So are you done with me?

            С некоторых пор в жизни Натаниэля присутствовала череда строгих правил, которых он старался во что бы то не стало придерживаться, так как справедливо полагал, что самодисциплина — один из краеугольных камней, на коих зиждется благополучие всякого успешного человека. Одним из неукоснительных этих правил был распорядок дня — расписанный, продуманный, всецело соответствующий нуждам и обязанностям волшебника. Однако же с некоторых пор в жизни Натаниэля появился один единственный фактор, самим своим существованием противоречащий каким бы то ни было ограничениям, и как бы не старался волшебник, вся его дисциплина полетела коту под хвост вместе с расписанием, режимом дня и всем остальным, что сперва было так любовно прописано в ежедневнике, а после — не без удовольствия предано сожжению одним лишь движением пальца неугомонного Бартимеуса.       Сообразно распорядку, ужин Натаниэля начинался ровно в половине девятого вечера и заканчивался через пятнадцать минут. Однако же, покоряясь неумолимому духу чревоугодия, волшебник с завидной регулярностью наведывался на кухню примерно после полуночи, ведомый непреодолимым желанием помимо физического удовлетворения получить ещё и какое-никакое гастрономическое.       В результате своих полуночных променадов Натаниэль мог похвастаться некоторыми достижениями. В частности, не с первой попытки, но он таки-овладел не только премудростью аккуратного нарезания колбасы, но даже сумел подружиться с электроплитой — нежно любимое Натаниэлем тёплое молоко с ложечкой золотистого мёда больше не сбегало и не воняло, не покрывалось отвратительного вида плёнкой и не оставалось неприятно холодным — это, с какой стороны не смотри, прогресс.       Но, тем не менее, каждый чревоугоднический набег великого волшебника оставлял по себе просто-таки катастрофические последствия и, возвращаясь по утру, белокурая служанка-простолюдинка только лишь сокрушалась, силясь как можно скорее устранить учинённое Натаниэлем полное безобразие.       Вскоре добрая женщина, избрав из двух зол меньшее, неловко переминаясь с ноги на ногу, подошла к Натаниэлю с прямым вопросом, в результате чего Натаниэль научился варить какао с корицей, а в холодильнике стали обнаруживаться самые разные вкусности — от мясных рулетов до пряных яблочных слоек, от нарезанных фруктов до овощных салатов и блинных тортов.       Тем не менее собственных кулинарных экспериментов волшебник не прекратил.       Вот и сейчас облачённый в консервативного вида пижаму и длинный халат волшебник стоял у плиты с ложкой в одной руке и прихваткой в другой, сурово глядя на пенящийся, бурлящий и почему-то упорно прущий из турки на вольную волю кофе — этот напиток Натаниэль пытался варить впервые, и пока что результат его категорически не устраивал. Видимо, всё-таки Мендрейк где-то ошибся. Или не ошибся. Или… пахло, по крайней мере, весьма приемлемо.       Густая желтоватая пена выплеснулась за край, и Натаниэль спешно отставил напиток в сторону. Что-то похожее на кофе у него, во всяком случае, получилось. А вот то, насколько это приемлемо для питья, можно определить, только продегустировав, чем Натаниэль и решил заняться.       Чашки и стаканы хранились в навесном шкафчике. Там же, полочкой ниже, стояли сахарница, кленовый сироп, баночка мёда, какао, корица и ещё уйма неидентифицируемых ёмкостей, с содержимым которых Натаниэль пока что чести познакомиться не имел.       Ведомый голодным нетерпением, волшебник быстренько выбрал чашку, бросил короткий взгляд на настенные часы — скоро из недолгого полёта вернётся джинн. — и одновременно с этим зашарил по полке вслепую, разыскивая сахарницу. Но вместо этого зацепил рукавом баночку с кленовым сиропом. Стоящая на краю, баночка зашаталась — и полетела вниз. Брызги, удар, несколько матерных выражений — золотистый сироп растёкся по кафелю липкой лужей прямо у ног волшебника. Жалость какая. Теперь для того, чтобы добраться до турки с кофе, требовалось как-то устранить учинённое волшебником сладкое безобразие.       Сжимая в руке выбранную чашку, Натаниэль сделал один осторожный шаг — он переступит, и всё. Только вот день у Мендрейка выдался неудачный — волшебник конечно же поскользнулся — вскрикнул, взмахнул руками, подобно мельнице, выронил чашку — и рухнул следом, проехавшись спиной по липкому, холодному и чрезвычайно твёрдому кафелю.       Падение оказалось настолько болезненным, что Натаниэль даже не сразу заметил: в добавок к остальным радостям жизни он приземлился левой ладонью прямо на острый осколок чашки.       Так и лежал, ахая и охая, раскинувшись морской звездой и глядя в потолок полными слёз глазами. В воздухе пахло кофе, проклятым клиновым сиропом и свежей кровью. Требовалось подняться, требовалось привести себя в порядок, требовалось осмотреть повреждённую руку, в конце концов.       Но Натаниэль не успел. Порывом раскалённого ветра в кухню ворвался джинн, и волшебник тотчас ощутил прикосновение.       — Эй, Мендрейк. Ты тут что без меня устроил? Что за побоище?       — На меня покусился кленовый сироп и… ох… — шок наконец отступил, и Натаниэль позволил себе улыбку.       — Поздравляю. Ты его успешно размазал.       — М-да… Я однозначно сверху. — Попытавшись приподняться, волшебник охнул. Что-то в спине отозвалось пронзительной, резкой болью.       — Что не так? — Бартимеус казался встревоженным. Стоя на коленях рядом с Натаниэлем, он внимательно всматривался в его лицо, и не пропустил того момента, когда оно исказилось. — Нат. Ты ничего не?.. Ни на минуту оставить нельзя. Бестолковый мальчишка. Ни на… Встать можешь? Вызвать врача? Отнести в больницу?       — Не суетись. Могу. — От искренней заботы, от рук, чутко скользивших по телу в поисках повреждений, от ощущения надёжности и заботы, что исходило от Бартимеуса, Натаниэлю стало и вправду лучше. — Я просто что-то потянул. Где-то в спине. Пройдёт. И руку вот порезал. — Он улыбнулся. — Я неуклюжий. Бывает. Да.       — Что-то… где-то… обожаю твою конкретику. — Стремительное, но осторожное движение. Мир покачнулся, и Натаниэль ощутил, что, поддерживая под поясницу, его перевели в вертикальное положение. — Недоросль несамостоятельная. Глупый мальчишка.       Требовалось убедиться, что у Натаниэля действительно нет никаких критических повреждений. Чувствуя надёжное кольцо поддерживающих рук, он ощущал себя в полной безопасности. Больше Бартимеус не позволит ему упасть.       Совершать лишних движений он ему тоже, тем не менее, не позволил. Как только стало понятно, что ничего непоправимого не случилось, подхватил на руки и, избавив от перепачканной, липкой одежды, усадил на достаточно удобный высокий стул.       — Тут оставайся, несчастье.       И, продолжая бурчать и ворчать под нос, устремил внимание на всё ещё кровоточащую руку Натаниэля.       Когда последствия кленового Армагеддона на кухне были наконец худо-бедно устранены, кровь остановлена, а порез относительно аккуратно перебинтован, не слушая никаких возражений, Бартимеус сперва транспортировал в спальню самого волшебника, а затем и весь его так и не тронутый провиант. И если первый очутился аккурат в середине заблаговременно разобранной кровати, то всё, что непосредственно касалось второго, расположилось на всех доступных горизонтальных поверхностях — выглядывая из-за подушек, в которые ткнулся носом, волшебник только диву давался: сколько же всего, оказалось, при должном желании можно бы было найти на кухне. А он и не пытался.       По мимо Натаниэля и предназначавшейся для него снеди, Бартимеус притащил несколько стеклянных баночек и, отвинтив крышку от каждой из них, недовольно поморщился:       — Что за пакость.       Даже со своего расстояния Натаниэль с лёгкостью определил аромат нескольких весьма распространенных в качестве оберега от демонов благовоний, потому не удивился, когда, плотно закрытые снова, баночки отправились на внеплановую утилизацию. Кроме одной. Несколько раз чихнув, Бартимеус с мученическим вздохом грохнул её стеклянным донышком о прикроватный столик. По комнате разнёсся приятный звон.       Звуки какой-то возни.       Вывернув шею, Натаниэль искоса посмотрел на джинна — тот с недовольным, но весьма решительным выражением лица как раз взбирался на край постели, а через мгновение волшебник и вовсе ощутил приятную тяжесть прямо на своих ягодицах и нечеловечески горячие руки, мягко огладившие линию позвоночника.       — Послушай, тебе ведь не обязательно это делать. — Вместо ответа Бартимеус чихнул. — В смысле, — попытался вывернутся Натаниэль, — она не так уж и болит. — Это конечно же было ложью. Сжавшись, сильные бёдра джинна надёжно зафиксировали волшебника в одном положении, и Натаниэль ощутил на коже влажную прохладу пахнущей мятой, сосной, эвкалиптом и розмарином выбранной Бартимеусом мази.       — И слушать потом твоё нытьё? — голос его прозвучал гнусаво. — Нет уж. Уволь. Я из двух зол выбираю меньшее. — Вместо ответа волшебник хмыкнул. Совершая плавные круговые движения, пальцы как раз добрались до средоточия его боли, и Натаниэль непроизвольно зашипел сквозь сжатые зубы. — Угу, — поддакнули сверху. — И я о том же.       Мазь охлаждала кожу, но Натаниэль ощущал, как по спине расходится невыносимый жар. Рёбра ладоней огладили лопатки, спустились к пояснице. Джинн явно знал, что делает.       — Ты где этому научился?       Отчего-то волшебнику очень смутно представлялось, что кто-либо ещё мог бы вот точно так же довериться этому непостижимо древнему, невыносимо циничному существу. Но всё-таки где-то внутри противно заворочался сгусток ревности. Если Бартимеус умеет такое, значит он и прежде заботился о ком-то. Значит и прежде…       Порция мази. Смешок.       — Думаешь ты первый такой… хозяин…       — В смысле?! — кончики ушей запылали, голос невольно взвился на пару тонов. — В смысле?!..       — В смысле неуклюжий… человек.       — И ты… раньше?..       Стало обидно и как-то… тошно. Руки застыли на рёбрах, сжали легонько:       — Нет.       Как-то совсем не верилось. Стиснув в кулак здоровую руку, волшебник несколько раз медленно разжал пальцы. Хотелось быть единственным. Да, конечно — хотелось. Но это по-детски наивно и очень глупо. Это по-дурацки.       Какое-то время Бартимеус просто сидел, не двигаясь, ни говоря ни слова.       — Ну ты даёшь, Мендрейк, — констатировал наконец. — Почему вы, люди, такие сложные вообще? Нет… в смысле… ну серьёзно. Какая разница?       Пальцы разжались в последний раз. Да. Да, действительно никакой. И зря он вообще заговорил об этом. Он заговорил однозначно зря.       — Несколько моих хозяев страдали теми или иными болями подобного рода. Охраняя их, я имел сомнительное удовольствие наблюдать процесс облегчения их страданий — зрелище далеко не всегда аппетитное. Чего только кровопускания стоят. А что до всего остального, я повторяю: нет. И повторяю только потому, что вам, людям, вечно нужно всё разжёвывать. Так что утихни, господин ревнивец.       И руки снова принялись массировать спину волшебника так, будто ничего важного не случилось.       Пламя стыда заполонило лицо и шею, так что Натаниэль был только рад тому, что тычется носом в подушки, и Бартимеус не видит красноречивых красных пятен. С того, самого первого, раза, они так по душам и не говорили толком, и в целом их общение в какой-то мере даже осталось прежним — те же подколки, те же бесконечные шуточки Бартимеуса — то, за что так непозволительно и привязался волшебник к этой ехидной сущности. Натаниэлю бы многое хотелось обсудить, Натаниэлю бы хотелось спросить о многом, только вот как это сделать волшебник не знал.       Мысли текли размеренно, вяло, а губы сами собой растягивались в улыбке. Всё же какое же это счастье. Какое странное, постыдное, глупое счастье — быть. Чувствовать и быть, знать, что тебя поддержат, поднимут, знать, что позаботятся, знать, что… всё же какое же это счастье. И ни крупицы не осталось от того животного страха, от ужаса — не осталось.       Волшебник вспоминал, как лежал на столе, широко распахнутыми глазами глядя в лицо надвигающейся смерти. Волшебник вспоминал, как отчаянно прижимался к сильному телу джинна, как задыхался, обхватывая его бёдрами, как целовал неумело.       Снова вернувшись к плечам, руки легонько встряхнули:       — Ты что, уснул?       Боль отступала, так что волшебник и впрямь очутился где-то на грани приятной дрёмы — тёплые волны баюкали, накатывая воспоминаниями, сменяясь одна за одной, одна за одной, так что, когда покой его оказался потревожен, волшебник испуганно дёрнулся:       — Да. Пожалуй. — И тотчас продолжил: — я думал о тебе, Бартимеус. Ты же можешь принимать любой облик?       — Да, а?.. — ладони продолжали оглаживать спину лаской. — Потрясающий простор для воображения. Но…       — Но?.. — Несколько раз дёрнувшись, Натаниэль отвоевал немного свободного пространства и, не без некоторого дискомфорта перевернувшись на спину, всмотрелся в прекрасное лицо. Джинн продолжал сидеть сверху, и волшебник непроизвольно подался ему навстречу, потёрся, стиснул руками за бёдра…       — Лежать. — Волнующая тяжесть исчезла, и джинн, опираясь на локоть, оказался рядом. — Так о чём мы говорили? — склонил голову на бок вопросительно. — Уж не обо мне ли? Я такой скромный…       Волшебник фыркнул. Смуглый и темноволосый, Бартимеус смотрел на него выжидающе — так похожий на человека. С какой стороны не смотри — лишь человек — тщательно продуманная, прекрасно исполненная иллюзия. Обман, заставляющий почти что позабыть об истинной природе этого не поддающегося осмыслению древнего существа.       Это было хорошо, было уютно — просто лежать и смотреть, просто улыбаться, заполняя лёгкими прикосновениями слишком долгие паузы, оставляя начатые было диалоги недосказанными, мысли — недодуманными, недособранными, брошенными где-то в приятной неге. Это было хорошо. И было ужасно.       Натаниэль не понимал, зачем Бартимеус создаёт для него этот слишком человеческий, слишком идеальный, слишком прекрасный рай. С того, самого первого раза, он как будто принял решение притворяться человеком. Но притворство — притворство оно и есть.       Натаниэль не знал, как и с чего начать разговор об этом, потому что даже сам до конца не знал, хочет ли что-то менять, хочет ли вырываться из этих искусственно созданных отношений, хочет ли вспоминать, что когда-то на самом деле было совсем иначе. Даже в их первый раз. Даже тогда было совсем иначе — джинн колдовал, джинн трансформировался, джинн вытворял такое, от чего Натаниэль тотчас терял всякое понятие здравомыслия.       Что же теперь? — всё было прекрасно. Но было, одновременно с этим, совсем не так.       Подняв здоровую руку, Натаниэль потянулся к щеке Бартимеуса. Пальцы его тотчас перехватили, легонько стиснули…       — Ну что? Что там у тебя в голове такое?       Натаниэлю оставалось только покачать вышеупомянутой сокрушённо.       — Не знаю.       — Серьёзно. — Тёмные брови на смуглом лице взметнулись. — М-да…       Натаниэль пояснил:       — Не знаю, как сказать. Так, чтобы не обидеть.       Джин рассмеялся:       — Меня?.. Помилуй. — И Натаниэль в очередной раз покраснел от собственной, такой неуместной, глупости. Да уж, такого, пожалуй, попробуй ещё обидь — это ж ехидна невыносимая. Это же ехидна… родная. — Ну?       — Ладно. Ладно. Хорошо. — И, отодвинувшись от греха подальше на противоположный конец кровати, волшебник так доходчиво и связно, как только сумел, изложил Бартимеусу всю суть так долго и качественно истязавших его размышлений.       Какое-то время джинн просто смотрел и просто молчал. Лицо его было столь же эмоционально, как придорожный фонарный столб. И столь же приветливо.       — А-а-а… — протянул он наконец с видом убелённого сединами мудреца… — Я понял… — И, подскочив на кровати, резко навис над волшебником: — ты, когда падал, не только спиной, но и головой ударился. Правда, Нат? — Губы Натаниэля обиженно скривились. — В смысле… серьёзно? — Джинн выглядел обескураженным и будто бы недовольным. — Я просто о том, что… ну ты чего от меня хочешь услышать вообще сейчас? — волшебник молчал и, усевшись рядом, Бартимеус в задумчивости сложил пальцы домиком, опустил глаза, заговорил серьёзно: — ну ты как бы немножко извращенец, конечно, но… просто человек. С хрупкой душевной организацией и всё такое. И тянешься ты ко мне — человеку. Это… почти нормально… в подобном ключе. Особенно… ну… к примеру у древних греков… ай… ладно.       — Душевная организация, значит. Немножко извращенец, да? — Медленно, стараясь не растревожить больную спину, Натаниэль перешёл в сидячее положение. — Неужели ты думаешь, Бартимеус, что меня в тебе привлекло… — невоспитанно ткнул пальцем в смуглую грудь, — вот это?       — Ну… не совсем эта часть, но в общем и целом…       — В таком случае ты дурак. Полный дурак, прости. — Но, противореча грубым этим своим словам, подался навстречу, прижался щекой к плечу. — Дело в тебе самом — со всеми твоими трансформациями, изменениями, с этим твоим стремлением к свободе. Я не хочу лишать тебя этого. Я не хочу тебя в этом ограничивать и не хочу так же, чтобы ты сам себя ограничивал в попытке позаботиться о моей… — хмыкнул, — человеческой душевной организации. А теперь, — потянулся, целуя ключицу, — если это понятно, я хочу попросить.       — Да? — голос сверху особенно счастливым не казался — скорее настороженным. — И какая?       Натаниэль усмехнулся:       — Покажи мне свой настоящий облик.       — Не-е-ет… — Джинн отодвинулся. — Натти… чтоб ты орал?       — Когда это я орал? –закономерно возмутился волшебник. Тот час же вспомнил некую незначительную подробность… — м-да. Справедливо, но… после той образины, которую ты показал мне в первый раз, я, наверное…       И тут, откинувшись на спину, Бартимеус пронзительно резко расхохотался.       — Ну… ты всё уже, как бы, видел. И всё сказал. — И, одним плавным движением покинув кровать, молча принялся наливать давным-давно остывший кофе в пустую чашку, а Натаниэль осознал, что снова ляпнул не то. И покраснел. В очередной раз за эту ночь, невезучую в каждом смысле и начинании. Требовалось как-то исправить ситуацию, требовалось что-то сказать, но, опершись на локоть, волшебник просто безмолвно смотрел и ждал.       Когда джинн вернулся на постель, кофе оказался горячим. Было так странно видеть его таким по-домашнему уютным, задумчиво выкладывающим на тарелку маленькие слойки с яблоком и корицей.       — Почему тогда? — Так и не прикоснувшись к слойкам, спросил Мендрейк. — Ты меня напугать хотел? Или… не знаю…       — Нет. Само собой. — Разнообразной еды на тарелке было уже более, чем достаточно, но смуглые руки продолжали двигаться. Голос казался мрачным. — Просто потерял контроль — вот и всё. Больше такого не повторится, Мендрейк. Пей свой кофе.       Какое-то время Натаниэль просто баюкал в ладонях чашку. Нет, он не мог чувствовать себя виноватым в том, что Бартимеус принял решение оберегать его. Он не мог чувствовать себя виноватым в том, что с их самого первого раза по всей видимости Бартимеус не позволял себе по настоящему испытывать удовольствие. Но Натаниэль себя виноватым чувствовал — потому, что тогда был несдержан, потому, что после не спросил. Потому что вообще никогда не интересовался этим. А должен бы был. Был, однозначно, должен.       Для того, чтобы, приблизившись, крепко обнять джинна со спины, чашку пришлось поставить на прикроватный столик. Молча прижимаясь щекой к почти раскалённой коже, оглаживая ладонями грудь, исследуя губами аккуратные, изящные позвонки, Натаниэль подбирал слова.       — Послушай. — Пальцы слегка дрожали. — Я всё равно прошу тебя показать сейчас. Мне жаль, что всё это время.       — Нет… ну ты точно ударился. — попытался высвободиться Бартимеус. Натаниэль удержал. Нежность прошла, и Мендрейк вспылил:       — О ком я в первую очередь забочусь? Кому из нас двоих это вообще нужно?       — Никому. — Резкий рывок, и вот Бартимеус уже стоит, яростно сверкая глазами. — Это. Никому. Не. Нужно!       А потом в комнате как будто бы потемнело.       В первое мгновение Натаниэль порадовался тому, что поставил чашку. Порадовался потому, что кофе наверняка расплескался бы — так сильно вздрогнул от неожиданности волшебник. Из полумрака прямо на него надвигалось нечто, и отыскать в этом чём-то черты, хотя бы отдалённо напоминающие какое-либо привычное волшебнику существо было невозможно.       Щупальца и когти, клубящиеся формы и цвета, что перетекали одно в другое. Медленно вдохнув, Натаниэль заставил себя собраться. Нет, это не было ужасно. И устрашающе это не было. Непривычно? Не особо эстетично? — это, конечно, да. А вот не страшно ни сколько. Да и чего бояться? Намерений? — в намерениях Бартимеуса с некоторых пор Натаниэль нисколько не сомневался.       Босые ноги волшебника беззвучно утонули в ковре. Сделав несколько шагов вперёд, он протянул руку, ласково, осторожно коснулся чего-то тёплого. Внимательные жёлтые глаза смотрели сверху с чисто исследовательским интересом и, не обращая внимания на этот откровенно скептический взгляд, Натаниэль плавно повёл пальцами по бархатистой и мягкой коже.       Его человеческая, рациональная половина требовала отыскать в этом изменчивом, пребывающем в постоянном движении существе хотя бы какую-то логику, но Натаниэль яростно цыкнул на эту часть.       Он улыбался. В конце концов, разве же важно, сколько ладоней, пальцев, ног или вот даже, простите, щупалец у твоей любви? Разве же важно, какого она цвета и роста? Голова склонилась, щека прижалась к, предположительно, груди, а в следующий миг Натаниэль ощутил, что его поднимают в воздух.       Тихо вздохнув и прикрыв глаза, он полностью доверился желаниям того, кто был для него бесконечно дорог. Обнимая, обхватывая так крепко, как только мог, он чувствовал обоюдное принятие, чувствовал: больше Бартимеус не будет бояться, больше Бартимеус не будет ему отказывать.       Когда, мягко опустив на кровать, джинн прижался привычными человеческими губами к его губам, Натаниэль знал: это — лишь ради удобства. Отвечая на поцелуй, волшебник ни сколько не сомневался, что увидит истинный облик джинна ещё не раз. Во всяком случае, он будет делать всё для того, чтобы Бартимеус как можно чаще терял над собой контроль.       И ни рука, ни спина не беспокоили больше Натаниэля.       И снова остывал позабытый кофе.