So are you done with me?

            — Да, хорошо, Пайпер. Мы рассмотрим и этот вариант тоже. — Широкими шагами преодолевая светлый, устланный красной ковровой дорожкой коридор, быстро говорил министр информации, Джон Мендрейк. Был он собран и деловит, Удерживал в руках объёмную кипу документов, а на лице — маску серьёзного, сосредоточенного, исполненного осознания собственной важности человека. — Пожалуйста, постарайтесь сделать так, чтобы этот проект как можно скорее оказался у меня на столе. — Говорил через плечо, сверху вниз глядя на едва поспевающую за ним помощницу. — И последнее, — остановился, накрыв ладонью приятно прохладную дверную ручку, — незамедлительно пришлите бумаги, о которых мы говорили. Без проволочек. Я не хочу, чтобы та неприятная ситуация повторилась.       Ручка опустилась. Массивная дверь, пропустив Мендрейка, вмиг затворилась за ним опять. С тяжёлым вздохом юноша окинул взглядом предстоящий ему огромнейший фронт работ — и тотчас наткнулся на элемент декора, который был априори присутствовать здесь не должен.       — Какого беса?       Элемент, нагло развалившийся прямо поверх бумаг, лениво помахал ладонью:       — О, Нат… Привет.       — О господи, Бартимеус. Ты что тут делаешь? — Зарывшись пальцами в волосы надо лбом, Мендрейк не без удовольствия их взъерошил. — Я же отпустил тебя полетать. — Впрочем, отпустил — это слишком сильно, пожалуй, сказано. С некоторых пор у Мендрейка не осталось ровным счётом никакой власти над этой ехидной сущностью, чем эта самая ехидная сущность и пользовалась, ставя с ног на голову всё, до чего дотягивалась. А дотянуться Бартимеус мог практически до всего. Вот, к примеру, сегодня утром… М… пожалуй, об этом даже думать сейчас не стоит. Иначе… — Так что ты тут делаешь, Бартимеус?       — Тебя жду. — Одно лёгкое, почти кошачье движение, и как обычно безукоризненно прекрасный шумерский юноша спрыгнул с насиженного местечка. Вслед за ним шуршащими крыльями разлетелось несколько документов. Натаниэль, не забыв аккуратно положить свою ношу на ближайшую горизонтальную поверхность, схватившись за голову, застонал. — Знаешь, мне не очень нравится этот твой кабинет. — Активно жестикулировал тем временем Бартимеус. — Чего-то ему не хватает определённо. Простора, что ли. Или, может быть, освещение не то? Как ты думаешь?       — О-о… — В бессилии опершись спиной о дверь, Натаниэль отчаянным усилием поборол желание о неё же затылком и постучаться.       Склонив голову на бок, джинн посмотрел на него насмешливо:       — А вот этот звук очень даже ничего. Что-то он мне напоминает…       — Пожалуйста… У меня так много работы… — Взмолился Натаниэль. Нет, он, конечно же, Бартимеусу был несказанно рад. Только вот не сейчас и не в этом месте. Уж слишком сильно присутствие джинна отвлекало, уж слишком выбивало из колеи. Мысли сами собой тотчас устремлялись в иное русло…       — Знаю. — Подойдя вплотную, Бартимеус осторожно коснулся его щеки. — Потому и прилетел. Тебе тут живётся уж слишком скучно и тяжело. Думаю, стоит тебя отвлечь.       — Я не могу. Я… — Перехватив тонкое, обманчиво хрупкое смуглое запястье, Натаниэль вздохнул. — Что мне сделать, чтобы ты ушёл?       Красивые губы изогнулись в улыбке:       — Ну-у… — И приглашающе приоткрылись. — Ты же сам этого хочешь.       — Хочу, не хочу я… ох… — Свободная рука джинна, о которой Натаниэль успел позабыть, мягко скользнула под поясницу. — Это просто невыносимо. Коварный демон. Мало тебе?       — Ага.       — Мы на работе. И здесь… я не могу. Я должен…       — Боишься что ли? — В тёмных глазах блеснули золотистые искры.       Это предположение Натаниэля, конечно же, зацепило.       — С чего ты взял? Просто… какое же это непотребство. Скоро придёт Пайпер с бумагами. И что я скажу? А если вдруг, не дай бог, Фаррар? Или, — от этого предположения во рту пересохло, — Уайтвелл?       — Ага… — лицо придвинулось ближе. — Боишься. — И, легко коснувшись губами стиснутых губ Натаниэля, Бартимеус отступил. — Что же… Пойду полетаю… М?       Колени слегка дрожали. Это безумие. Безумие и, боги, помилуйте, чёртов стыд. Но дожидаться вечера? А это ещё так долго. И… Пайпер ведь не вернётся мгновенно, да?       — Бартимеус?       — Ну-у. — Джинн, конечно, того и ждал, удобно рассевшись на подоконнике. Он ведь слишком хорошо знал своего хозяина. Бывшего хозяина. А сейчас…       — Один поцелуй?       — Да ладно… Серьёзно? Когда одним ограничивалось вообще?       Ноги уже сами несли по полу, но губы, тем не менее, возражали:       — Сейчас ограничится. Мы на работе. И нам… да блин… что ты, торгуешься?       — Профессиональное, уж прости, — сверкнул белозубой улыбкой джинн. И подмигнул: — что ж. Ладно. Посмотрим, Натти.       Бартимеус и здесь был Прав. В этом Натаниэль ни сколько не сомневался — куда смотреть? Когда сильные руки джинна надёжно заключили его в кольцо, значение утратило всё на свете. Он соскучился. Несмотря на то, что чувственно, долго прощался всего только четыре часа назад, он уже успел безумно истосковаться. День сегодня выдался муторным, очень нудным, так что несмотря на то, что появился чертовски не вовремя, джинн сделал это всё-таки очень кстати.

***

      Я прилетел не напрасно. Дёрганный, усталый, явно загруженный по самое горло Нат откровенно нуждался в том, чтобы кто-нибудь благородный его от всего этого безобразия срочно спас. Это было безумием. Всё, что происходило в последние дни, было безумием однозначно. Но, один раз сдавшись, я уже не имел над собою власти. Растворяться, прижиматься, касаться губами губ — всё это было сродни глотку пьяняще сладкого горного воздуха, купанию в хрустально чистой, ледяной ключевой воде и тем минутам, когда, забываясь, я кружился и кувыркался высоко над землёй, представляя, что звёзды — отблески родного иного места.       Но это всё лирика. На деле же я просто влип. Я влип всей сущностью и заранее знал, какой ужасающей болью для меня однажды закончится эта связь. Нужно быть сумасшедшим, чтобы добровольно подписаться на такое. Нужно полностью выжить из ума. И старина Бартимеус из него, вне всяких сомнений, выжил.       Тёмные зрачки Ната были расширены от страха, предвкушения и восторга. Я вторгся в святая святых, правительственное здание на Уайтхолле, откуда высшие мира сего надменно взирали на величие Британской империи. Сама мысль о том, что в таком важном месте может происходить нечто настолько непотребное, вне всяких сомнений подогревала Мендрейка своей вопиющей дерзостью. И всё же он льнул ко мне. Невзирая на страх и смущение, руки его жадно исследовали предоставленные им просторы моей спины, оставаясь тем не менее только в её пределах.       Конечно же, он боялся. Я просто-таки видел, какие картинки кружат в его сознании. Ведь он серьезный человек, он — министр. И вдруг такое… такое… ох…       Нет, конечно, я безалаберен не был — ещё до появления Ната проверил его кабинет всеми доступными способами на каждом доступном плане. Нам не нужны неприятности. Тем более, что разбираться в случае чего с ними придётся мне. Однако же волшебник в моих руках всё равно то и дело опасливо ёрзал.       — Ну это никуда не годится, — щёлкнул наконец пальцами я. Руку для этого пришлось высвобождать из-под рубашки Мендрейка, что мальчишку заметно расстроило.       — Что ты сделал?       — Пузырь тишины.       — А?.. — Вытянувшись в струнку, как оловянный солдатик на построении, начал было мальчишка, но я перебил:       — …И отвод глаз.       — И?       — …И сокрытие тоже. И полог для твоего спокойствия. Этого тебе хватит?       — Хватит. — Кивнул. И зарделся. — Не хватит!       — Да разрази тебя громом, Нат! — (А что вы хотели. Даже ангельское терпение благородного духа имеет свои демонические пределы). Одно движение — и мальчишка прижат к стене. Смотрит испуганно снизу вверх, щурится. — Да ну брось. Это же просто волшебники. — Лёгкое касание кончика носа к шее. — Просто работа. — И поцелуй за ухом. — Просто приятный повод отвлечься. — Поймав губами, я принялся медленно посасывать его мочку. Мальчишка, коротко всхлипнув, вцепился в меня. Он тяжело дышал и желание в нём явно боролось со смущением и боязнью. Выдох в ключицу и рука, плавно скользнувшая вниз по пуговицам рубашки, завершили неравное противостояние безоговорочной победой предложенных мною соблазнов. С тихим стоном Натаниэль прижался ко мне:       — Ты сумасшедший.       Улыбка.       — Да.       И в этот момент распахнулась дверь.

***

      Растрёпанный, зардевшийся и до неприличия возбуждённый, волшебник с исполненным отчаянья стоном рванулся в сторону. Самое страшное с ним случилось. Самое страшное с ним всё же произошло. Это позор. Это конец. Это…       На пороге, держа под мышкой внушительную кипу опасно скользящих папок и медленно озираясь, как всегда деловая, стояла Пайпер и расширенные от ужаса и стыда глаза Натаниэля бесконечно долго смотрели в её привлекательное лицо.       Волшебнику почудилось, что это продлилось вечность. Не надо было так делать. Не надо. Позор и срам. Нет, возможно помощнице достанет тактичности. Возможно она, отвернувшись, закроет дверь. Но Мендрейку верилось в это смутно. Вот сейчас, вот прямо сейчас Пайпер сложит воедино детали пазла, выронит документы, возмущённо раскроет рот…       Сильные руки появились из-за спины, погладили живот и скользнули ниже. Да что же это такое? Неужели Бартимеус утратил вконец рассудок?       Вырываться было, впрочем, пожалуй, поздно. Втянув голову в плечи, волшебник стоял, ожидая расплаты за все грехи.       С тяжёлым вздохом затворив за собою дверь, Пайпер поправила папки, прошла к столу. Звякнула пряжка, вжикнула змейка и Мендрейк наконец-то понял: она не видит. Сзади тихонько хмыкнули:       — Ну ты трус…       И острые зубы джинна тотчас слегка прикусили нежную кожу шеи. Невольный стон. Обессиленный хаосом, неприличием и абсурдом этого ужасного безобразия, Натаниэль подчинялся рукам и смотрел, смотрел — это казалось таким неловким.       Оглянувшись ещё раз, Пайпер аккуратно положила принесённые документы на край стола. Бросила взгляд в окно, улыбнулась, пригладила непослушную прядку у лба — и направилась к двери. Ох… да неужели?.. Да как же?..       Тот момент, когда рубашка его оказалась расстёгнутой до конца, а довольный как слон Бартимеус очутился стоящим на коленях напротив Натаниэль почему-то полностью пропустил и осознал всё произошедшее лишь тогда, когда затвердевший сосок его оказался в горячем рту. Плавно подталкивая куда-то спиной вперёд, джинн медленно вычерчивал языком влажные спирали — покусывал, обдавал прохладой и невыносимым жаром, спускался ниже… он без зазрений совести колдовал — прижимался щекой к животу, обнимал за талию.       Когда Натаниэля неожиданно властно толкнули в кресло, он уже позабыл и о принесённых бумагах, и о работе, и о помощнице, краткий визит которой отчего-то нисколько его возбуждения не умерил. В тёмных глазах Бартимеуса золотом мерцали отражения тысяч далёких звезд. Бесконечно желанный, непозволительно близкий и слишком нужный, он лишал волшебника здравого смысла и воли к сопротивлению. Прикасаясь, целуя, скользя ладонями вверх и вниз, он вытеснял всё, что помимо него когда-либо было в Натаниэле. Там, где появлялся он, ни для чего другого более места не оставалось.       Пальцы волшебника нежно зарылись в тёмные волосы. Мягкие и курчавые, тёплые, как пушистый кошачий мех. Голова опустилась. Внизу живота метался и бился жар, но что-то было неправильно, что-то терзало и грызло:       — Не надо. Стой. — Встрепенувшись, мучительным усилием Натаниэль заставил себя отряхнуться от сладкой неги. Вот он — до пояса обнажённый, со спущенными штанами раскинулся в кресле, кусая губы. А вот Бартимеус. Внизу. Почему-то внизу. И губы его. Губы его… — Не надо.       — Не надо что? — Нечеловечески прекрасное лицо отразило крайнюю степень негодования. — Что опять?

***

      Он был податливым и хрупким, чувствительным и чувственным, но главное — был моим. Забавно покрасневший, испуганно сжавшийся, он одновременно отстранялся и льнул ко мне. В иных обстоятельствах я обязательно попенял бы мальчишке за то, что сомневается в моей силе, но сейчас у Ната было, пожалуй, и без того предостаточно самых разнообразных переживаний. Отвлекать его оказалось даже интереснее, чем я думал.       Я уже был далеко не так неопытен, как в наш самый первый спонтанный раз. Того времени, которое у нас было, мне вполне хватило для того, чтобы внимательно изучить такое удивительное, такое беззащитное, такое по-человечески уязвимое тело Ната. Я наслаждался им. Привязанность духов в отличии от людской безгранична, бесконечна и неизменна. Сколько бы я не касался Ната, сколько бы раз не сливался с ним, влечение моё, моё удовольствие от процесса нисколько не утихали. Мне нравилось то, что мы делали, нравилось новое общение, которое у нас было, нравилось нетерпение, с которым мальчишка теперь прибегал домой. Но ещё больше мне нравилось доверие. То доверие, с которым он отдавался мне. Руки, ладони, губы — а я ведь мог бы уничтожить и мог бы ранить. Но он не боялся. Это кружило голову.       Для меня больше не было никаких границ, не было пределов — стыда, предрассудков, боязни. Была эйфория — долгая, почти бесконечная эйфория — от раза к разу. Целуя по-юношески нежную, тёплую кожу, оглаживая ладонями живот и бёдра, прижимаясь щекой и сплетая пальцы, я весь обращался пылающим, светлым, горячим ощущением завершённости. Этот мальчишка, этот волшебник — он был моим, и для того, чтобы выразить чувства, переполнявшие меня, стремившиеся выплеснуться наружу, мне не хватало ни слов, ни действий.       А потом этот несносный мальчишка меня прервал. Вырвался:       — Не надо. — Смотрел испуганно, как-то затравленно. Его возбуждение быстро пошло на спад. Всё ещё дрожащие, руки попытались меня поднять: — это же унизит тебя. Не надо. Ты вовсе не должен…       Мне захотелось возмутиться (ну в самом деле! У него хобби такое — всё портить, что ли?), но что-то меня остановило. Что-то… не знаю. Возможно выражение его лица, а, возможно, осознание: это просто ещё один из человеческих морально-этических загонов. Нат отказывает не из вредности — он в какой-то степени заботится обо мне.       — Господи, Натти, какой дурак. — Послушно поднявшись, я переместился за спинку кресла. Щёки Мендрейка пылали, он прятал лицо и пытался прикрыться. — Слушай, — мягко стиснув плечи, я принялся осторожно их массировать и, склонившись, прижался губами к виску мальчишки: — это же тебя не смущает? — Очертив контур уха кончиком языка, спустился на шею: — а это? Нет? — Твёрдые соски перекатывались в пальцах. Губы волшебника приоткрылись:       — Это другое.       Я усмехнулся:       — Разве? — И снова оказался перед ним, почти на его коленях. Погладил живот ладонью. — Это ведь тебе нравится? — пальцы сплелись, и мои губы прижались к внутренней стороне его запястья. Прижались надолго. — Нат. Я не умею объяснять такие вещи. Но ты должен и сам это понимать. — Сердце его колотилось под моей щекой. — Нет никакого унижения в том, чтобы доставить удовольствие дорогому человеку. Не важно, как. — И, стиснув пальцами его член, я медленно опустился на колени, коснулся кончиком языка, поднял голову. — Это приносит мне не меньше удовольствия, чем тебе. — И Натаниэль наконец расслабился.       Мягко и осторожно я обхватывал его губами, мягко и осторожно двигался, сжимал, ускорялся — это было внове для нас обоих, и я подчинялся эмоциям: своим и его. Чутко прислушиваясь к тяжёлому, хриплому дыханию моего волшебника, я дарил ему удовольствие, силясь безмолвно высказать всё то, для чего у меня не хватало слов. Я говорил «люблю». Я говорил, как мог. Потому что произнести этого вслух смелости мне никогда не хватит.

***

      — Да. Хорошо, Пайпер. — Великий волшебник Джон Мендрейк восседал в дорогом, но достаточно сдержанном чёрном кресле — был он как всегда собран, серьезен и деловит, тёмные глаза взирали с умеренной строгостью, позолоченная ручка нетерпеливо вращалась в пальцах.       Великий волшебник Джон Мендрейк взирал на помощницу, неловко застывшую на пороге. А за спиной его, неслышимый и незримый, ласково массировал плечи Джинн. И всё ещё дрожали колени       — Да, хорошо, — скупо бросал Мендрейк, ощущая, как тёплые губы ласкают ухо: — да. Хорошо. — Сдерживал стон. — Да. Хорошо. И этот вариант мы рассмотрим тоже.