Вожделение

Десять лет назад. Июнь 19ХХ — Матушке лучше не становится, — протяжно вздыхает Ахикико, опускаясь рядом с Куруми. — Лечение может затянуться на месяцы. Куруми не подаёт заинтересованного вида, наматывая прядки волос на указательный палец. — Весьма досадные новости. Падающий из окна лунный свет освещает её лицо. Рот остаётся в тени, и только пронизывающие глаза алой розой расцветают на фоне бледной кожи. Некоторое время Акихико молча любуется своей невестой, и тишина становится их третьим собеседником. Долгожданный разговор «по душам» пока что не приносит Куруми желанного толка, оставляя за собой дурно пахнущий шлейф. Акихико глупо полагает, что тему их свадьбы можно закинуть в дальний ящик, прикрыв сверху неудачным оправданием — болезнью старухи. Куруми специально выжидает, пока он решится продолжить и дальнейшими словами выберет себе судьбу. Действия Куруми походят на жест доброй воли, ведь она предоставляет Акихико выбор: мужчина может оступиться, и тогда демон по щелчку пальца снесет ему и его драгоценной матушке голову, хорошенечко потоптавшись на их костях; либо может не делать глупостей, и, так уж и быть, попрощаться со своей жизнью после свадьбы. Куруми дает себе чёткий отчёт в том, что всякому терпению есть предел, особенно если оно вызвано искусственно. Акихико решает поступить по-своему. — Я видел, что у тебя новый друг появился. Мальчик садовник, — мягким голосом уточняет Акихико. От его внимания не ускользает и новенькая в коллекции Куруми деревянная заколка, которую девушка надевает только в случае, если выходит в сад. В стремлении задобрить Куруми, Акихико пытается казаться смышлёным, переводя разговор на завлекательную для неё тему. Куруми играет по правилам: коротко кивает и даже усмехается. Называть ароматного мальчишку другом было чем-то новым. — Расскажи мне про него, — просит Ахикико. — Матушка его на дух не переносит, но в тот день ты все равно ему помогла. Значит, что-то разглядела. Куруми смотрит на Акихико своим самым наивным взглядом и мысленно представляет, как засовывает кулак ему в глотку и, натягивая на пол лица, вырывает болтливый язык. Ещё и обожаемая матушка сплошь и рядом, через каждое слово, она заседает в голове гвоздем, оборачиваясь страшной хронической болезнью, и постепенно выносит мозг. У Куруми холодный рационализм противостоит детскому упрямству. Акихико не хочет знать, что его невеста вовсе не разглядывает, а улавливает одуряющий аромат. Текущая по венам кровь Санеми — настоящий дар, который принесёт демону невиданную силу, сравнимую с сотней съеденных людей. Но сейчас ей нужна история. Она влезает в кожу человека, берет в руки деревянный гребень и аккуратными движениями начинает проводить им по коротким волосам. — Ты никогда не задумывался о том, как люди становятся любимцами Богов, рождаясь в достатке, тепле и любви? — Куруми вскидывает одну бровь вверх; Акихико в отражении зеркала выглядит серьёзными. — А некоторым так не везёт. Видимо, их предки недостаточно молились, раз вся тяжесть бремени и страданий по наследству передаётся на плечи неповинных детей, — девушка выдерживает небольшую паузу. — Я хочу сказать, что не вижу разумных причин относиться к Санеми столь бездушно. Разве он виноват в том, что творится в его семье? Удлинённое лицо Акихико делается растерянным. Его личные наблюдения так и не смогли добраться до точки логичных соображений, улетучившись после очередного бабкиного визга о коротконогих блохах и недопустимом воровстве. Куруми кажется, что не нужно обладать орлиным глазом, чтобы увидеть происходящее: семья Шиназугава находится на грани безысходной нищеты. И хоть самого демона это отнюдь не тревожит и не будоражит, Куруми вживается в роль милосердной невесты. Как-никак, но её добыча должна держаться рядом. Некормленая, ободранная или вовсе искалеченная; главное — живая. — Я… понимаю, прекрасно понимаю, — тараторит Акихико, кивая головой. — Поэтому совсем не против вашего общения. Куруми хлопает в ладоши. — Вот и славно! — и безмятежно улыбается. Искусно. Она возвращается к расчёсыванию волос, когда Акихико снова подаёт голос: — А городок каким находишь? Тебе здесь нравится? — Это ведь место, где ты вырос. Как мне может здесь не нравится? — без тени фальши удивляется Куруми, не попадая в ловушку собственной лжи. Конечно, в силу болезни она не смогла увидеть то, что так любит и нахваливает Акихико: зелёный город, купающийся в солнечных ваннах, дневная суматоха и вечно торопящиеся жители — под покровом ночи всё меняется. При свете дня люди знают, куда идти, но почему-то в темноте всегда забывают. Они шатаются из стороны в сторону и не могут понять, куда деваться. Пугающее отчаяние — прозаическое и родное — вот что подкупает, вот что не может разглядеть никто, кроме самой Куруми: оно приходит с темнотой и так же с ней и исчезает. — Больше десяти лет назад я ненавидел это место — всё время хотел перемен да свободы. Дураком был, молодым. А сейчас вот, осознаю, насколько это ценно — быть дома. Пускай и столь внепланово… — Куда ты, туда и я, — Куруми лукавит, и Акихико почему-то это понимает, улавливая нотки обиды. — Прошу прощения, я совсем не подумал, — машет руками Акихико, неловко посмеиваясь, — Ты ведь тоже наверняка тоскуешь по своей семье? Куруми сжимает гребень для волос и на доли секунды замирает. — Ох, если бы ты знал, как… В её памяти — дыра. Глупые наваждения отчаянно бьются в непробиваемую бетонную стену, кусочками воспоминаний вырисовывая свой абстрактный рисунок. И каждый подобный раз бушующей волной и ярким цветом в душе Куруми наливается раздражение. Человек — вот кем она была до своего демонического становления. Нечто слабое, уязвимое и ни к чему непригодное — сама только мысль о подобном вызывает у Куруми рвотный рефлекс. Девушка серым оттенком вспоминает лица своих родителей: из-за невыносимого и беспощадного голода отца пришлось разорвать на куски хаотично, поэтому его физиономия, увы, не запечатлелась. Только темные глаза, в которых читалась усталость, казались чем-то обеспокоенными. Впрочем, то же сходство нашлось и во взгляде его жены. Где-то там, за пеленой неприкрытого испуга и страха, сидела безутешная печаль. Куруми пришлось изрядно постараться, чтобы соединить все детали воедино — эти убогие и обреченные людишки, когда-то звавшие себя её родителями, проживали ужаснейшую жизнь. Но сейчас это значения не имело. Куруми совсем не хочется лезть в свою прошлое, окутанное заурядностью и тревогой. Что минуло, то и сгинуло. — Тебе сложно, не так ли? — обеспокоено спрашивает Акихико, — Временный переезд затянулся… А ведь ещё недавно я обещал осчастливить тебя и сыграть свадьбу в лучших японских традициях; начать полноценную жизнь в нашем с тобой доме и не иметь никаких забот. Но болезнь сердца моей Матушки… — Важнее? — жалостливо выдавливает Куруми. Брови девушки опускаются, а губы подрагивают. Ещё одно слово про Матушку стало бы последним. — Нет… Конечно нет, — отрезает Акихико. — Для меня нет ничего важнее, чем ты, Куруми. Но согласишься ли ты провести свадебную церемонию здесь, в этом городе? Его искренняя любовь, кажется, пробуждает ответное чувство. Акихико видит, как меняется в лице Куруми: губы расплываются в нежной улыбке, глаза вспыхивают магическим пламенем, а на щеках виднеются ямочки. Она медленно поворачивается к нему, утвердительно кивает, и Акихико зачарованно замирает. Наверно, это и есть его счастье, разливающееся по телу горячим теплом — видеть, как ярче звёзд сияет Куруми. Разгоряченный её согласием, он тянет к ней руки и осторожно обвивает их вокруг талии. Куруми охотно отвечает и прижимается к мужчине всем телом. Чарующая улыбка хамелеоном меняется на чудовищный, демонический оскал. Куруми хочет раздавить Акихико, хочет услышать его истошный крик и хруст костей.  Но сегодня Акихико делает правильный выбор, и Куруми сдерживает данное себе обещание. Сохраняет ему жизнь. 

\\\///

— Я часто прихожу сюда, когда хочу побыть одна, — Куруми подобна кошке, грациозно ступая на извилистую тропинку, ведущую к мосту через реку. В этот раз их встреча выходит за рамки зелёного сада и тайком назначается в густой роще неподалёку от дома Шиназугава — там, где уж точно не будет посторонних глаз. Куруми с предвкушением наблюдает за последними минутами заката: желто-красное солнце, проникая через шторы, подсвечивает темные волосы, придавая им рыжеватый оттенок. Лучи мимолетно попадают на лицо и шею, и Куруми, не успевая среагировать, злобно шипит. Демон отскакивает в сторону и прикладывает ладонь к пострадавшей щеке слишком поздно — солнце оказывается быстрее. Словно на пышущих жаром раскалённых углях лопается её бледная кожа. Она вспыхивает мгновенно и покрывается чернотой. Омерзительный запах перегоревшего мяса ударяет по носу, но также быстро исчезает: в следующую секунду образовавшаяся рана затягивается. Солнце окончательно прячется за горизонтом. Тогда Куруми незаметно пробирается на задний двор и начинает выполнять свою часть сделки — срывает румяные яблоки, скидывая их в небольшую плетённую корзинку. Пропажу заметить сложно. Куруми всё делает так, чтобы внимательный глаз старой карги ничего не заподозрил. Легкими движениями она забирается на верхушку дома и с осторожностью осматривается вокруг. Темные крыши, однообразные улицы, которые простираются внизу, освещенный желтыми огнями город и густая роща, виднеющаяся впереди. Вероятно, мальчишка уже прибыл туда и с нетерпением дожидается её прихода. Куруми без замедления выдвигается, пугающим призраком перескакивая с одной крыши на другую. До ушей доносятся недовольные крики торговцев — так о себе даёт знать вечерняя суматоха. Куруми ловко спрыгивает на землю и проходит ещё пару закоулков, наконец достигая своей цели. — Я ничего не вижу… Нам ещё долго идти? — обеспокоено спрашивает Санеми. Куруми вкладывает его ладонь в свою и бесстрашно ведёт Санеми за собой. Ряд высоких деревьев сплетается в один чёрный купол, делая воздух чистым и влажным. Санеми дышит полной грудью и всячески пытается приспособиться к наступившей темноте, отвлекаясь от тревожных мыслей. — Всему своё время, — качает головой девушка. Они выходят из темной рощи, и Куруми останавливается. Бледное сияние месяца тонкими узорами режется сквозь густые тени деревьев и отражается в журчащей речке, которая змейкой тянется через лесную поляну. Санеми смотрит в упор и моргает слишком часто. Куруми тихо посмеивается и отпускает его руку, ступая на старый деревянный мост, ведущий на другую сторону — неизведанную, мрачную и уже давно запущенную территорию. — Это заброшенное место, поэтому здесь так спокойно, — Куруми опирается на парапет и тот с характерным скрипом прогибается под её весом. — Вдали от людей, беспокойств и проблем… Слишком хорошо. Она поднимает голову вверх и расплывается в блаженной улыбке. Через несколько секунд Санеми оказывается рядом — глаза к ночному свету уже почти привыкают. — И ты сама сюда приходишь? — задаёт риторический вопрос Шиназугава. Необъяснимое восхищение противоречит здравому смыслу. Санеми хочется добавить, что это, в первую очередь, опасно. Они живут в жестоком мире, который кишит преступниками и нехорошими людьми, поэтому ходить в одиночку в лес даже для сорванца кажется безумным. Куруми это понимает. — Я умею постоять за себя. В случае нападения, — она поворачивается к Санеми и с серьёзным видом продолжает, — я знаю, как правильно бить ножом. Взмах рукой. Быстрое движение. Воображаемым врагам Куруми наносит невидимые удары, рассказывая про каждое попадание. — В глаз, в сердце, в спину. Куда угодно. Я не трусливый заяц. Она заканчивает с приёмами и оставляет мальчишку позади. Спускается к берегу реки и садится на камни, в конце концов, ставит корзинку на землю и изучающе смотрит на возвышающегося на мосту Санеми. Шиназугава вопросительно выгибает бровь, чувствуя себя заинтригованным. До бесконечности храбрая Куруми — волнующая загадка и неразрешимая головоломка, с горечью на языке напоминающая что-то уже давным-давно знакомое. Он вновь идёт следом и повторяет за девушкой, садясь на разноцветную гальку. В глаза сразу бросаются румяные яблоки; Куруми специально ставит их ближе. Сладкий аромат попадает в легкие, из-за чего рот наполняется слюной. Терпеть долго не получится, но постараться нужно. Почему-то перед Куруми совсем не хочется делаться дикарем из голодных краев. Нет-нет, только не перед ней. Но Куруми всегда оказывается впереди. Она раскусывает его, словно орешек, и с улыбкой протягивает красный плод. А потом с неподдельным интересом наблюдает, как агрессивно и жадно вгрызается во фрукты мальчишка. За раз Санеми съедает три яблока. Практически не пережёвывает, только чтобы скорей наполнить желудок и унять чувство нестерпимого голода. В голове Куруми невольно вырисовывает параллель — точно также себя ведут новообращенные демоны. — Ты тоже отведай, а то я не хочу, чтобы отцу что-то досталось, — честно признаётся Шиназугава между перерывами. — Он только корзинку увидит, так сразу с кулаками на меня полетит. Санеми отчего-то вздрагивает, а Куруми на доли секунды задумывается, неохотно соглашаясь съесть резиновое и абсолютно безвкусное для неё яблоко. — Но он ведь пропал. Ты сам так говорил. — Пьянствует, — исправляет Куруми мальчишка. — Он всегда так делает: сначала уходит, а потом возвращается через несколько дней, когда его уже никто не ждёт. Куруми не отвечает, возвращаясь к своим мыслям. Она вспоминает скупой спектр запахов, исходивший от избитой матери Шиназугавы: некогда приевшийся и извечный кисло-сладкий аромат, которым пахнут большинство людей. У Куруми не получается сложить пазл воедино — как простолюдинка могла подарить жизнь обладателю такой редкой крови? Все это время она будто не замечала истины — ответа, лежавшего на раскрытой ладони. А что насчёт отца? — И никто не знает, где его искать? — с любопытством прощупывает почву Куруми. — Ну… В барах, на улицах… Не знаю. Этим давно никто не занимается. — Возможно, он больше уже не вернётся, — успокаивающим голосом вторит демон. Санеми руководит страх. Страх, который поселяется в душе и щиплет израненное сердце. Страх, который расползается по всему телу табуном из мурашек. Холод пронизывает кожу, отчего мальчишка обхватывает свои колени руками. Он ёжится совсем немного — на смену трагичной боязни приходит облегчение в виде легкого касания в области головы. Куруми знает, на какие рычаги нужно нажимать, опуская ладонь на его упрямые волосы и нежно их поглаживая. — Если честно, я желаю этого больше всего на свете, — и слова его звучат совсем подавлено, сломлено. А когда Куруми наклоняется к Санеми непозволительно близко, Шиназугаву оглушают всего одной единственной фразой: — Твоё желание — не укор. И почему-то в это тоже хочется верить.

///\\\

— И это по моему рецепту? — старуха делает маленький глоток сваренного Куруми супа и в отвращении кривит губы. — Да как ты только додумалась его испортить! Куруми, кажется, даже внутренне ликует. Старуха тратит свои драгоценные нервы, захлёбывается кислотной, разъедающей желчью; дерущей горло яростью, только чтобы вывести Куруми на эмоции и разглядеть хоть что-то, кроме вселенского равнодушия. Выстроенные перед собой стены наконец становятся нерушимыми — пока больная карга дерёт их гнилыми ногтями, Куруми отключает мозг и уходит в астрал. Только жуткая, гнилая вонь просачивается тонким прорезом и мерзкими ощущениями заседает в желудке. Увы, неизменно. — Мне так жаль, что суп пришёлся Вам не по душе, — сгибаясь в извинительном поклоне, говорит Куруми. — Не по душе?! Да его даже собакам скормить нельзя, а то, небось, все передохнут! Куруми изображает недоумение. Она некоторое время стоит закаленным солдатом, а потом поддается любопытству и, слегка хмурясь, заглядывает в кастрюлю с супом. — Что же я могла упустить? — Просто вылей его и прекращай морочить мне голову, — старуха дергает девушку за рукав кимоно. — Твой оборванец уже должен был в саду появится. Иди за ним следи, а то на кухне толку от тебя как от козла молока! — С Вашим позволением, — Куруми снова кланяется, прежде чем оставить свекровь саму. И все её действия выполнены профессионалом: слаженно, умело. Она разворачивается, не прекращая боковым зрением поглядывать в спину старухи. Раскрывает своё истинное лицо — смесь презрения, сдержанного гнева и отвращения. Со своими врагами всегда нужно быть начеку — вдруг в их рукаве найдётся ещё один туз, и они выкинут его в самый неподходящий момент? Старуха продолжает бормотать ругательства себе под нос, но ничего так и не происходит. Куруми спешными шагами поднимается к себе в комнату. Она только закалывает волосы деревянной заколкой и уже собирается выходить на задний двор, как вдруг неожиданно останавливается. Резкий, будоражащий запах ударяет по голове, и моментально сбивает Куруми с ног. Демон падает на колени, опускает затуманенный взор на руки и чувствует, как изо рта обильно начинает течь слюна: стекает по подбородку, капает на раскрытые дрожащие ладони. Необыкновенный аромат проникает в глубину и выносит остатки здравого ума. Куруми до боли сжимает глаза, чтобы не смотреть туда — рядом с посаженной камелией, на цветущую яблонь опирается искалеченный Санеми Шиназугава. Его травмы не похожи на предыдущие — видимо, в этот раз мальчишку было некому защищать. Мать задержалась на работе, а отец ни на шутку разыгрался и бил сына, пока тот не потерял сознание и не остался лежать в луже собственной крови. Санеми дышит глубоко, и его дыхание шумом заседает у Куруми в ушах. У неё не получается совладать с диким желанием сожрать мальчишку — она предпринимает последние попытки вернуть над телом контроль, царапая себя длинными когтями. Еще в трезвом рассудке звучит лишь одно: «Убить. Убить. Убить». Расправиться с тем, кто своими неосторожными действиями может лишить жизни её добычи. Расправиться с тем, кто ставит под угрозу всю её человеческую маскировку и тщательно продуманную стратегию. Убить отца Шиназугавы. Куруми глухо рычит, когда кожа головы начинает неприятно зудеть, а оттуда острыми, как лезвие меча, прорываются алые демонические рога. Действительно. Нехорошо было… ожидать дурного.