Кровь на руках

Миллионы.

«Зачем?!» — раздался крик эхом по лесу. «Глупец! — прорычал тот же голос. — Ты создал меня! Я помогаю тебе!» «Нет! Так неправильно! Нас учили, что местью ничего не добьешься!» «Тебе напомнить, где твой мастер? Правильно! Здесь! С тобой! И он жаждет то, что ты так опровергаешь!»       В этот момент сердце Шена упало. По телу пробежался мороз. Выступил холодный пот. Он слушал этот монолог и понимал, что настоящий обладатель тела спорит с демоном, которого создали погибающие люди. И… кажется в этом теле не одна неупокоенная душа. «Но он не жаждет мести своему сыну!» — робко продолжила явно душа. — «Зато жаждят другие! — огрызнулся демон. — Нас можно было спасти! Но он бросил нас! Бросил умирать!» — Он делал то, что должен был сделать. — заплакал Чето. — Он струсил! — Он боролся за нас! Ты видел сколько он спас! — А мог больше! — Ему дали девочку в руки те, кого с нами нет. — И что? Одна глупая девочка! А нас было тысячи! — Они умерли раньше, чем пришел Шен! — Умерли раньше миллионы. А спасти он мог тысячи, когда вернулся.       Молчание. Шен задыхался. Ему с трудом удавалось держать себя в руках. Все люди, чьи смерти он видел, тех кого он и вправду мог спасти, теперь здесь. Они хотят мести. Если не смерти самого Шена, то краха ордена Тени. Да, это желание было каждого ветерана в Кинку и даже Акали, которая жаждила отомстить за себя, за родителей, за орден и за своего учителя. Кажется, она должна была встать в место перепутья, но встал Шен. Он понимал, что ему придется убить демона, но это и означало, что он убьет всех тех, кого бросил, кому мог помочь… А если он не сделает это, то равновесие, которое он поклялся сохранить жизнью, будет нарушено. А это чревато плохими и колоссальными последствиями.       Казалось, что ночной кошмар воплотился в реальность. Кошмар Шена наяву. Его тело дрожало… от страха… от боли воспоминаний… от отчаяния… Эти крики!.. они стали ярче, как будто он сейчас не в глухом лесу, а там, в храме Кинку, в тот день, в ту самую ночь. Они сводили его с ума. Они истерзали его душу, как флаг павшей армии. Каждый день, каждую ночь он слушал их мольбы, их крики и стоны, смотрел в их испуганные глаза, и понимал, эту кровь он никогда не отмоет со своих рук. Это его вина. «В это полнолуние все кончится, мальчик, — прохрипел демон, в теле человека, — все кончится, страдальцы. В полнолуние мы покончим с орденом Тени. Заставим страдать Зеда, заставим смотреть, как умирают его ученики. А потом отрубим голову, и покажем его заложникам, а потом и их убьем. А потом Шен… Он тоже страдал… Но он тоже заслуживает смерти. Мы уйдем вместе.»       Миллионы голосов застонали в груди зверя. Шен встал, как вкопанный. Он смотрит на дрожащие руки и видит, как по ним стекала кровь. Их кровь! Их кровь! Кровь тех, кто сейчас стонет! Кто сейчас плачет! Дышать все труднее и труднее. Страх, боль, сожаление и самоненависть давили горло. Сердце изнывало и на каждый стон реагировало сумасшедшим стуком. Все тело окаменело от холода. Оно отказывалось шевелиться. Оно не принимало своего хозяина.       Вдруг снова тишина. Мертвая, плачущая тишина. Чето встал и медленно зашагал обратно в деревню. Тело Шена дернулось, и он поспешил скрыться в тени, чтоб не оказаться замеченным в подслушивании.       Шаги уже давно стихли. Шелест травы больше не слышен. Шен смотрел в пустоту. Он с ненавистью сжимал в дрожащих руках маску. По щекам текли слезы. Он не понимал, что ему делать. Убить, убить тех, кого он и так предал, тех, кто был для него частью семьи?! Или оставить все как есть? Умереть от рук тех, от кого заслужил, и смириться со смертью тысячи людей от лап демона, и потерять с трудом восстановление равновесие? «Что мне делать?» — шептал Шен. Ему даже молиться некому не было. Даже задрав голову к небу, спросить отца совета, было невозможно. Ведь великий Мастер Кусе там, среди тех, кто жаждет мести, среди тех миллионов душ, что пали в той ночи. Среди них…       Он с ожесточением бросил маску на землю, и сам упал на нее. Уперевшись в ствол дерева, он зарыдал от безысходности, от отчаяния, от страха, от боли. «Три дня… — пробурчал сквозь слезы он, — у меня три дня…»