Жертва

Убийство— лишение жизни кого-либо. В судебной медицине убийство рассматривается как один из родов насильственной смерти. В широком понимании к убийству как к роду смерти относятся самые различные посягательства на жизнь человека, приводящие к наступлению смерти, как умышленные так и неосторожные.

      

3:45 am

      

      Клубы серого дыма, завиваясь, медленно поднимались к потолку, словно ударяясь о его гладкую холодную поверхность и растекались, точно облако пугающих мыслей. Воистину пугающих. Сейчас как никогда сложно было с ними справиться, хотя, пожалуй, все его мысли всегда были пугающими. Всегда ли? Нет. А казалось, что вечность. Примерно столько длится его довольно мрачное существование, что сегодня переступило одну из главных черт, за которую не стоило заходить. Никогда. Но ведь все, безусловно, всегда к этому шло. Любое безумие рано или поздно начнет с неконтролируемой скоростью стремиться к абсолюту. Сегодня он переступил грань, после которой понятие контроля становится ничтожно мало, незаметно, оно растворится, как этот дым в воздухе. Неизвестность дальше казалось пугающей, куда более темной, чем настоящее и уж точно темнее прошлого. Как же хотелось навсегда его забыть, но, увы, оно каждый чертов раз будет приходить, как самый жуткий наркотический приход, только вот трезвым это видеть совсем не хотелось. Такой пронизывающий звон в ушах заставлял скалить зубы все сильнее и сильнее, предвещая болезненное очищение рассудка. После употребления любого наркотика рано или поздно наступает отвратительный, мерзкий момент, когда он либо ослабляет свою ледяную хватку, либо сдавливает до хруста, пока сердце не пробьет свои прощальные удары. В то время как первый исход всегда можно предотвратить новой дозой, второй так или иначе настигнет и обратного пути уже не будет. Слишком глупо было бы спорить с самим собой о том, что наступление этого судного часа уже стало воистину желаемым. И все же трудно утверждать, что эта гора поддельных фармацевтических выписок под названием «рецепт» были сделаны только лишь, чтобы приблизить конец. Нет. Не сегодня. Не сейчас.       За назойливым звоном в обоих ушах начали проступать слова, шепот, неприятный, холодный, сокрушительный, от него нельзя было убежать, уехать, скрыться, он внутри. Он в его голове. Тот самый омерзительный голос, от которого сводило все внутренности, как тогда, почти десять лет назад.       Дрожащие руки инерционно схватились за спасительную неоново-оранжевую пластиковую емкость с белой крышкой, судорожно откручивая ее. Две белоснежные таблетки моментально были отправлены в рот. Тусклый свет с бра, что еле пробивался сквозь дым, пронзал янтарную струю сорокаградусного напитка, что стремительно лился в прозрачный короткий стакан. Три больших глотка, чтобы запить долгожданное лекарство от здоровья. До середины скуренная сигарета прижимается к горьким белесым губам. Глубокая тяга, и вновь серость табачной гари рассеивается по комнате, растворяя в себе голоса, звон, шепот, оставляя только беспокойное биение собственного сердца и тихое потрескивание тлеющей в руке сигареты. Глухая тишина, будто в вакууме, была такой спасительной, приятной. Он хотел бы больше не слышать ничего, но тогда придется распрощаться с приятными звуками отчаяния. Нет, не своего – чужого. Вы знаете, как звучит отчаяние? Оно ласкает слух, заставляя желанное чувство первородной ярости овладевать рассудком, распаляя возбуждение, что неминуемо приходило после. Слишком амбициозно было бы утверждать, что все то, что он делал и делает было лишь ради того, чтобы слышать отличный от своего крик и созерцать кристальность чужих слез, но это, безусловно, играло не малую роль. Оно заставляло чувствовать себя живым, хотя он отлично понимал, что таковым не является.       Казалось, столь желанное спокойствие было уже так осязаемо, так близко, но, не успев начаться, оно моментально закончилось, точно отсыревшая спичка, что ярко вспыхнула и тот час потухла, так и не догорев. Такое странное чувство. Маттиас готов был поклясться, что не чувствовал его уже очень много лет. Настолько давно, что мог бы спутать, но оно было таким жгучим и таким ярким, чуждым, что сложно было не понять. Не понять, что в данную минуту это омерзительное жжение внутри, заставляющее руки трястись, а мышцы сокращаться есть не что иное, как сожаление. Абсурдно. Как же чертовски абсурдно. Ни один его поступок никогда не вызывал это давно забытое чувство, так же как ни один человек не вызвал чувство жалости. Убогая ничтожность может быть жалкой, но никак не жалостливой. Уродство должно порождать лишь ненависть. Таков был и есть смысл, тьме которого он придерживался, но сейчас тьма рассеивалась, открывая забытые чувства и эмоции, словно жуткий шов, что разошелся и начал кровоточить.       Нет, Маттиас сожалел вовсе не о том, что лишил кого-то жизни. Его беспокоило вовсе не мертвое, а вполне живое, истекающее кровью, совершенно обессилевшее, но все же живое. Занося копье, чтобы вонзить, холодная рука и не думала дрогнуть. Так же не дрогнули и его холодные руки, накидывая толстый провод, точно удавку на чужую шею. Резко разведя два конца по разные стороны, затягивая петлю, все, что он почувствовал, была сила. Абсолютная, пробирающая до самых костей, опьяняющая. Если уничтожение чужого рассудка заставляло ощущать власть, то уничтожение жизни внушало могущество. Суть мироздания становится куда более ясной, когда начинаешь понимать, зачем Богу нужны кары. Покаяние не приносит никакого удовольствия, в отличие от главенства над жизнью. Не менее приятно было и сдавливать плоть до последнего жалкого всхлипа, ощущая, как тело становится обмякшим, а мышцы податливыми. Этот бал праведного тщеславия мог бы быть так помпезен, если бы не сожаление. Оно точно нож, что медленно вспарывает живот, сковывая все тело болью. Лишь одно сегодня заставляло Маттиаса сдавливать голову руками, пытаясь заглушить пронзающий звон, что разрывал изнутри. Лишь один, чью жизнь он не смог так легко забрать, чей рассудок он не смог до конца сломать. Тот, что любил, а не ненавидел, тот, что приходил снова и снова, обжигаясь с каждым разом все сильнее, но разве страх и боль сравнимы с желанием сделать их бесконечными?       «Блять».       В какой-то момент звон стал невыносимым, напоминающим похоронный бой колоколов, перерастающим в какой-то невнятный шум, выбивающий барабанные перепонки. Еще никогда он не был таким громким, заставляющим холодные ладони сильнее и сильнее закрывать уши, но от этого становилось лишь хуже. Шум становился более осязаемым и в то же время еще более неразборчивым, в нем больше не выходило разобрать слов, его не получалось понять, он заполнял собой весь дом, все вокруг, он заполнял его самого. Только когда Маттиас начал задыхаться, он понял, что этим невыносимым шумом был его собственный крик. Истошный, сокрушительный. Оскалив зубы, он срывал связки, совсем заблудившись в собственном безрассудстве. В собственном безумии. Сейчас как никогда ярко он понимал, что бесконечное сияние чистого разума не дойдет до него даже через тысячу лет, настолько он от него далеко.       

4:06 am

      В одно резкое движение все, что стояло на глянцевой поверхности каменной столешницы полетело на пол, вдребезги разбиваясь на миллионы мелких осколков. Пепел, смешиваясь с алкоголем, размокал, растекаясь по кафелю черной грязью, обволакивая стекла и десятки окурков, некогда потушенных о тело того, кто сейчас, отдаваясь истерии, сметал со стола все, что могло разбиться, как и его равновесие. Жаль, назад все собрать уже никогда не получится.       Вскочив с места, Маттиас большими уверенными шагами по стеклам направился в гостиную, пол в которой до сих пор был влажным. Ветер из открытого окна раздувал листы, сшитые в небольшую тетрадь, каждая страница которой была запятнана запечатлением мимолетного ужаса, перенесенного его хладнокровной рукой из собственных сладких и в то же время ужасающих воспоминаний. Все в его сознании сейчас было сумбурным и неясным, кроме желания заглушить эти голоса в голове прямо сейчас. Они шептали небылицы, походящие на его собственный бред, донося до изувеченного шаткого рассудка воспоминания, которые хотелось бы навсегда сжечь, задушить, вырезать, уничтожить. Судорожно Маттиас открывал ящик за ящиком в высоком, и, казалось, бесконечном стеллаже, пытаясь найти очередной яд, что, наконец, сможет справиться со своей миссией, потому что предыдущий уже не помогал. Хах, а можно ли это вообще назвать помощью? Разве что, очевидным и чистейшим самоуничтожением. Однако, для него это уничтожение было, точно панацея. Панацея от самого себя.       Выпотрошив уже пятый или шестой выдвижной ящик, Маттиас, наконец, заметил как к его выпачканной в глине и саже подошве упал белоснежный светонепроницаемый пакетик с фиолетовой надписью «fentanyl». Это оно. Он уже давно не сомневался в том, от чего именно примет свою погибель, потому держал для этого торжественного мгновения что-то действительно сильное и достаточно символичное. Нет ничего поэтичнее, чем отравление. Эту риторику восхваляли многие великие творцы искусства, а Маттиас, безусловно, считал себя творцом, а как иначе, ведь каждая его жертва была своего рода уникальным холстом. Рано или поздно каждый художник должен написать автопортрет. Когда-то давно он обещал себе, что никогда больше не упадет в эту бездонную яму сострадания. Обещал, что никогда не придаст себя. Обещал, что закончит это, как только начнет понимать, что он близок ко дну. Хотя, на самом деле, он уже давно в бездне, у которой нет ни дна, ни конца, но финал всегда должен быть, не так ли?       Присев на корточки, Маттиас осторожно поднял то, в поисках чего перевернул пол гостиной. Весь его крайне возбужденный и потрепанный вид был слишком далек от его привычной идеализации образа самого себя. Он вовсе не спокоен и уж тем более не хладнокровен. Вокруг него лишь хаос, который он так долго скрывал от самого себя, выстраивая иллюзию совершенства. Иллюзию превосходства. Любые галлюцинации когда-то заканчиваются, оставляя тебя наедине с голой и омерзительной реальностью, которую ты так сильно и так искренне ненавидел. Эта реальность когда-то надломила его, надлом был таким сильным и глубоким, что заполнить его в силах была только всепоглощающая тьма. В итоге она заберет с собой все.       Все.        Рука непроизвольно сжала пакет с белым веществом в кулак, словно пытаясь поглотить содержимое, но это было не более чем компульсия, обусловленная какой-то несвойственной Маттиасу растерянностью. Поднявшись, он окинул комнату расфокусированным взглядом, созерцая все и в то же время ничего, затолкал смятую упаковку «фентанила» в задний карман брюк и попятился назад к выходу, осознавая весь ужас этого тихого безмятежного, на первый взгляд, вечера. Накинув на широкие плечи черный плащ, он выбежал на улицу к машине. Как же отчаянно он желал отметить свой триумф над жизнью и смертью, но весь период своего существования единственное, что он не мог подчинить своей воле – собственное сознание. У него была лишь слепая вера в контроль и стопка поддельных бланков на получение таблеток, которые давно перестали иметь лечебную силу, а только погружали его глубоко в трясину гниющего болота. Ведь нет ничего прекраснее разрушения. Искусство тоже своего рода заключается не в созидании, а в разрушении. Оно не имеет границ, но при этом замкнуто в пределах фантазии творца, в то время как существо, способное разрушать за пределами фантазии по сути своей само является частью искусства.       

4:33 am

      Казалось, мир навсегда погрузился во тьму, ведь эта ночь, словно, началась так давно и до сих пор не кончалась. Иногда просто нужно дождаться утра, чтобы чернь гнетущих мыслей сменилась свежестью полного их отсутствия, но если ночь бесконечна, гнет будет давить до последнего, пока не сломит. Мокрый от нескончаемого дождя асфальт освещали лишь фонари и тусклый свет, пробивающейся сквозь тонкую пелену облаков луны. Так тихо. Маттиас равнодушно всматривался в чужой черный автомобиль на противоположной стороне дороги, неосторожно припаркованный, точно второпях. Его владелец, очевидно, был уверен, что оставляет машину ненадолго. Что вот-вот вернется в нее, вымокший насквозь, включит любимую музыку и поедет домой. Увы, этому автомобилю суждено либо утонуть на дне болота, либо десятки лет стоять на продаже, до тех пор, пока ее не решат утилизировать, ведь никто не любит покупать имущество убитых. Вещи ведь хранят энергию. Интересно, а сколько поколений будет пустовать дом Маттиаса, пока все его грехи не будут забыты?

***

      Глубокой ночью на дорогах настолько пустынно, что все вокруг начинает казаться миражем. Пригородные участки сменились извилистыми городскими улицами спящего Рейкьявика. От света густо-наставленных фонарей блеск мокрого асфальта превращал дороги в реки, тревожно-спокойные, точно перед концом света. В какой-то момент фонари кончились, оставляя Маттиаса наедине с темнотой, растворяемой лишь белоснежным светом фар. Одинокое, богом забытое шоссе вызывало прилив каких-то смешанных и неоднозначных эмоций, заставляющих ногу вжимать педаль газа до упора, чтобы приблизить конец этого бесконечного звона в ушах. Маттиас не слышал ни рева двигателя, ни собственного судорожного дыхания, ни то, с каким усилием брызги окутывали его автомобиль, точно туман, разлетаясь в стороны. Он даже не был уверен, туда ли он едет, все внутри него выглядело как игра в «горячо или холодно», и сейчас было невыносимо жарко. Эта бессонная ночь медленно приобретала оттенки параноидельности. Слишком сумбурна, чтобы не оказаться сном и слишком реальна, чтобы им быть. Внезапно справа промелькнул темно-синий указатель, взывающий повернуть вглубь леса, который все это время, точно белый шум, рябил по обе стороны шоссе. С характерным скрипом черный автомобиль затормозил на мокром асфальте, съезжая на рыхлый гравий. Маттиасу стоило бы сбавить скорость почти на «нет», но впервые за столь долгое время он боялся опоздать. Он в принципе, казалось, позабыл каков на вкус собственный страх, зато отчетливо помнил множество оттенков чужого. Принуждать чувствовать нежеланные эмоции он умел и любил куда больше, чем испытывать свои, потому отвыкший от этих слабостей рассудок бил в погребальный колокол. Да, он искренне считал эмоции, отличные от жажды и ярости – слабостью.       Видели ли вы раненного зверя, что мечется, сбившись с толку?       

5:50 am

      Лес. Таких густых на острове не много. В лесу никогда не бывает тихо, и это успокаивало. Капли влаги, скопившейся после проливного дождя, одна за другой срывались вниз, ударяясь о сырую землю. Звук приглушенного мотора монотонно гудел, обволакивая каждый шорох, смешиваясь с ним. Белый и такой бездушный свет фар освещал близстоящие деревья, делая их призрачными, а тьму позади них еще гуще, еще чернее. Свежая земляная насыпь, почти полностью сравненная с грязью вокруг, выглядела мрачно. Пожалуй, мало что может иметь более тоскливый вид, чем одинокая могила посреди леса, в котором и животные появляются редко, что уж говорить о людях. Кажется, сегодня Харальдссон перешагнул через собственную ублюдскую голову, приводя в исполнение свой замысел. Недостаточно было лишить его всего, что он имел, не оставив ничего, кроме слез и сожаления. Финальным штрихом этой омерзительной картины было заставить его умирать, не имея надежды на помощь. Абсолютно одного в полной темноте и сырости, слушая собственное спертое дыхание, и ощущая незримую боль, что по силе своей способна затмить судороги от физических увечий.       Черт возьми, он так торопился, боясь не успеть, а сейчас, во власти ступора, не может выйти из собственной машины. Снаружи было так спокойно, что казалось, час пробил еще до того, как голоса начали свою тревожную мессу в его голове. Может он уже опоздал?       - Сука! – с силой Маттиас ударил обеими руками об руль, чувствуя, как к горлу подступает гнев. Гнев на самого себя. Опустив голову вниз, он попытался сделать несколько глубоких вдохов. То ли вода с влажных темных, точно смола, волос, то ли слезы, которых он не чувствовал, стекали по лицу и капали на колени. Наконец, расслабив ледяную хватку, Маттиас отпустил руль, перемещая ладонь на ручку автомобиля. На улице было так сыро и так …холодно? Неприятно мертвецки холодно, хотя до этого момента его тело окутывал нездоровый жар. С шумом захлопнув дверь, Маттиас обошел машину, открывая багажник. Грязная лопата одиноко лежала на темно-сером карпете. Так сюрреалистично на фоне будто бы совсем нового салона автомобиля, среди педантичной чистоты и отсутствия хлама, в полностью пустом багажнике, точно пятно правды на белой простыне обмана. Без лишних промедлений, кои и так тянутся уже непозволительно долго, Харальдссон схватил инструмент, опуская крышку багажника.       

5:07 am

      Лезвие полотна с силой вонзилось в еще рыхлую землю, вбиваясь глубже грубым ботинком. Раз за разом лопата погружалась в болотистую почву, образуя пропасть под ногами. Насыпь из черного, точно намокший пепел, грунта по правую руку становилась все выше, а яма все глубже. Белый свет озарял его, словно, высокую фигуру безумия в человеческом обличии, одетую в черный плащ и необычно белую рубашку. С нездорово-бледным видом возвышаясь над свежей могилой, в которой давным-давно должен был оказаться сам, он в очередной раз вонзал лопату и беспокойно дышал. Нет, не потому что устал рыть эту яму, точь-в-точь такую же, в которой давным-давно он гнил на самом дне, утопая в собственном нескончаемой хладнокровии. Нет. Потому что с каждым откинутым в сторону комом грязи он становился все ближе и ближе к тому, что его тревожило. Сколько раз нужно надломить человека, чтобы, наконец, сломать? Один? Два? На этот вопрос нет ответа, но однозначно ясно, что ни один надлом никогда не приблизит его к счастью. Хах, какое убогое и неправдоподобное слово «счастье». Маттиас был убежден, что его не существует, так же как не существует будущего у человечества, что давно мертво и разлагается. Так же как он сам никогда не станет тем 16-летним парнем, что писал стихи на крыше. Как смеют поганые люди считать себя счастливыми на планете, полной смрада, насилия, боли, смерти? Библейский апокалипсис уже давно настал, ведь его всадниками никого не удивишь.       Счастье. Как же это тщеславно. Стоя по пояс в могиле, вонзая железо впереди себя, до тех пор, пока оно с характерным скрежетом не уперлось в деревянный полый короб, Харальдссон не был уверен ни в чем, кроме того, что тщеславным он никогда не был и не будет. Приняв единственно верную сторону так называемого «зла», он лишь перестал врать самому себе и слепо улыбаться, радуясь утреннему солнцу, в то время как на фоне раздаются звуки новостной хроники о том, как животные убивают глупцов. Потеряв все человеческое, что в нем было, он с должным яростным энтузиазмом посвятил свое существование уничтожению слепоты, от которой сам когда-то излечился …тем прекрасным тихим утром в центре Берлина, под пение птиц и яркий неописуемый рассвет, озарявший его жалкое тело, покрытое багровой массой из грязи, плевков, чужой спермы и собственной крови.       

5:56 am

      Острее лопаты вонзилось в щель между основанием и крышкой гроба, после чего Маттиас налег телом на черенок, вскрывая этот отвратительный жуткий ящик с громким скрежетом гвоздей и древесины. Он видел Клеменса в последний раз тогда, когда синяки еще не успели полностью проявиться, а раны истечь кровью. Тогда он вообще ничего не видел, кроме черной пелены перед жестоким взором. Он лишь знал, что ему больно, что мыс ботинка с должной яростью впивается в плоть, что стоны где-то подле его ног вовсе не от скрытого удовольствия. Это были стоны отчаяния, смешанные с кровью на губах и кашлем. А потом они прекратились, и тогда бить ожесточеннее уже не имело смысла, ведь он уже не чувствовал боли. Каков смысл избивать, если не ощущаешь отдачи? После последнего жалкого всхлипа Маттиас лишь присел на корточки, хладнокровно прислоняя ледяные пальцы к чужой шее. Живой. Это единственное, что он желал знать в тот момент: не перестарался ли он раньше времени. После он погрузил обмякшее тело в деревянный ящик, на дне которого поэтично лежала издевательски-белоснежная простынь и пара алых роз у изголовья. Он готовился. Тщательно и педантично, как всегда устраивая из собственного безумия акт никому не понятного искусства. Это его и сломало: непонятость. Одиночество. Множество психологических расстройств. Крепкая наркотическая зависимость и непонятость. А сегодня он вдруг впервые перестал понимать самого себя. Страшно. Жутко.       Бледные дрожащие руки подняли скрипящее деревянное полотно, отставляя его в сторону. Сердце, что билось с паническими перебоями, на мгновение замерло. Он вожделел и боялся увидеть то, что сотворил этой ночью с ним. Некогда белоснежная простынь приняла багровый оттенок грязи и крови. Резкий запах меди и сырости ударил в нос, вызывая волну мурашек вдоль позвонков. Приподняв подбородок, Маттиас с откровенно высокомерным видом оценивал свое произведение, но трясущиеся руки и неравномерное дыхание выдавали в нем тревожность и беспокойство. Он хотел и не хотел это видеть. Он изо всех сил желал довести свои идеи до конца, но сейчас стоит здесь, по пояс в земле с лопатой в дрожащей руке. Черный, точно вулканический пепел, взгляд пристально всматривался в хрупкую фигуру Клеменса, алые волосы которого сливались с цветом простыни под ним. Казалось, на всех видимых местах его тела не было ни одного живого места, кроме лица. Такое спокойное и безмолвное, оно словно было не для этого тела. О том, что это практически детское личико в крайние минуты, прежде чем стать таким, передавало лишь эмоции ужаса и скрежет стиснутых от боли зубов говорят только тонкие кровавые дорожку у уголков тонких губ.       Медленно Маттиас присел, опираясь одной рукой и деревянный край, а другой осторожно дотрагиваясь до сонной артерии. Режущее изнутри чувство тревоги заставляло пухлые синеватые от холода и количества принятого губы сжиматься. Все до этого момента имело лишь разрушительную цель и огненное желание сделать это маленькое тело холодным на ощупь, но не сейчас. Ледяные подушечки пальцев замерли на чужой шее, передавая нервные импульсы в расщепленное сознание их владельца. Живой. Легкий и еле ощутимый пульс пробивался, делая это сгинувшее в мертвой тишине тело живим. Не сразу Маттиас ощутил насколько Клеменс горячий. Нездорово горячий. Хотя, что в его полуживом состоянии сейчас было здоровым?       Просунув одну руку под голову, а вторую под коленками, Маттиас осторожно вытащил изувеченное тело из этого смертного одра. Голова безжизненно откинулась назад, из-за чего мокрая грязная челка открыла, наконец, острые черты этого безбожно красивого лица. Он так прекрасен в лунном свете… Уложив это абсолютно беззащитное создание на влажную землю, Маттиас оперся руками о край вырытой ямы, пытаясь выкарабкаться из нее, что оказалось не так просто. Бессонная ночь, пронзающая у висков головная боль, помутненное сознание, сухость во рту и руки, что отказываются выполнять импульсы с трудом работающей мозговой активности. В философическом плане человеком Маттиаса назвать сложно, но даже для нелюдя так измождать свое тело слишком бессознательно. Глупо было бы лгать, что он не имел острого желания высыпать белоснежное содержимое пакета на грязные черные доски, что все это время лежал в заднем кармане, и сделать один глубокий вдох. Он хотел. Он желал все бросить. Как, должно быть, драматично было бы сгинуть от единственного своего спасения в луже чужой крови, на дне собственноручно вырытой канавы. Приложив последние силы, что медленно покидали тело, Маттиас все же смог взобраться на землю, покрытую жухлой листвой.       Яркий белый свет фар ударил в уже успевшие отвыкнуть от этого глаза, заставляя Маттиаса поморщиться, – ммм… – взявшись обеими руками за голову, его худощавая темная фигура медленно опустилась на колени. Терпеть эту невыносимую головную боль уже практически невозможно. Потерев пальцами виски, Маттиас на мгновение замер в таком положении, пытаясь перестать концентрироваться на том, что он в шаге от обморока. Уже очень много лет он не ощущал себя таким растерянным и ничтожным. Грязной рукой он стер солоноватую влагу с лица, приподнимая туловище Клеменса с земли и, прижимая к себе, чтобы, наконец, подняться и донести его тело до машины. Как же много времени упущено в никуда. Невольно начинает казаться, что он совсем бессилен.       Уперев колено в дверь машины, дабы не потерять равновесие, Маттиас с трудом дернул за ручку, пытаясь удержать совсем обмякшее тело. У него жар. Это единственное, что сохраняло веру в то, что Клеменс еще жив. Уложив его на заднее сидение, Харальдссон нервно захлопнул дверцу, обходя автомобиль с левой стороны и залезая внутрь.

***

      

6:32 am

      Грубый мыс кожаного ботинка с силой ударил в край белой входной двери, выводя ее из равновесия. В пустынное помещение городской больницы не часто вносят на руках людей, оставляя за собой дорожку бордовых капель на белом чистом кафеле,– помогите, пожалуйста, он без сознания! – хриплый, но громкий голос разрезал тишину больничного холла. Ранним утром на первом этаже нет никого, кроме девушки, что сидит в регистратуре и пары дежурных врачей.       Расфокусированный взгляд черных глаз всматривался в длинный белый коридор, врача, что стремительно бежал к входным дверям, шокированный взгляд девушки, что торопливо вызывала санитаров. Все это было так сумбурно, словно в замедленном действии. Неподвижно Маттиас стоял в центре стерильного зала, держа на руках все еще истекающее кровью тело брата, что выглядел точно раненный лебедь. За растрепанными темными волосами на нездорово бледном лице читалась растерянность и дикая усталость.       - Господи, что произошло!? – врач, в сопровождении троих санитаров, что забрали из холодных рук тело Клеменса, перекладывая его на каталку, подошел почти вплотную, испуганно оценивая потасканный и очень тревожный вид молодого человека в черном плаще, – Мужчина, ответьте, что случилось? Вы его знаете?       Безмолвно Маттиас стоял, точно завороженный, вглядываясь, рассматривая то, как ножницы разрезают бордовую ткань некогда серой толстовки, открывая тревожному взору все то, что он считал искусством, а себя, в свою очередь, творцом. Синяки. Кровоподтеки. Ссадины. Худая грудь Клеменса местами имела совсем черный оттенок, что, точно капля чернил на мокрой бумаге, растекался в фиолетовый, а за ним в синий. Прикрыв глаза, он сделал глубокий вдох, пытаясь сдержать восхищение собственной жестокостью, смешанное с ужасом.       - А? Что, простите? – переводя взгляд на невысокого мужчину в халате, что настойчиво пытался извлечь из Харальдссона хоть каких-то объяснений.       - Я вас спрашиваю, вы его знаете? Объясните, что случилось, – врач, с библейским именем «Рафаил» на небольшом нагрудном бейдже ловко достал из кармана маленький фонарик, пальцами осторожно раскрывая сомкнутые веки, дабы проверить рефлексы.       - Я... Да, это мой брат. Он позвонил мне, попросил забрать его из бара. Ну, понимаете. Я нашел его на обочине, на пути к этому бару. Я не знаю, что случилось. Он был весь в крови и без сознания… – если много лет день за днем проживать не свою жизнь, то ложь становится частью тебя и перестает быть проблемой. О, да, врать Маттиас умел искусно, но лучше всего он лгал самому себе.       - В реанимацию его, срочно! – отдав ясную и быструю команду санитарам, Рафаил выключил фонарик, становясь прямо перед широкой грудью Маттиаса, – не сочтите за грубость, ваш брат часто употреблял тяжелые наркотики? Я повторюсь, тяжелые.       - Что?       - Мы, конечно, возьмем кровь на анализ, для выяснения, но по результатам первичного осмотра у вашего брата тяжелая передозировка, перелом нескольких ребер и большая потеря крови. Замечали ли вы за ним девиантное поведение? – мужчина средних лет с нескрываемым подозрением всматривался в расширенные зрачки напротив своих глаз.       - Нет. Нет, он никогда не употреблял ничего тяжелее травы…я точно уверен в этом.       - Состояние явно тяжелое, вы можете остаться здесь в приемной, но, в принципе, в этом нет сильной необходимости. Оставьте в регистратуре ваши данные, мы с вами свяжемся. У него есть еще какие-то родственники? Родители? Жена? Девушка?       - Позвоните мне, ладно, его родителям незачем лишний раз беспокоиться.

***

      

7:02 am

      Небо…такое чистое, с редкими перьевыми облаками имело нежно-голубой оттенок. На востоке брезжил яркий малиновый рассвет. Тишина вокруг была такой умиротворенной. Город еще не успел полностью пробудиться, но редкие одиночные автомобили пролетали мимо фасада городской больницы, устремляясь вдаль. Легкий, едва уловимый туман обволакивал здания, одинокие деревья, столбы, придавая этому спокойному раннему утру легкую таинственность. Свет еще только встающего солнца мягко рассеивался в этой влажной дымке. Эта бесконечная ночь все же пришла к своему завершению, утекая за горизонт, точно черный шелковый платок, скользящий со стола вниз. Маттиас медленно и вдумчиво подносил тлеющую сигарету к белым губам, опершись спиной на машину, и, рассматривая объекты вокруг себя, что казались совсем неузнаваемыми в этом мягком утреннем свете. Звон, что казался нескончаемым белым шумом в голове – исчез, как и голоса. Воспаленный разум окутывала лишь давящая тишина.       Сокрушительная тишина, серый табачный дым, что затуманивал рассудок, предчувствие скорого конца и искупления, что никогда не наступит.