Вожделение

Десять лет назад. Май 19XX года. В родительском доме Акихико Куруми заживо гниёт от тоски. Пока мужчина ходит туда-сюда по указаниям свекрови, она лежит на футоне и разглядывает свою тень в отражении зеркала напротив. В комнате горит одна единственная свеча; девушка нетерпеливо дожидается наступления ночи, потому что голод — ох, этот голод — ужасно невыносим. С каждым днём ей становится всё труднее и труднее подавлять его, и Куруми уверенна, что скоро даже смердящий запах старухи уже не будет казаться таким противным. Голод сравним с безумием, который влечёт за собой кровавый шлейф неконтролируемых действий и последствий. Слишком рано показывать свою сущность. Слишком рано рвать «семью» на кусочки. После всех этих мучений — спустя долгих шести дней — она заслуживает выйти из дому и осмотреть окрестности чудесного маленького городка. Пришло время охоты. — Куруми-и! — от визгливого голоса свекрови у демона закладывает в ушах. Взгляд девушки раздраженно скользит по темной комнате, и Куруми лениво поднимается с пола, поправляя спадающее белое кимоно. Она спускается по ступенькам вниз, заходит на кухню и встречается с испытующим взором старухи. Внутри всё вверх дном переворачивается — каждый раз, видя её морщинистое лицо, у Куруми появляется острое желание располосовать его когтями. Она щурит глаза, замечая трясущиеся руки свекрови и опрокинутую на пол миску с супом. — Убери. Кое-кто начал забываться. Кое-кого уже давно пора поставить на своё место. Куруми скрещивает руки на груди и смеряет старуху безмятежным взглядом. Девушка не боится проявить гордыню. Наоборот, она боится подвести саму себя и прекратить быть олицетворением смертного греха — уж непозволительно долго она даёт будущей свекрови вытирать об себя ноги. Эта война внутри неё бушует жарким пламенем, и Куруми переступает, переступает и ещё раз переступает через себя, приподнимая уголки губ и покорно склоняя голову. Выполняя грязную работу, Куруми постепенно успокаивается, проворачивая в сознании одну единственную мантру: Триумф не за горами. За свои мучения демон обязательно будет вознаграждена. В этом сомневаться она не даст даже самому Богу. Куруми хорошо себя убеждает. Настолько хорошо, что даже омерзительный запах старушенции в какой-то момент начинает теряться, а на смену ему приходит что-то пленительное и одурманивающее. Ещё недавние приступы недовольства сменяются на блаженное чувство нирваны. Куруми позволяет себе на секунду замереть, незаметно прикрыть глаза и податься столь реалистичному наваждению. В её фантазиях почему-то появляется еще совсем маленькое дитя, изрезанное от острия чьего-то ножа, и девушка не может себя контролировать: то, что всегда вызывало умиление, становится предметом для утоления голода. Рот внезапно наполняется тягучей слюной. Куруми мысленно смакует предстоящее удовольствие от «лакомства» — в своём воображении всё равно можно делать всё, что только душа пожелает. Раненый ребёнок, находившийся на расстоянии вытянутой руки и так отчаянно борющийся за свою никчёмную жизнь, окончательно лишает демона рассудка. Она хочет напоследок запомнить лицо счастливца и запечатлеть момент, когда он пугливо будет пятиться назад, но... В глазах мальчика — решимость и отвага. Он смотрит на Куруми так злобно и уничтожающе, что девушка невольно отшатывается. Куруми узнаёт его сразу — во всей красе перед ней предстаёт воришка яблок. — Коротконогая блоха, — шипит свекровь, возвращая демона в реальность. Она судорожно крутит головой и несколько раз удивлённо моргает, не имея возможности сориентироваться и понять, что вообще происходит. Главное правило — обращать внимание на то, что у тебя перед глазами, а не заноситься черт знает куда. Куруми поднимает голову и смотрит на старуху снизу-вверх, но, к собственному удивлению, не встречается с ней взглядом. — Примите мои извинения, матушка, — Куруми собирает остатки супа и встаёт на ноги. Она искусно сменяет одну маску на другую, — Я бы хотела больше узнать об этом доме и его правилах, чтобы впредь не расстраивать Вас. Свекровь не отвечает. Она таращится сквозь стену этим своим мертвым фирменным взглядом: не моргает, специально задерживает дыхание и сжимает искривлённые губы в одну линию. Что-то не так. Что-то по-прежнему продолжает быть не так. Куруми начинает чуять запах мальчика, этого маленького воришки, где-то уже совсем близко. Аромат опьяняет разум, как самый крепкий напиток, и моментально валит с ног. Опасный. Всепоглощающий. Заветный. Дыхание Куруми учащается; она еле заметно сглатывает подступивший ком напряжения. Старуха всё еще играет в молчанки. Выжидательную тишину нарушает гул на улице. И два стука в дверь. — Ступай, — приказным тоном говорит старуха, пропуская извинения Куруми мимо ушей. — Притащи мне эту бессовестную шлюху сюда. Так демон понимает — Санеми Шиназугава пришёл не один. Куруми молча подчиняется. Она вытягивает длинную шею и, медленно идя в прихожую, видит, как стремительно теряет контроль над собственным телом. Куруми привыкла, что её жизнь — игра, и все игроки в ней до безумия нелепы. Куруми искусно тянет за нужные ниточки и всегда знает ключи от всех дверей. Она — создатель. А, как известно, создателю непозволительно обнажать уязвимые места и так долго держать их неприкрытыми. И чем ближе она подходит к двери, тем эта задача становится всё более невыполнимой. Демон вступает в жестокую схватку сама с собой, прилагает колоссальные усилия, чтобы не раскрыть свою сущность, когда на крыльце дома видит представшую картину: молодая женщина, вцепившись израненными руками за подол кимоно Акихико, умоляет его простить своего сына. Куруми плевать на поведение жалкого муженька, как впрочем и на трепыхания остальных людишек. Из воспалённых и замученных глаз женщины льются бесполезные слёзы, на открытых участках кожи — многочисленные синяки и ссадины, вид которых вызывает лишь слабый отклик интереса. Куруми думается, что кровь матери Санеми не имеет ноток нужного ей наивысшего наслаждения, но из-за голода она бы набросилась на неё в первую очередь. Яблоко от яблони порой падает далеко. В отличии от матери, плоть мальчика, что держит глаза вниз и не произносит ни слова, пленит демона губительно. Самое вкусное оставляют на десерт. — Куруми! — радуется Акихико, видя невесту в проёме двери, от чего всё внимание семьи Шиназугава обращается уже к демону. Санеми стоит от Куруми на расстоянии вытянутой руки. При виде неё он делается несколько растерянным: его глаза расширяются, он удивлённо вскидывает брови вверх, а потом виновато отводит взгляд. А у Куруми борьба продолжается — она ногтями кожу пронзает, закусывает внутреннюю сторону щеки, пытаясь не смотреть на побои на теле мальчика. Кровь. Слишком много крови. Здесь всё залилось красным. — Матушка… хотела вас видеть, — Куруми демонстративно морщится и глубоко вздыхает. Говорить сейчас было равносильно невыполнимой миссии. — П-прошу, не стойте на холоде и проходите внутрь. Она упирается в стену и пропускает жениха с гостями в дом. — Тебе нездоровится? — Акихико заботливо касается её плеча. Рыбка съела свою наживку; Куруми утвердительно качает головой. — Да… Как ты утром ушёл, так и слабость откуда-то взялась, — отстранённо отвечает девушка. — Но ты вся дрожишь, — ловко подмечает Акихико, вновь обнимая свою невесту. — Если ты из-за увиденного... — следующие слова он говорит уже шепотом, — Пойми, я действовал из лучших побуждений. Рассказал главе семейства Шиназугава о проступках мальчишки, надеясь, что тот с ним поговорит, объяснит по-человечески как делать не нужно, но... — Тот словно зверюга избил как и сына, так и свою жену? — тихо отвечает Куруми. Акихико осекается и сдержанно кивает головой. Больше объяснений было не нужно. Они проходят на кухню, давая зареванной матери Шиназугавы и воришке яблок показаться первыми. Их уже дожидалась разгневанная карга; с момента как Куруми покинула её, она так и осталась сидеть на татах. — Умоляю, — женщина снова встаёт на колени рядом со старухой и упирается руками в пол, — Умоляю, простите меня за столь ужасное воспитание сына. Если бы я знала раньше, что он занимается воровством, я бы… — Что? Послала бы других своих отпрысков помочь ему? — Нет! Конечно бы не… — Не ври мне! — зрачки старухи угрожающе увеличивают свой радиус, вызывая ужас. Она разворачивается всем корпусом своего дряхлого тела и отвешивает матери Шиназугавы увесистую и звонкую оплеуху, — Я не идиотка! Ни слову твоему не поверю! Такие, как ты и твои дети, учатся на своих ошибках только благодаря наказанию! Куруми наблюдает за этим представлением бесстрастно. Ей думается, что сентиментальность — это страшный вирус и геноцид всего здравого, и только дураки способны поддаться этому соблазну. А жалость так вообще — настолько мерзостное чувство, что и вовсе поражает некоторым людям мозг. Даже если бы ей и очень захотелось, Куруми бы никогда не смогла испытать к молодой женщине что-то, кроме раздражения. Нытьё бедняжки такое назойливое: оно заползает в уши и пульсирует в них, давя на барабанные перепонки. Вместо глупых эмоций, которые испытывает сейчас Акихико за них двоих, Куруми находит занятие поувлекательнее и начинает изучать спину Санеми; изучает лохмотья, в которые он одет, изучает его выражение лица, повернутое в профиль. Конечно, мальчишке жаль свою маму. Если бы не маленький оступок, отец не избивал ни его, ни мать, которая получает сейчас вдвойне. Наверняка сердце воришки обливается кровью, и он мысленно готовится броситься на старуху с кулаками, но… сдерживается. Продолжает стоять на коленях. И молча смотреть на каргу с искренним, неподдельным презрением. — Санеми готов понести любое наказание, которое вы пожелаете, только, пожалуйста…. — Травануть бы твоего сына-паразита ядом, чтобы больше никогда не притрагивался к моим яблокам! Вот чего я желаю! — выплёвывает старуха. Боже мой, ну разошлась… — Матушка, достаточно, — наконец-то вмешивается Акихико. Куруми мысленно усмехается; глядите, кто заговорил. — Я не думаю, что это того стоит. — Позвольте вмешаться, — спокойно обращается к матери Санеми Куруми, — Мне ведь не послышалось, что Вы говорили про абсолютно любое наказание, верно? Женщина коротко кивает головой. Санеми вновь смотрит на Куруми этим своим растерянным взглядом — внутри его тела закрадывается наивное чувство, что она хочет им помочь. — Кажется, я знаю, как решить эту дилемму, — даже в таком обмякшем состоянии, её черепная коробка не перестает работать. Куруми ловко переставляет фигуры и оказывается впереди. — Видите ли, у нашей захворавшей матушки… болят суставы, — девушка делает паузу, — Поэтому мы с женихом подумывали о том, чтобы найти ей помощника. А раз Ваш сын так любит воровать наши яблоки, то, может, ему стоит поучиться, как за ними ухаживать? Старуха только хочет вмешаться, возразить, накричать, но Акихико её опережает: — Это отличное предложение! Матушка, а ты что скажешь? Он задает самый что ни на есть настоящий риторический вопрос. Старуха не даёт ответа, выбирая отмалчиваться — публично выступать против сына ей хочется в последнюю очередь. И вот теперь — когда почти всё стало на свои места — Куруми ощущает разрастающееся и сладкое чувство победы. Девушка прищуривается, когда смотрит на мальчишку, будто пытаясь вспомнить его имя. Оно вертится на языке, но не хочет дать себя поймать. Зато Куруми не сомневается: её имя уже находится у него под кожей, выцарапано демонически-длинными когтями прямо в голове. Так они и заключили сделку: Санеми будет приглядывать за их садом каждую неделю по два раза. Покидая родительский дом Акихико, воришка яблок напоследок оборачивается назад и осмеливается ещё раз посмотреть Куруми в глаза. Девушка же, напротив, их с него не сводила. Она без капли смущения играет с ним в гляделки, еле заметно улыбаясь. Санеми не ищет в алых радужках ответы, почему демон ведёт себя столь снисходительно по отношению к нему, по-детскому полагая, что она — хороший человек; Что она — его спасение. За ночь Куруми от ненасытности убивает двоих мужчин — пьянчуг, шатающихся по улицам и срыгивающих в темных закоулках. Она со спины вонзает в их тела бледную руку с длинными когтями и вырывает сердца. И всё не то… не то! Кажется, будто больше никогда демон не сможет насладиться чужой плотью, зная, что где-то в их городке крепко спит ароматный воришка яблок. Куруми скалится по-безумному, каждый раз вспоминая, как всего один неверный шаг может загнать ягнёнка в угол. Кровь Санеми Шиназугавы теперь её. Он своими же детскими руками подписал себе смертельный приговор.

///\\\

Спустя две недели Санеми вновь встречает Куруми, но уже в саду, где с недавних пор может находится законно. Это уже третий раз, когда он приходит сюда. Под грозным взором ненавистной карги, Санеми поливает растения, собирает мусор и опавшие листья, и, конечно же, ухаживает за яблонями. От порции старухиной брани воришка избавиться не может — это бесконечный водоворот, который начинается, когда Санеми залазит на дерево, продолжается, когда Санеми неумело срезает ветки и заканчивается, когда Санеми глухо падает на землю. Мальчик регулярно себя тешит — все-таки терпеть её ругань куда лучше, нежели быть отравленным ядом. Санеми трудно признаться самому себе, что всё это время он нетерпеливо ждал, пока таинственная спасительница придёт навестить его. В первую очередь, ему хотелось объясниться. А ещё, может, поблагодарить. Санеми заглядывал в окна, пока никто не видел, прислушивался к посторонним шагам, глупо полагая, что это — Куруми. Опрометчивые мысли клин клином вышибают, но Санеми даже подумывал невзначай спросить у старухи, чем же так занята её невестка. Иногда он открывал рот и стоял, как истукан, несколько секунд, пока карга не начинала его бранить. Он не осмелился. Хотя, наверно, не так уж сильно и хотел, поэтому вопросы остались незаданными. Но сегодня что-то меняется: с самого утра серые тучи покрывают небо густым непроницаемым полотном, и Санеми запаздывает, приходя к закату. Давящая темнота постепенными шагами закрадывается в дом, и после того, как солнце окончательно исчезает, воришка яблок наконец замечает в саду девушку. Но… не подает никакого вида. Куруми бесшумно подходит сзади, становясь рядом. — Я срывал яблоки не для себя, — бурчит Санеми и зачем-то начинает откровенничать, — Мои братья и сестры голодали. И мама это знает. Просто она не хочет признаться, что её работы не хватает, чтобы прокормить всю семью. Сказанные только что им слова проносятся в мозгу с сумасшедшей скоростью и необычайной ясностью, наверняка отражаясь у него в глазах, потому что Санеми внезапно вздрагивает и испуганно смотрит на Куруми. Девушка непонимающе ловит его нервный взгляд и снова… снова тепло улыбается. Она мимолетно думает, что синяки на лице мальчишки превратились в художественную палитру из разных цветов и оттенков. Зелёный фингал под глазом, синяк, переходящий в синеву у скулы и бордовый на подбородке — всё это побуждает её только умиляться. — Мне жаль это слышать, — говорит Куруми взволнованно, — Это всё из-за моей свекрови. Она иногда такая… бесчувственная. — Я ненавижу её, потому что она ударила мою маму. Вас она тоже била, Куруми-сан? — Куруми. Зови меня просто Куруми, — исправляет мальчика демон, — Не била, потому что я стараюсь во всем её слушаться. Санеми отводит взгляд. Оказывается, у имени Ку-ру-ми вкус — насыщенно-терпкий, обжигающий и чертовски непривычный. — Но, если честно, я тоже её не люблю, — Куруми нагибается к нему и прикладывает палец к вишнёвым губам, — Только это наш секрет. Ты ведь умеешь хранить секреты, мальчик? — Я Санеми, — смущается он. — И да, я умею хранить секреты! Куруми довольно ухмыляется, перескакивая на другую тему. — Санеми, ты ведь хочешь эти фрукты? — девушка начинает рассматривать наливные яблоки на дереве, метая глаза обратно к мальчику. Проказливо их щурит, — Я знаю, что хочешь. Они нужны тебе и твоей семье, ты ведь сам так сказал. Я могу тебе помочь. — Что? — Санеми непонимающе качает головой. — В прошлый раз нас поймали… — Да, это верно. Нас видели. Точнее, рассекретили! Нужно быть очень осторожным, поэтому давай сделаем так, чтобы в следующий раз нас никто не увидел. Санеми вновь оказывается озадаченным. — Я тебе помогу, — обьясняет Куруми, — Буду срывать яблоки для себя, а потом отдавать тебе. Но у меня есть одно единственное «но». Я не смогу это делать ни днём, ни утром, а только после заката. — Но почему? Девушка немного мнётся, нервно заправляя прядку волос за ухо. — Это прозвучит смешно. Я болею редким заболеванием, Санеми. Совсем не могу находиться на солнце. Куруми не скрывает румянца на лице, а Санеми безоговорочно ей верит. Каждому слову, вздоху и взгляду — Куруми действительно кажется той, кому можно доверять. Мальчик не придаёт значение даже тому, что никогда прежде не слышал про такую болезнь. Только, может, где-то в городских легендах. Да и то, она была не про людей. У Санеми наконец складывается весь пазл — так вот почему Куруми не приходила к нему в сад прошлые разы… — Ты очень добрая, Куруми, — вырывается у него, — Моя мама тоже так считает. Девушка складывает губы в маленькую букву «о». Они ошибаются, думается ей, но об этом знать никому не стоит. Тогда Санеми и Куруми заключают ещё один договор, по-ребячески протягивая друг другу мизинцы и скрепляя свои общения. Куруми — что будет срывать яблочки, а Санеми — приходить помогать в саду после заката. Довольная своей работой, девушка уже собирается заходить обратно в дом, как вдруг Санеми неожиданно хватает её за руку. И без слов вкладывает в ладонь красивую деревянную спицу для волос.