Ошибка юности

Юность проходит стремительно, словно нежданный летний ливень, разделяя жизнь на «до» и «после», и всё, что было дорого прежде, поглотила собой война. Воспоминания теряют смысл и силу, истончаются до эфемерного призрака, что изредка является лишь в беззащитности сна, но утро развеивает иллюзии, а приглушённая давностью событий боль ещё некоторое время обрывает нервы напополам с прогорклым послевкусием досады. Новый мир с новыми порядками и новым верховным заклинателем разрастается на могилах, а тот, кто клялся всегда быть рядом, свернул на кривую дорожку и, в конце концов, загнанный в угол, был растерзан собственными тварями. Цзян Чэн уже не мальчишка, что рос с ним бок о бок, он давно разорвал эту связь и вышвырнул из жизни, когда потребовалось. На его плечах — груз мрачных сожалений о несбыточном и ответственность за орден, единоличная и безраздельная, и никаких тебе двух героев из Юньмэн Цзян. Не Хуайсан ещё долго шлёт ему письма — они тают в пламени свеч, ни единого раза не вскрытые, и в конце концов эта часть его прошлого также находит своё окончание. Цзян Чэн не ищет случайных встреч, неслучайные — игнорирует насколько это возможно, не позволяя в разговорах коснуться личного, и даже наведывается к свахе, намереваясь в скором времени заключить брак. Всё то беспечное и тёплое, что срывало барьеры и кружило голову, должно остаться позади, в беззаботной юности, когда адреналин в крови и ветер в голове, когда желания превыше страха ошибиться, когда, ещё не обременённый титулом и долгом, он мог позволить себе верить в счастливый исход. И плевать, что сколько ни пытайся — от себя не скроешься. Что эхо былых чувств откликается навязчивым голодом до запретных прикосновений и сорванных поцелуев в минуты редкого уединения. Не побежденная мучительная слабость — только одно имя, только один человек. С ней бороться сложнее, чем игнорировать её причину, — но Цзян Чэн уверен: она сгинет так же неминуемо, как почти всё хорошее, что было в его жизни. А потом короткая мирная передышка обрывается дурным известием — Не Минцзюэ скончался от искажения ци, а его место главы ордена Не отныне занимает его младший брат, Не Хуайсан. Это звучит, как сущая нелепица, — куда мальчишке с его уровнем самосовершенствования и врождённым неприятием ответственности брать в руки бразды правления. Тому, кто взращивал не силу, а талант к искусствам, тому, кому более привычны в руках веер или кисть, нежели сабля. И теперь их встречи — неотвратимая, как сама судьба, обязанность. Не Хуайсан следует негласно установленным правилам: ни одного лишнего слова, неосторожного касания, двусмысленного взгляда. Держится любезно, подчеркнуто вежливо, но искрящее между ними напряжение разворачивается преддверием шторма, учтивые слова по трафарету соскакивают с дрожью в голосе. Лицо белее рисовой бумаги, обманчивая тусклая улыбка на губах. Этот образ врезается в сознание с жестокостью раскалённого тавра, подменяя старые воспоминания, и становится ещё одним источником кошмаров. Как и ожидается, Не Хуайсан даже не пытается играть в заинтересованность на собрании, прячась в тени своих братьев и разрушая и без того шаткую репутацию, но вовсе не кажется хоть каплю этим взволнованным. Цзян Чэн заставляет себя не смотреть, но всё же ловит случайными взглядами, как он доверчиво улыбается Цзинь Гуанъяо, как будто бы бездумно касается его плеча, подчёркивая установившуюся между ними близость, что кажется неправильной и чересчур интимной. И чем чаще Цзян Чэн натыкается на невольную демонстрацию этой близости, тем ярче полыхает в нём бессильная ярость. Окончания собрания он дожидается с трудом. Ладони жжёт от желания содрать с кого-нибудь шкуру заживо, выпустить пар, поддавшись влиянию бурлящего внутри гнева, который сдерживается самоконтролем настолько хлипким, что его способно обрушить любое сказанное слово. Но… — Глава Цзян, выглядите так, будто собираетесь на убийство. Не Хуайсан возникает перед ним неожиданным препятствием на пути в покои. Абсолютно в другом амплуа, чем часы назад, совершенно собой владеющий, со взглядом живым и парализующим. Выверенным движением раскрывает веер, словно возводит преграду от чужого дурного настроения, и флюиды источаемой им жизнерадостной ауры отзываются внутри всполохами той бессмертной тоски, что настигает одинокими ночами. — Не подходи, — произносит Цзян Чэн с недвусмысленной угрозой, в корне уничтожая сложившуюся между ними холодную учтивость. Не Хуайсан стойко выдерживает его взгляд, оставаясь равнодушным к предостережениям. — Не сердитесь, глава Цзян. Я не займу у вас много времени, — всем своим видом излучая удовольствие, Не Хуайсан подхватывает его под руку, утягивая вглубь гостевого крыла. Хватка неожиданно цепкая, вывернуться удаётся, приложив усилие. — И где только была твоя храбрость во время собрания? — Цзян Чэн отчаянно не хочет его компании, в последние годы — всегда, но сейчас в особенности. Балансировать на грани срыва ему в диковинку, он далеко не из тех, кто привык себя сдерживать, однако сам не знает, что сделает, если его прорвёт. Ничто в нём не хочет навредить этому человеку — как бы то ни было. Цзян Чэн не понимает, почему он вдруг решил испытать его на прочность. — Ах, это, — Не Хуайсан безмятежно обмахивается веером и идёт в ногу, продолжая выстраивать иллюзию дружеской беседы. — Снова упрекаете меня всего-то за недостаточность опыта, как в тот раз, глава Цзян? Тот раз всплывает в памяти, как обухом по голове. — Глава Не… — теперь Цзян Чэн уверен — его целенаправленно пытаются вывести на эмоции. Не Хуайсан был таким ещё в юности, остался верен себе и теперь — теневой провокатор и нечестный игрок, что добивается своего обманчиво невинным видом и незаметно подталкивает к действиям. — Пришли, — но отчего-то сам же обрубает нить разговора, веером указывая на замаячившие впереди нужные покои. Не Хуайсан не ждёт приглашения внутрь, однако подсознательно на него надеется. — Что ж, до встречи, глава Цзян, — наконец со вздохом прощается он. — Я только хотел сказать, что видел, как вы на него смотрите. Мне жаль, что я не могу быть таким же честным. И уходит, возобновляя между ними стену напряженной неопределённости. Сколько бы лет ни минуло, а всё остаётся на своих местах. Между долгом и чувствами выбор очевиден, конечно же, но гори оно всё огнём.