Ошибка юности

Когда Вэй Усянь покидает Облачные Глубины, у Цзян Чэна становится на одну головную боль и больше, и меньше одновременно. Меньше, потому что отныне некому баламутить воду внутри этих стен, разрушая закостеневшие в праведности устои, и самые верные последователи главного возмутителя спокойствия приструнены его отъездом. Досадно, конечно, что некогда весёлые деньки безвозвратно канули в прошлое, а мертвецкая скука, что царила здесь испокон, вновь просочилась в каждую щель, главное — верить, что всё это только на пользу. Ведь теперь не приходится чуть ли не ежедневно терять лицо, сначала поддаваясь неугасаемому духу авантюризма, из которого на сто процентов состоит Вэй Усянь, а позже, пойманным с поличным, расплачиваться за промахи репутацией не только своей, но и ордена, что они представляют. Больше, потому как главная проблема, пришедшая в эти дни, откуда и не ждали, усугубляется в его отсутствие, и терять лицо приходится уже совершенно по другому поводу. — Цзян-сюн, — Не Хуайсан жалобно склоняет голову, привычно скрывая веером половину лица, и Цзян Чэн вычленяет из его жеманности несколько больше, чем лежит на поверхности, но всё это, в конце концов, может быть лишь игрой воображения, так? — Тебе стало скучно со мной, Цзян-сюн? Неловкость между ними — словно незримая стена, выстроенная из сотни несказанных слов, что томятся на языке, но никогда не вырвутся наружу, и оттого с каждым днём она только крепнет. Разрушить её несложно, нужно лишь обличить сокрытое. А внутренний голос глумливо нашёптывает: «Что дальше?», чужая душа — потёмки, и что если ответное внимание только мерещится, он никогда не отмоется от этого позора. — Слишком много думаешь, — мрачно отвечает Цзян Чэн. Взгляд деть некуда — приходится смотреть в глаза напротив и терпеть, когда сумасбродное желание сдвинуть чёлку с чужого лица жжёт ладони. Он сжимает их в кулаки, сохраняя безупречно каменное выражение. Хуайсан сводит рёбра веера (Цзян Чэн по-прежнему не сводит с него взгляд), обиженно (порочно) обкусывая нижнюю губу. — Тогда почему ты меня избегаешь? Правда застревает внутри, словно кость, вставшая поперёк горла. Потому что она омерзительна. Потому что в глазах напротив ничего, кроме искреннего непонимания, ничего, что он сам бы хотел в них видеть, несмотря на то что это сложное чувство, узлом засевшее в солнечном сплетении, разлагается на предвкушение и отвращение. Не дождавшись ответа, Хуайсан вздыхает и, будто бы на что-то решаясь, отстранённо вертит веер в руках в провисшей паузе длиной в пять ударов сердца. — Слишком много думаешь, — очаровательно улыбаясь, заключает он полным лукавства голосом, полностью отойдя от прежнего разобиженного амплуа, — видимо, ждать от тебя действий всё равно, что ждать у моря погоды. У Не Хуайсана изящные пальцы художника и манипулятора, что искусно направляют чужую волю, словно любимую кисть по холсту. — Цзян-сюн, — его руки обвивают шею, пресекая отступление, и всё, что остаётся, — только сделать навстречу ещё один шаг, — поцелуй меня, Цзян-сюн. И время сделать свой ход наступает до того, как представляется возможность всё тщательно обдумать. Действия опережают разум — Цзян Чэн притягивает к себе ближе с жаром льнущее тело, но выбора-то и не было — только его иллюзия, только бездумное подчинение чужой спланированной игре. Всполохи выдрессированной интуиции слабо сигналят о надвигающемся бедствии, разрушительном и непоправимом, как стремящийся в сердце кинжал, но единственный способ избавиться от искушения — это поддаться ему. — Демон тебя побери! — восклицает он прежде, чем окончательно отпустить предубеждения и позволить себе плыть по течению, подчиняясь не доводам разума, а голосу собственных желаний. Поцелуй выходит безрассудным и порывистым, но от искренности кружит голову, и это мгновение навсегда впечатывается в подкорку одним из лучших воспоминаний. И кажется, что всё страшное, что может случиться в жизни, обязательно сбудется где-нибудь далеко, но только не с вами. Не с вами.