Мышиное наследство

Ключ дня: юнга Мышь стояла на обрыве, спиной подпираемая только ветром и волнами. Гремел гром, зимний шторм рвал небеса яростными порывами и всплесками молний. Мышь знала, что слева, в пустой темноте, в порту стояли корабли, защищенные от буйства природы только насыпными валами, такими низкими и ненадежными… знала, что за портом стоял город, деревянные дома, прибрежные доки, ряды верфей, каменная ратуша. Там в теплых комнатушках сидели люди, ужинали, смеялись, жили… Мыши в спину ударился девятый чёртов вал, толкая её навстречу озлобленным, разгоряченным погоней преследователям, Мышь зажмурилась и устояла, а потом раскрыла глаза, улыбнулась наивным ртом, полным невысмеянного и несказанного, сжала руки покрепче, и прыгнула в море. Не ей, значит, никому.

***

Все началось в январе, когда Фенька потеряла бабку, последнюю живую родственницу. Ей дорога была одна — в местный приют, а оттуда в холщовом мешке с обрыва, в море. Работы никому не давали, рыбачили все, кому не лень, и рыбу, чтобы продавать, надо было выбить себе место на рынке, а Феньку все знали, что она пугливая была, а отец её, собрав с рода все мужество, ушел с пиратами. Его и вовсе ненавидели, а Феньку шпыняли, и дорога ей была да, только умирать. Январь стоял крепкий, даже залив, несмотря на теплые течения, встал, заморозив корабли. Кто-то радовался, что можно было без штормов ловить из-подо льда, кто-то не успел выйти из порта и теперь ходил по кабакам, напиваясь, трахая шлюх и развлекаясь, как можно было. Фенька в нижний город не ходила, пока бабка была жива, потому что делать там любой мало-мальски приличной девушке было нечего, но теперь ничего особо и не оставалось. В нижнем городе можно было перехватить горбушку, а по слухам, и моргнуть кому-то пару раз удачно. Как это, удачно, было неясно, но Фенька не ела уже дня три. В нижнем городе воняло тухлятиной и отбросами, нечистотами и солью. Фенька нырнула в какое-то заведение почище, и, прижимая голову к плечам, юркнула в угол потемнее. Было шумно, орали пьяные мужики, женщины разной степени раздетости смеялись, вились, как неровное пламя. Было холодно, но от очагов валил жар, и люди, разгоряченные алкоголем, не боялись сырой морозной зимы. Фенька, съежившись, стреляла глазами по сторонам, жадно впитывая в себя каждую увиденную деталь, каждое чужое движение. Все было для неё новым и неожиданным, смущающим и жарким. Какой-то мужик прихватил рыжую красотку за задницу, хохоча потянул на себя, но та игриво хлопнула его по плечам, отстраняясь. Матрос, ухнув что-то невнятное, попытался настоять на своем, но отшатнулся, сложенный мощным ударом в ухо. Высокая сухая женщина, мимоходом сдвинув рыжую в сторону, двинулась дальше к Феньке, глядя на неё пронзительными прозрачными глазами. Зелеными, цвета штормовой волны. Фенька сжалась, надеясь, что пронесет, что эта страшная женщина, уложившая с одного удара здоровенного матроса, просто пройдет мимо, но та остановилась прямо напротив девочки: — Что, как Мышь, сидишь здесь? Есть хочешь? Голос у нее был низким и сильным, как гудение ветра. Фенька неуверенно кивнула, а женщина уже вздернула её на ноги за шиворот и потащила в другой конец зала, где расположились более приличные на вид мужики, чистые, и без женщин, вьющихся вокруг. — Это Мышь, — сказала женщина, вытряхивая Феньку из полушубка и сажая ближе к огню, к какому-то молодому парню. — Будет моей расплатой с морским Дьяволом за тот шторм. Юнгой с нами поплывет, как лед тронется. Возражения есть? — гаркнула она, весело скалясь. — Нет! — задорно отозвался незнакомой внешности мужчина, черный, как смоль, и обжигающе-острый. Все вернулись к столу, накладывая Феньке в тарелку куски посочнее, словно она была давно своей… Мышь шмыгнула носом и сморгнула горький дым. Женщина сидела рядом с ней и обсуждала новый рейд, и в голосе её были хлопки парусов.