Такое вот утро. Доброе

— Ты что, с собой ничего не берешь? — Зачем? Мне все там купят. — Что-то ты быстро освоил привычки богатенького мальчика, — ехидно хмыкает Бэкхен. Чондэ не отвечает. Вчера бы он, наверное, огрызнулся — а сейчас ему плевать. Господи, как же на все плевать… Декабрь Чондэ провел в каком-то наваждении. Он сдавал тесты, проекты и пьесы, — а все свободное время проводил за синтезатором. Мучительно находя новые созвучия и выстраивая их в ряд. Он написал музыку к тем трем песням. Не один раз переделав для каждой даже мотив, а уж звучание и орнаментику сколько раз менял — не сосчитать. Но все же написал, до конца, даже аранжировку сделал итоговую, которую он, если б решал, в альбом бы пустил (ну, разве что голос свой не обработал, пусть с автотюном другие заморачиваются). И отослал Джонину с Каем, просто так, чтобы посмотрели. Они ответили коротко: «Дяде понравилось». Может, потому и прислали через пару дней видео с Дэхви и Линем, написав в теме «Посмотри, малыш, может, что еще придумаешь». И Чондэ, глядя, как два почти еще подростка пытаются петь идиотскую песенку про любовь, вдруг понял, что из их дуэта можно сделать. Юный, изящный Дэхви подойдет на роль современного аристократа, род которого, пусть давно лишился титула, и сейчас не утратил ни гордости, ни могущества; а из Линя хорошо получится романтично-добрый хулиган, мальчишка, который по ночам сбегает из дома — там ему тесно и нечем дышать — и все время ввязывается в драки, но лишь потому, что не может видеть, как обижают слабых. Он будет бродить по улицам до рассвета и писать стихи, посвященные — да-да, ему, самому прекрасному омеге, юному, очень красивому и недоступному — по крайней мере для него, бедного паренька с окраины. К этому образу просились песни. Песни, для которых уже было несколько вариантов мотивов — но не было слов. И Чондэ стал искать слова по пабликам и сайтам с любительскими стихами, надеясь найти в конце концов хоть что-то подходящее. Нашел, но частично: где-то ему нравилась идея, где-то — отдельные фразы, где-то — целые строки и даже строфы. Чондэ решил: не беда, — и, сохранив все ссылки и сделав скрины, собрал все понравившееся в два файла и отправил Кенсу, единственному из своих знакомых, кто хоть что-то в стихосложении понимал. Он не подвел, смог с той мешаниной фраз-строчек-слов разобраться, в единый, нужный Чондэ текст свести. В два текста: один о любви вопреки обстоятельствам — другой о несчастной любви из-за глупости. В первом омегу родители едва ли не силой отправили за океан, чтобы с не устраивающим их альфой разлучить, и теперь влюбленные до безумия мальчишки могут лишь переписываться тайком: «и пускай с другими всё перепутано, зыбко, и недосказано, и непрочно, просыпаясь, он пишет "доброе утро", засыпая, пишет "спокойной ночи"». Грустно-лиричные стихи — где все же прозвучала в конце надежда: однажды омега вернется, и вот тогда-то все точно будет хорошо. А второй текст… Сначала альфа, любовью которого пренебрегают: «Нет тебя со мной – но как хорошо, что ты просто есть. — Если нам быть вместе – будет не жизнь, а жесть! — Это будет не жизнь, а пьеса – другим на зависть... — Мы убьём друг друга ещё до того, как поднимут занавес», — а потом омега вдруг спохватился, но слишком поздно: «Без тебя моя жизнь не стоит ломаного гроша, жалко времени на других, жалко сердца и крови, моя душа. Приходи любым - неласковым, злым, без гроша в кармане... — Ты же умный мальчик. И сам прекрасно всё понимаешь». Наверное, и слова, и музыка получились слишком взрослыми и совсем не подходящими для поп-песенки — но Чондэ плевать. Пусть делают с ней что хотят — он что хотел уже сделал. Эти пять песен сожрали у него четыре недели. Вернее, сожрали его в эти четыре недели. Чондэ не мог не думать о них, не перебирать в уме варианты ритмов и созвучий, даже когда пытался разговаривать с Бэкхеном и Кенсу, что-то отвечать на их вопросы и подколки. Да даже когда трахался! И тогда отвлечься и забыться не получалось, поэтому Чондэ просто подставлял тело под руки Джонина с Каем, почти механически откликался на их ласки. А если что сам и делал, уступив очередному ехидно-обиженному «Да ты совсем амебой стал!», то расчетливо и с прицелом «чтобы кончил поскорее» — ведь так хотелось к компьютеру и синтезатору снова вернуться… И только для учебы Чондэ выцарапывал себя у этих песен, с усилием на лекциях-учебниках и проектах-пьесах внимание сосредотачивал. Потому что предпоследний курс, и было бы обидно перед самым дипломом на второй год остаться. И Чондэ, с трудом на время вырываясь из ловушки даже не увлеченности, а скорее одержимости, готовился к сдаче тестов и зачетов усердно, как никогда, рвением манию-вдохновение перекрывая. И вот сегодня наконец-то все. Вчера Чондэ отправил Джонину с Каем те две песни для Дэхви с Линем — и его отпустило. Когда он закрыл вкладку и встал из-за стола, его даже повело от внезапной слабости. Чондэ вдруг почувствовал, как же устал за эти четыре недели — и что ему больше ничего и никуда не надо. Он написал музыку, которая просилась в жизнь, покоя ему не давала, и закрыл семестр даже лучше, чем ожидал. Теперь до февраля у него никаких дел, хоть целыми днями с пивом на диване перед телевизором валяйся и дорамы смотри, и та тяжесть, искалеченное стопором вдохновение, больше не терзает душу, не требует выпустить в мир мелодией что-то смутное, сводящее с ума своей неопределенностью. Чондэ свободен, абсолютно свободен — до отчаянно-шальной легкости. И желания забыться в угаре вечеринки — или в чьих-то руках… До Калифорнии почти двенадцать часов лету. В не таком уж и большом частном самолете, на шестнадцать пассажиров максимум. А их восемь, в два раза меньше, чем допустимо, даже кресла при взлете не все заняты были — но Чондэ все равно тесно. В этом длинном салоне все у всех на глазах, спрятаться негде. Месяц назад Чондэ бы это не смутило. Он бы охотно поболтал и немного выпил со всеми, поиграл в настолку — Star Wars, кажется — без азарта, но с удовольствием, а потом уснул бы в разложенном кресле, а то и вовсе на диване, положив голову Каю или Джонину на плечо… Но сейчас это кажется невыносимым. В крови бродят, тянут душу странной тоской шальная легкость и желание забыться — а надо болтать с другими о каких-то глупостях, причем мило, иначе Чондэ точно с кем-нибудь перегрызется, слишком он чувствительно-раздражительный сейчас и наверняка сорвется после очередной подколки, в общем невинной и дружеской... Поэтому он почти сразу встает и уходит в вип, отговорившись усталостью и больной головой. Сидеть одному в этой не такой уж и большой каюте — лучше, чем натужно веселье и интерес к игре изображать. Хотя все равно тошно, от непонятной то ли тревоги, то ли тоски хочется хотя бы пройтись, а то и пробежаться, километра два, а лучше — пойти в танцкласс, включить что-нибудь поритмичнее-побыстрее и танцевать, пока на пол от усталости не упадешь… Но нет, не получится — из самолета не выйдешь, а в этом випе, два с половиной на два, можно, конечно, отжаться или пресс покачать, но Чондэ и так-то однообразные упражнения раздражают, а сейчас и вовсе от одной мысли о них стену лупить тянет... Поэтому Чондэ садится на диван, закрывает глаза и старается расслабиться. — Как ты? Кай. Минут через двадцать, наверное, пришел. Чондэ так плохо выглядел, что в его головную боль поверили? — Нормально, — улыбается он. — Иди ко мне. — И хлопает рядом с собой ладонью по дивану. Кай садится и осторожно обнимает. Чондэ кладет ему голову на плечо и закрывает глаза. Хорошо… но недолго: минуты две всего прошло — и снова что-то в груди тоскливо-тревожно тянуть начинает… А ведь есть одно средство, которое наверняка поможет. — Чондэ, ты что делаешь? — спрашивает Кай, разрывая поцелуй. После того, как Чондэ ладонь ему на пах положил. — Ничего, — улыбается он. — Просто. Просто Чондэ это сейчас нужно. Движение, удовольствие, блаженная слабость после. И страсть Кая, которая водоворотом затянет в себя, заставит забыть обо всем, прогонит это тянущее не пойми что внутри. И Чондэ расстегивает ширинку Кая и ныряет ладонью под трусы, поглаживает член, уже твердый. — Э, Чондэ, тут людей много… — Никого, — усмехается Чондэ и прикусывает кожу на его шее. — В салоне, в смысле. — Ну и что? Плевать, кто там и что в салоне, учуют они или нет — и что подумают, если все же. Чондэ хочется забыться, и Кай ему в этом поможет. Чондэ сжимает его член у основания, не слишком крепко, и ведет ладонью вверх, медленно, очень — не только омег неспешностью можно дразнить. А потом, когда большой с указательным у самой головки, он размыкает пальцы — и лишь кончиками слегка поглаживает складку кожи, чувствительную донельзя. — Чондэ… — стонет Кай. — Да? — И легкий недопоцелуй дуновением под ухом — Каю такое нравится. — Чондэ… — повторяет Кай уже хрипло и опрокидывает его на диван. Руками под его футболку нырнуть и на спине кожу будто попытаться в горсти сжать. И выгнуться, словно в экстазе. Боль и призыв — они с Каем всегда работали как надо, в зверя его превращали. Он не Джонин, у него могут оказать тормоза, он может сорваться и трахать безудержно и жестко, в яростном желании не помня себя. Иметь, словно шлюху, будто куклу, точно военный трофей, жизнь и смерть которого теперь принадлежат победителю. И как же это Чондэ нужно сейчас… Очень нужно. И Кай не подводит: он переворачивает Чондэ на живот, сдирает с него джинсы с трусами, раздвигает его ноги рывком… — Чондэ, ты же… — Кай просунул руку под живот Чондэ — и нащупал полумягкий член. И замер, уже почти начав входить. — Не останавливайся. — Чондэ переворачивается на спину и притягивает Кая к себе, целует жадно, прикусывает губу напоследок. — Мне это надо. Прошу. И еще укус, уже в шею и больнее, потому что у Кая в глазах сомнение: а ли можно ему сейчас? Несомтря на «прошу», не знает: действительно ли Чондэ позволил ему это? И Чондэ снова шепчет ему на ухо: — Пожалуйста. — И сжимает зубами мочку, ощутимо, наверняка. — Просто сделай это. И Кай делает. По-другому, не так, как просил Чонде, но — лучше. Кай входит резко, рывком — и останавливается, нежно целует в висок, будто желая успокить. А потом череда толчков, жестко-быстрых — и опять поцелуй, но теперь в губы, нежно-страстный. И снова грубые толчки… Чондэ двигается в такт, подается навстречу, кое-как ногами упираясь в пол и спинку дивана, насаживается со всей возможной силой на член… пытается насадиться: слишком узкий диван для двоих, слишком неудобная поза, вот и не получается со всей силы. И Кай, словно поняв, стаскивает его на пол, ставит на колени, заставляя в край сиденья руками упереться... Так лучше. Так можно напрягать руки до предела, напору Кая сопротивляясь, и задницей подмахивать, скорость большую внутри создавая. И Чондэ напрягает и подмахивает, как только может сильно и быстро, чтобы удовольствие острее было и чтобы движение то странное беспокойство забрало. И вроде получается: гонка за наслаждением отвлекает, заставляет на время забыть о тревоге-тоске… Кай кончает, Чондэ — нет. Слишком муторно у него на душе, даже удовольствие тела приглушает. Но все равно с Каем было и хорошо, и пусть и ненамного, но Чондэ стало легче, и потому он не дает Каю выйти, сжимает внутри себя узел изо всех сил, будто в сцепке. Секунд на пять — дольше не получается, мышцы болезненно сводить начинает. — Не надо, — говорит Чондэ, когда снова чувствует: Кай хочет выйти. — Оставь. — И начинает двигаться. Подается вперед, узел из себя выпустив — но не головку, и, едва почувствовав, что она вот-вот выскользнет из него — подается обратно, задницу до предела расслабляя, чтобы снова до конца принять. Повторить. И еще раз. И еще. А потом снова сжать внутри себя, словно в сцепке… Кай быстро понимает и начинает двигаться уже сам. Неспешно — альфам после оргазма неприятно быстрое трение, а вот медленное — как раз. А если его еще и с нажимом на узел чередовать… Прием безотказный, Чондэ им всегда при минете пользовался, а сейчас делает задницей то, что раньше делал ладонью и ртом. И, пожалуй, ему так даже больше нравится… Дверь открывается. — Я так и думал, — усмехается Джонин. — Совсем терпенья нет. — Входит и закрывает дверь. — И нет бы меня позвали. — Садись, — указывает Чондэ на диван. И, когда Джонин слушается, расстегивает его ширинку и губами сразу головку обхватывает. Уже твердую — у кого-то от одного вида сразу встал. Это хорошо — только Кая, видимо, Чондэ сегодня мало, и он сжимает член Джонина ладонью, начиная дрочить, языком и губами головку лаская. Не получится по-другому, с заглотом не взять, когда еще задницей двигать надо, собьешься на раз, а там еще и зубами ненароком что-нибудь заденешь… Впрочем, есть один интересный способ — Чондэ его случайно нашел, в те свои четыре недели сначала кризиса, потом вдохновения, когда старался побыстрее от секса отделаться, чтобы снова к себе уйти, в выделенную ему комнату, к компьютеру и цифровому пианино. Основание члена кольцом из двух пальцев сжать — и тут же чуть ослабить хватку, чтобы сразу чуть усилить и снова быстро ослабить, дрожь оргазма перед сцепкой имитируя, — и Джонин выгибается, на рефлексах стараясь всадить поглубже в рот. Чондэ, конечно же, уклоняется, а потом опять ведет ладонью вверх-вниз, лаская головку губами-языком — и снова имитация сцепки. Да, это простой способ Джонину удовольствие доставить, не двигая быстро головой — ведь есть же еще Кай, его член и узел, который надо то и дело в заднице сжимать… Сложная задачка. Как танцевать руками и ногами в разном ритме, а то и стиле, вог с ирландской чечеткой мешая. Сложная, но увлекательная — и Чондэ, стараясь контролировать не что что каждое движение, но и каждое подрагивание мышц своего тела, ласкает губами и языком, сжимает-разжимает ладонью, подается задницей навстречу и обратно, — и все же ловит наконец их общий ритм, втягивается в этот почти танец, удовлетворенно отмечая: да, получается хорошо… И Джонин кончает. Чондэ, остановившись, слизывает его сперму со своих губ и улыбается. Все отлично, он молодец, справился на пять с плюсом. И это удовлетворение заглушает ту смутную тоску, и Чондэ, откинув голову, смеется, тихо и пьяно. — Чондэ, все нормально? — Ладонь Джонина мягко ложится ему на щеку. Мягко — и обеспокоенно. — Все, — кивает Чондэ, улыбаясь. — Все просто замечательно. — И снова обнимает губами головку его члена, опять подается задницей навстречу медленным движениям Кая, хотя его узел и спал почти. И почему-то на душе теперь легко, та гнетущая тяжесть почти ушла. Да, тянет еще где-то там, в груди, но тихо и едва заметно. Это не мешает кончить, когда Кай, уже насовсем выйдя, стал Чондэ надрачивать, не мешает потом, сидя в его руках, целоваться с Джонином, его все еще не спавший узел ладонью сжимая, не мешает после обниматься со своими альфами и болтать о чем-то таком, веселом и пустом… Ничего не мешает… Ничего… Через два часа, быстро ополоснувшись в душе, Чондэ сидит с Каем на диване уже в общем салоне. И чувствует себя вполне удовлетворенным и довольным жизнью. И, наверное, чуть утомленным таким координационно сложным сексом. Поэтому ему даже хочется спать, несмотря на яркий свет и довольно громкие разговоры за столом. И Чондэ обнимает Кая покрепче, кладет ему голову на плечо — и тут же расслабляется, погружаясь в мягкую темноту… Два дня и три ночи прошли в отчаянно-веселом угаре. Чондэ развлекался, трахался и спал. Его разбудили на подлете к Лос-Анджелесу — и сразу после пройденной в экспресс-режиме таможни погрузили в лимузин, который помчал их по автобану в Бель-Эйр, край роскошных вилл и особняков. К дому Никхуна, огромному, снежно-белому и стеклянному, что после заката вспыхнул разноцветьем неоновых огней. Чондэ с Джонином и Каем выделили самую большую спальню, и там, прыгнув с разбега на гигантскую, вдесятером спать можно, кровать, Чондэ почувствовал себя маленьким мальчиком, который попал в сказку. И отпустил тормоза… Он пошел с Джонином в душ на пятнадцать минут — а вышел через полтора часа, когда не только сцепка закончилась, но и узел на члене Кая спал — отпускать не до конца удовлетворенным Чондэ никого из своих не хотел. Вышел — и тут же попал в безудержно-яркое веселье вечеринки, многолюдной и отвязной, точно в сериалах про богатых калифорнийских деток. Чондэ пил коктейли, пел в караоке, танцевал — да, и на барной стойке тоже — и даже поцеловался с каким-то альфой, уже почти утром, когда всем давно плевать, кто и с кем что там делает. Всем — но не Джонину с Каем: они уволокли Чондэ наверх, в «их» спальню, где во всех смыслах сексуально наказали его… Едва Чондэ успел уснуть (ну, может, не едва, но ощущалось именно так), как его сдернули с кровати и, даже не одев, а просто завернув в одеяло, засунули в машину, повезли на какой-то «дальний» пляж, где «туристов этих почти нет». Чондэ сначала сопротивлялся и все просил отвезти его обратно — спать-то хотелось — но потом оценил развлечение. Море, солнце — и местные парни, все белозубые, загорелые и с прессом серфера, которым явно хвастались, раз голыми по пояс в плюс двадцать на холодном ветру ходили. Чондэ, впрочем, не был против — вид-то красивый. А еще он не был против того, что с ним, несмотря на его «айм нот андэстенд, донт спик инглиш» и запах затраханного вусмерть омеги, заигрывали здешние альфы, причем явно с дальним прицелом: не просто пофлиртовать или перепихнуться по-быстрому в припаркованной рядом машине хотели — в бойфренды метили: слишком очевидно понравиться пытались, улыбались совсем без самцового превосходства, некоторые даже с капелькой смущения, точь-в-точь как однокурсники Чондэ, когда наконец-то решались к омеге, в которого давно влюблены, подойти. Чондэ, конечно, понимал, что дело не в его неземной красоте и сшибающей с ног сексуальности, а в рубашке Дольче-энд-Габбана, браслете от Эрмес и очках с настоящими, пусть и мелкими бриллиантами (это все Тэмин, что он в руки сунул, то Чондэ и надел!). А также его почти демонстративном одиночестве: Никхун с Енгуком, Саном и Джонином с Каем по волнам где-то там катались, Тэмин с Кенсу какое-то то ли дикое озеро, то ли еще что уехали смотреть — и оставили Чондэ одного, рядом с пляжным кафе. И вторым автомобилем, по высшему классу оттюнингованным внедорожником-Мерседесом, на котором разве что надписи «Я потратил на мою детку пол-ляма» не хватало. Чондэ в таких шмотках, с такой тачкой и один в этом заповеднике молодых и красивых тел выглядел богатым туристом, который приехал себе нового мальчика-на-месяц выбирать, и даже запах секса картину не портил — просто очередной претендент ночью кастинг не прошел. Да, Чондэ это понимал — и все равно внимание кучи первоклассных самцов было приятно. А может, оно было приятно именно поэтому: есть кайфовый, поистине сучий драйв в ощущении «Я богат настолько, что могу себе позволить что угодно. И кого угодно». Чондэ не был добычей, омегой, на котором мысленно поставили красную точку прицела «Какой крошка! Хочу с ним поразвлечься сегодня», — нет, он был хозяином положения, он выбирал — из предложенного. Выбирал-выбирал — а потом целовался у всех на глазах с двумя даже по здешним меркам запредельно горячими альфами-близнецами и ухмылялся: да, облом вам всем, мальчики, облом. А после были ресторан и клуб. Шикарный ресторан, в который просто так, без рекомендаций и приглашения, не зайдешь, и супермегакрутой клуб, где на входе стояла очередь из желающих попасть внутрь. Фейсконтроль, шепнул Тэмин, здесь зверский, «с улицы» только самых красивых пускают, — но они ввосьмером прошли как випы. И обслуживались как випы: зарезервированный столик на втором уровне и отдельный кабинет, в котором даже душ был, и толпа услужливо-внимательных официантов, которые любой каприз выполнить за секунду готовы. Чондэ опять пил, танцевал и целовался с Джонином и Каем. А потом… Он плохо помнит, но, вроде, что-то отплясывал на сцене. И на барной стойке. А после сидел на ней уже без футболки, и Кай слизывал, кажется, ликер с его груди. И подожженный абсент горел прозрачно-голубым пламенем — его Чондэ пил или нет? И ему ведь приснилось, что потом тот абсентовый огонь подрагивал на его предплечье? Неважно. Чондэ оторвался и натрахался — это он точно помнит, да и утром (ну, когда проснулся) в заднице все расслабленно и слишком тепло было, как всегда после сцепки, а то и не одной бывает. Но Чондэ от утреннего раунда это не удержало — он, когда они еще все втроем лежали в постели, внаглую взялся за оба члена. Разом. И начал надрачивать… Утренний секс, душ, завтрак, снова секс — и уже новая вечеринка (или как оно правильно называется, если начинается еще днем?). Опять много людей, модно одетых, красивых и под голливудский стандарт оттюнингованных, какой-то модный диджей, алкоголь рекой и даже бассейн, похоже, нагрели по случаю — вода там очень теплой была, несмотря на плюс восемнадцать. Чондэ чуть позже сидел в нем прямо в джинсах и футболке и любовался закатом, а потом плавал с кем-то наперегонки. После, переодевшись, пел, ему все хлопали, и какой-то продюсер даже что-то лестное про его голос говорил (Чондэ почти не понял, со своим-то английским). И танцы были, поистине грязные, с Каем и Джонином, и целовался Чондэ с ними так, что Никхун сказал: «Не, ребят, трахаться к себе идите». А потом Чондэ шары с кем-то в боулинге катал, и даже сыграть в бильярд пробовал… И занимался сексом, да. Вечеринка — это весело только первые часов пять, потом надоедает. И Чондэ надоело: еще двенадцати не было, а он Джонина наверх потащил. Потащил — чтобы страстно и красиво отдаться на шелковых простынях, словно в дешевых любовных романах. Но настроение было как раз такое, для штампов из слащаво-слезливых мелодрам, к тому же здесь рядом Голливуд, Фабрика грез — и почему бы и не разыграть для себя одну из его киносказок? И Чондэ грациозно (ну, он надеется) упал на кровать, на угольно-серые атласные простыни, и занялся любовью с Джонином. Глядя в глаза, в полутьме совсем черные, и в них отражались цветные огни… А потом Чондэ с Джонином сидели в ванне, огромной и, конечно же, у окна-стеклянной стены, пили коллекционное вино из здешнего винного зала на пять с чем-то тысяч бутылок и смотрели на ночной город, что мерцал вдалеке, и на веселье внизу, на террасе, у и в переливающемся всеми цветами радуги бассейне. Чондэ ухмылялся, глядя, как омеги в крошечных плавках перед Каем соблазнительно выгибались, улыбались с обещанием, без слов (а может, и вслух) предлагая пойти с ними в одну из спален в гостевом крыле. «Зря старается», — фыркнул Чондэ, когда какой-то белобрысый и едва ли не черный от загара парень повис у Кая на шее, и повернулся к Джонину: «Ведь правда?» — и, не дожидаясь ответа, легонько сжал его яйца. А потом заставил сесть на широкий бортик ванны и сделал минет. Просто так — захотелось. Когда узел на члене Джонин почти спал, объявился Кай. Усмехнулся: «Вы тут, значит, без меня?» — и поцеловал Чондэ. И все повторилось: жаркий секс (теперь — на теплом мраморном полу), ванна вместе и минет — но на этот раз с Каем. Только с Каем — Джонин еще в самом начале, хмыкнув, сказал: «Пойду проверю, как там все, что ли». И хорошо — двоих сразу Чондэ было бы многовато в этот черт знает уже какой за день заход. Когда они, втроем, оказались в кровати, на часах горело красным «5:43». За окном наконец-то все стихло, и Кай с Джонином сразу уснули. Устали, явно, раз даже обнимают некрепко — Чондэ легко выбирается из их рук. Ему не хочется спать, совсем — в крови все еще бродит веселая легкость, которая так и подзуживает сделать что-нибудь эдакое. Но бродит уже не сильно, и в ней больше нет привкуса непонятной тоски и тягостного безрассудства, от которых любую глупость сделаешь, лишь бы забыться. Поэтому Чондэ всего лишь босиком и закутавшись в плед выходит на уже пустую нижнюю террасу и кружится там под музыку, которая до сих пор звучит у него в голове, а потом, сбросив плед, падает спиной во все еще теплую воду. Лежа на ней звездочкой, он смотрит вверх, где в прорехах темно-серых облаков уже начинает светлеть небо, и понимает: все. Его отпустило. Что бы с ним после того приступа безумия-вдохновения ни творилось, этого больше нет. Сейчас, в эту самую минуту, Чондэ чувствует умиротворение настолько полное и всеобъемлющее, какое раньше не чувствовал, наверное, никогда. Ему спокойно и радостно — и безмерно хорошо. Так хорошо, что кажется: он бы взлететь смог, если бы захотел. Бред, конечно — но само ощущение волшебно. И Чондэ, наслаждаясь им, плывет на спине от одного бортика к другому и обратно, снова и снова, со странным удовольствием подставляя лицо мелкому холодному дождю. И только когда вода начинает казаться скорее прохладной, чем теплой, Чондэ вылезает из бассейна. И, как есть, даже не подумав прикрыться валяющимся рядом пледом, идет в спальню, к своим альфам, забирается между ними, закрывает глаза, нежась в мягком жаре их тел. И тут же засыпает.