Старший брат

Мать ставит на стол мачанку* и блины, тревожно поглядывая в окно. Отец обещал вернуться к ужину. Я мягко ловлю её руки, слегка сжимаю. — Всё в порядке, мам. Ну, задерживается немного. Ты же знаешь, у него бывает. Папе надо бы промыть мозги. Нельзя с ней так. Она же места себе не найдёт весь вечер. Не знаешь, за сколько управишься — не обещай. Она даже по молодости тревожилась, а сейчас так вообще… — А мелкий где? — я пытаюсь сменить тему. — Во дворе где-то возится, — она отмахивается. — Звала уже дважды. Ай, весь в отца. Я хмыкаю. Злат по характеру скорее в мать, чем в отца. И к столу он обычно не опаздывает — всё ещё помнит, как тяжело достаётся иногда корка хлеба. Я поднимаюсь, ещё раз ободряюще касаюсь руки матери. — Пойду позову сорванца, и будем есть. Папа сам виноват, останется без твоей прекрасной мачанки. Мама смущённо улыбается, смотрит на меня ласково и кивает. В такие моменты меня посещает неприличная, но такая приятная мысль, что я — любимый сын. Конечно, Злата она тоже любит. Вкладывает в него душу, заботится, нежничает с ним постоянно, балует. Но меня любит больше. Я выхожу во двор и задумчиво оглядываюсь. Как же у нас красиво. Чисто, ухожено. И она это всё сама. Нет, мы помогаем, конечно, по мере сил. Но когда у тебя в доме два знахаря и кузнец, помощи с землёй от них особо не жди. — Злат! Он не откликается. Интересно. Я выглядываю на деревенскую улицу. Ходят туда-сюда куры, спит на тёплом камне рыжий кот, у кого-то топится баня. Солнце село, и несмотря на то, что ещё достаточно светло, все уже разбрелись по домам. А у нас как обычно. Не все дома. Куда же этот паршивец делся? Я вспоминаю наш разговор, который случился примерно неделю назад. Хмурюсь. Обхожу участок. Заглядываю в сад за домом, в погреб, в курятник, в хлев, в сарай. Начинаю по-настоящему злиться. Вспоминаю, как мать ждала меня, раздолбая, пока я с молчановскими гулял. Как меня встретил Мир и как мне тогда влетело. Ну так мне было десять. А этому лбу почти четырнадцать. Я в его возрасте уже от Мечислава огребал вовсю. Я вспоминаю, что Злат другой, одергиваю себя. Но от этого становится только хуже. Действительно, Злат другой, он не станет опаздывать к ужину просто потому, что ему так хочется. Он не станет напрасно заставлять родителей нервничать. Значит, что-то случилось. А вдруг он всё-таки высмотрел своих родных в этой дурацкой миске и ушёл на их поиски? Отец же себя не простит… — Злат! — рычу я, заглядывая за сарай. Он подскакивает, роняет что-то из рук, обливаясь водой, заливаясь краской. Мы оба смотрим в траву, туда, куда всё полетело. Среди подорожников и лебеды я вижу серебристую кайму миски. Мрачно смотрю на Злата. Он виновато пожимает плечами и прячет в карман перочинный ножик, которым не успел воспользоваться. — Тьфу, Перун тебя возьми, — ругаюсь я. Он медленно наклоняется, поднимает миску, кося взглядом на меня. Гадает, что я буду делать. Пытается понять, насколько я зол. Я, на удивление, не так уж разозлился на самом деле. Мне обидно за отца, обидно, что брат всё-таки сделал то, что я просил не делать. Но я рад, что всё в порядке. Что я нашёл его здесь, живым и здоровым. Только вот обещание надо выполнять. — Я ведь предупреждал, — цежу я. — Слушай, Яр, я просто расскажу папе, что сделал, хорошо? — он снова краснеет и пятится. — Не хорошо, — качаю головой я. — Я тебе что сказал, Злат? — Что если я это сделаю, ты сам меня накажешь. Но Яр! Это нечестно. Я ведь взял у отца… Пусть он и наказывает. — Всё честно, — отрезаю я. — Я тебя предупреждал, что брать чужое нельзя. — Это не чужое, это папино, — он пятится, пока не упирается спиной в стену старая. — А в чём разница?! Брать вещи без спроса нельзя. Ничьи. Странно, что тебе нужно объяснять это в таком возрасте, Злат! И раз у папы не получилось втолковать это словами, буду втолковывать я… — Только не дома, пожалуйста, — зажмурившись, тараторит он. Я наконец задумываюсь о том, как бы воплотить это в жизнь. Он — знахарь, а не лойма, у него кожа человеческая. Поэтому за розги я браться боюсь. Кожаного пояса у меня нет, только отцовский, дома. А если я за ним пойду, у мамы возникнут вопросы. И она, естественно, повиснет у меня на руках. И отговорит. А он через недельку повторит свой подвиг. Или ещё что-нибудь покруче сопрёт. Я задумчиво смотрю под ноги. Вижу сочные опушённые листья с резными краями. Улыбаюсь. Злат видит мой хищный оскал — ну, я же не виноват, что он снял свой перстень, — бледнеет, вжимается в сарай ещё больше. — Яр, ты что задумал? — Рукава закатывай, — бросаю я, выискивая стебли крапивы подходящего размера. — В городах за воровство руки отрубают, знаешь? Он прячет руки за спину и смешно мотает головой. — Но я же не украл. Я же верну. — Вне зависимости от того, вернёшь ты или нет, ты взял без спроса. Значит — украл. Вытягивай руки вперёд, Злат. Я рву стебли голыми руками. Крапива немного кусается, но я почти не ощущаю. Моя кожа и так грубее, а на руках вдвойне — кузнец ведь. Но и Злат переживёт, ничего. Может, хоть дойдёт до него наконец. — Закатывай рукава и вытягивай руки, — повторяю я. Он наконец подчиняется, нервно сглатывая. Я смотрю, как дрожат поднятые к небу ладошки. Жестом показываю, чтобы он перевернул руки. Он снова молча слушается. Только на лице такой испуг, будто я реально их отрубать собираюсь. — Руки поболят и перестанут, — замечаю я. — А мозги наконец запомнят, надеюсь. Он молчит и жмурится. Можно подумать, в крапиву не влезал никогда. Я вспоминаю, что всегда шёл первым, если дело касалось крапивных зарослей — прокладывал друзьям дорогу. Вспоминаю, как Богуш и Тихон по-братски подтрунивали над Даном, который пищал, как девчонка, когда влезал в крапиву. Ну, пока мелкий был, конечно. Хмыкаю. Надо собраться и думать о брате, а не о своём прошлом. Я слегка замахиваюсь, несильно, совсем чуть-чуть, и протягиваю стеблями по выставленным рукам. Злат шипит и прячет руки за спину. Но мгновенно возвращает обратно. Я бью снова. В этот раз он заставляет себя удержать руки на месте, морщится, тихо просит: — Папе не говори. Я фыркаю. Папа нам обоим головы открутит, если узнает. Бью снова. Он хнычет, опускает руки, потом снова подставляет под удар. — Обещай, что больше не будешь брать чужое. По загорелым исцарапанным предплечьям ползут красные пятна с белыми волдыриками. Он не может стоять на месте, подпрыгивает, переступает с ноги на ногу, трясёт кистями, шипит. Но раз за разом возвращает дрожащие руки на место. И я продолжаю опускать на них крапивные стебли. — Обещаю, обещаю. Ай, Яр! Хватит. Пожалуйста! Ай! Ну хватит. Ай! Я не буду больше, клянусь. Хва-а-атит! Я тоже так жалко звучал, когда получал от отца? Я смотрю на красное, искажённое болью лицо, заглядываю в блестящие от слёз глаза, и понимаю, что действительно хватит. Протягиваю последний раз. Он снова прячет руки за спину, смотрит на меня волчонком. — Урок усвоен? — хмуро интересуюсь я. Он кивает, шмыгает носом. Снова берёт эту злосчастную миску, прижимает к себе. Надеюсь, она сейчас же вернётся на место в отцовском кабинете. — Пойдём в дом, мать беспокоится, — я похлопываю его по спине. *** Пока нас не было, вернулся отец. Теперь они беспокоятся вдвоём. Злат молниеносно прячет миску под рубахой и прошмыгивает на второй этаж, в свою комнату, пока я здороваюсь с папой за руку. Он смотрит на меня как-то чересчур внимательно, и мне становится неловко. — Случилось что? — Немного повздорили со Златом, — небрежно отвечаю я, усаживаясь за стол. — Не бери в голову. Как работа? Папа начинает рассказывать, но я слушаю вполуха, жуя остывшие блины с мачанкой. Брат спускается через несколько минут, кивает мне за спиной у отца, мол, всё на месте, садится за стол. Папа пристально смотрит то на меня, то на Злата, явно пытаясь понять, что произошло. Хорошо, что брат додумался натянуть рукава почти до самых костяшек. Зато мама счастливо улыбается. Ей кажется, что раз все в сборе, значит, всё хорошо.