверное, отпустил. Но Злату это знать не нужно. Злат — не я. — Садись на место, — папа мягко подталкивает брата к лавке. Достаёт из шкафа ту самую миску, берёт со стола кувшин с водой, вручает Злату. Брат молча выполняет ритуал, даже не сверяясь с отцом. Знахарь из него выйдет что надо. Когда он перестанет чушь творить. Наконец отец делает аккуратный небольшой надрез на пальце Злата. Злат морщится, но терпит. Кровь капает в миску, стоящую у брата на коленях. Я смотрю, как по воде идёт рябь. Как трясётся рука брата, вся в еле заметных красных точках — следах от крапивы. Как отец мягко, но властно придерживает его за запястье. Мне хочется уйти. Это всё — не моё дело. Но как только я встаю, Злат вскидывает на меня испуганный, умоляющий взгляд. И я сажусь обратно. Я не знаю, зачем я ему. Но если я могу поддержать хоть чем-то — даже одним своим присутствием, — я рад помочь. Вода в миске наконец успокаивается, и мы видим в ней будто бы отражение. Чужой дом, маленький, мрачный. Здоровенный детина моего примерно возраста тянет за волосы к лавке девчонку чуть старше Злата. В руке у него внушительный пучок розог. Девчонка не вырывается, только плачет. Слышно плохо — будто сквозь толщу воды, но до нас отчётливо доносится грубый приказ: «Заголяйся!» Пока девочка дрожащими руками развязывает пояс на юбке, у лавки появляется полноватая женщина с какой-то миской в руках. «Ты её не жалей, Первуша! Ишь чего удумала, паршивка, чуть корову не упустила!» Парень взмахивает розгами в воздухе. «Да бестолковая баба… Быстрей, я сказал! А ты, мать, мной-то не руководи. Я в доме хозяин. Не родила после меня никого приличного — вот и не жалуйся теперь. Вторая — баба, третий — вообще нечисть поганая. Тьфу». Женщина машет на парня рукой и уходит. Девчонка в этот момент вытягивается на лавке… А Злат роняет миску на пол и закрывает лицо руками. Отец бережно обнимает его, прижимает к себе, целует в макушку. Брат всхлипывает ему в плечо. Мы с отцом встречаемся взглядами. Мы оба хорошо знаем то, что Злату только предстоит понять: настоящие чудовища живут не в лесах и не на болотах. Настоящие чудовища живут в домах и встречаются нам каждый день. — Может, всё-таки отдадим? На перевоспитание, — я не удерживаюсь от подколки. — Будет знать, как яблоки воровать. Отец смотрит на меня с упрёком и осуждением, мол, твои шуточки не к месту. Злат разворачивается и зло сообщает мне: — Ты — дурак, Яр! Но я вижу, что на самом деле он не сердится. Он благодарен, что я свёл всё к шутке, и никто всерьёз даже не задумывается о том, чтобы его кому-то отдать. — Я — брат дурака, — огрызаюсь я, хлопая Злата по плечу. — Старший. — Лучший, — смущаясь, добавляет он и лезет обниматься.