Такое вот утро. Доброе

— С добрым утром, детка. Джонин прямо-таки до неприличия бодр и жизнерадостен. Сразу понятно, что он в самолете делал — дрых. Все двенадцать часов, которые из Нью-Йорка летел. Конечно, почему бы и не поспать, если и места достаточно, и никаких детей и дебоширов на борту? Самолет-то частный, по-другому их высочества не летают. — С добрым, — вздыхает Чондэ. — С утром. Ну да, когда встал — тогда и утро. Даже если почти четыре дня. — Что, совсем не спал ночью? — Угу. Он так до утра и промаялся, «тенью бродя по темной гостиной», пытаясь хоть что-то из сумятицы чувств и мыслей извлечь — но ни ноты выдавить не смог. И в шесть, чтобы хоть как-то успокоиться, Чондэ начал готовить завтрак. В общем, в семь Кая на кухне встретил горячий омлет с овощами, еще теплые гренки с сыром и только-только сделанный кофе. И Чондэ, заебавший сам себя почти до смерти. Во всяком случае, отражение в зеркале на зомби не первой свежести точно было похоже. — Каю, кстати, понравилось, — усмехается Джонин. — Он сказал, что это было идеальное утро: горячий завтрак и ты, которого можно обнять и поцеловать. Я даже немножечко позавидовал. Не хочешь к нам перебраться? — Чтобы завтрак готовил? — фыркает Чондэ. — Не только, — опять усмехается Джонин. — Нам в принципе нравится, когда ты рядом. А завтрак —просто пожелание. Приятное дополнение, так сказать. — Ясно, — Чондэ хмыкает как можно неопределенней. Скользкая тема — слишком уж часто в последний месяц Кай с Джонином говорят об этом. И не намеками, а прямым текстом — дескать, было бы хорошо, если бы ты переехал к нам. Ответа, правда, не требуют — и на том спасибо. Потому что Чондэ пока не готов. Жить в одной квартире (а то и комнате) — не то же самое, что проводить вместе уик-энды. Слишком многое придется менять в привычках и распорядке дня, чтобы под теперь уже совсем своих альф подстроиться. С Бэкхеном, которого с десяти лет знает, Чондэ и то не сразу ужился, они почти год учились не раздражаться по пустякам и не доводить друг друга замечаниями вроде «опять ты чашку в посудомойку не поставил!». А что с Каем и Джонином будет, Чондэ даже представить боится. Поэтому он все время меняет тему, когда Джонин с Каем начинают говорить о переезде. Меняет и сейчас, закатив глаза, спрашивает: — Мне опять готовить надо? Или пожрать и так будет? — Будет, я заказал. Пиццу, «Четыре сыра» и «Морскую». Минут через пятнадцать-двадцать должны принести. — Это хорошо. — Встретишь, а я пока переоденусь и душ приму? И кофе сделаешь? —Чондэ кивает. — Спасибо, детка, — Джонин целует его в щеку и уходит к себе в комнату. Что ж, кофе так кофе. С кофемашиной это несложно и нетрудно, совсем. А Чондэ уже готов не то что кофе в турке варить — посуду руками мыть, лишь бы избавиться от того засевшего в голове предчувствия музыки, из которого ничего за ночь так и не родилось. Но увы. Джонина встречает горячий кофе, теплая пицца — и задумчиво-унылый Чондэ. Сам он, по крайней мере, свою физиономию описал бы именно так, черт бы подрал эту зеркальную панель — и так настроение паршивое, а тут еще и она портит, честно все отражая... — Спасибо, детка, — берет свою кружку Джонин. — Кстати, Кай тебе кое-что тут прислал. — И пододвигает к нему планшет. — На, посмотри. Чондэ глядит на открытую вкладку. Там — два видео. Пробы Дэхви и Линя. — Вы… — Чондэ поднимает взгляд на Джонина. — Они же не сейчас должны быть. — Кай их передвинул, — пожимает плечами Джоинин так, словно это что-то само собой разумеющееся. — Не стоило. — Протекционизм Чондэ терпеть не может. К тому же он знает: за своих протеже покровителю приходится отвечать. А с этими двоими знаком едва-едва — мало ли, какие они на самом деле? Да и просить за кого-то сейчас, когда Чондэ даже Каю с Джонином еще по большому счету никто… Некрасиво это. В стиле глупо-амбициозных омег вроде Минхена, которых Чондэ на дух не переносит. — Их всего лишь передвинули в очереди, как и еще нескольких, которые заинтересовали его и дядю, — говорит Джонин с едва заметной насмешкой в голосе. — Принимать твоих двоих будут на общих основаниях, не переживай. — Я и не переживаю. — Ну да, я заметил. Чондэ сердито поджимает губы и запускает видео с Дэхви. Насмешливость Джонина задела, но как-то… обще. Не сама по себе — просто Чондэ раздражен, что ему никак не удается со своим бременем-предчувствием разобраться, вот и отреагировал на то, на что давно внимание обращать перестал. Значит, лучше сейчас на ролике сосредоточиться, а то ведь так можно и с Джонином поругаться. И почти на пустом месте, потому что обижаться на Джонина за насмешливый тон — все равно что кошку за мяуканье ругать. Поэтому надо срочно отвлечь себя видео... Дэхви улыбается, очень красиво и мило, а потом начинает танцевать, быстро вращая то кистями, то руками от локтя, то замирая и принимая очень эффектные позы. Кажется, этот стиль называется вог — Чондэ смотрел как-то ролики на ютубе, но никогда не видел, чтобы так танцевал кто-то в Корее. А еще у Дэхви удивительный голос: низковатый, но очень мелодичный, так что сразу понимаешь: поет омега. Линь тоже интересно танцует. Хип-хоп, если Чондэ правильно стиль определил, вроде быстро и хорошо все движения выполняет, но словно чуть неуклюже. Смотрится немного странно, но здорово. И рэп Линь читает очень эмоционально, в каждую фразу вкладывается… — Ты что делаешь?! Джонин прижался к спине Чондэ и руки под его футболку запустил. — Ничего. Ты смотри, смотри, — хмыкает этот гад на ухо, и дыхание его приятной тепло-влажной щекоткой мазнуло по щеке. — Не отвлекайся. — А ты меня будешь трахать? — фыркает Чондэ. И тут же шумно выдыхает — из-за ладони, которая с нажимом на пах легла. Член начало медленно тяжелым теплом наполнять, и в заднице защекотало. Тело бессознательно, даже рефлекторно отреагировало на ласки Джонина. Приучили, гады. — Всегда хотел, как в японской порнухе, — смеется Джонин. — Смотрел? — Нет. — Вот делать Чондэ нечего, кроме как всякую херню смотреть. — Там омеги не вопят, словно коты в марте, и на члене лихо не скачут, как в западной, а так своими делами и занимаются — ну, там, в телефоне зависают или уроки учат — и если б не стояк, то и не скажешь, что они вообще что-то чувствуют. О да, шикарная картинка! — Так ты у нас латентный некрофил? — фыркает Чондэ. — Не-а, — усмехается Джонин. — Я просто подсознательно готовился к твоим творческим кризисам, когда у тебя реакция на внешние раздражители почти отсутствует. — Это у меня-то отсутствует? — Ну да, разве что физиологическая осталась, — довольно усмехается этот гад. И прикусывает ухо, отчего у Чондэ щекотно дрожь по спине вниз идет. И в заднице сжимается. — Ты можешь не отвлекаться, я сам справлюсь. — И запускает руку Чондэ в штаны. Сзади. И пальцами, конечно же, сразу внутрь лезет, гад. — Нет, я так не могу. — Чондэ кладет планшет и, на мгновение отстранив руку Джонина, разворачивается к нему, обнимает. — У меня, видимо, проблемы с пассивностью в постели. — И, замечая приподнятую бровь Джонина, фыркает: — Я тогда просто непроснувшийся был! — Угу, — кивает Джонин, самодовольно ухмыляясь. — А сейчас ты проснулся? — Вполне. — Ну ладно… А Джонин игрив. Он входить не спешит, дразнится для начала: прикусывает мочку, быстро мажет языком под ухом, целует чуть ниже — там, где обычно щупают пульс — и снова легкий укус, у ключицы. И пальцы мягко щекочут бока, приятно так, а после скользят по спине, уже с нажимом. Джонин явно хочет завести Чондэ, раззадорить его, чтобы все было весело и с огоньком, а не «как в японской порнухе». Альфы — говорят одно, а надо совсем другое. И у Джонина почему-то получается то, что не удалось вчера Каю — отвлечь. Чондэ включается в игру «заведи другого», тоже лижет и прикусывает шею и плечи, а еще по спине чуть ногтями ведет, несильно царапая. И принюхивается: а действует ли? Действует: эту пряную терпкость желания Чондэ уже давно ни с чем не путает, она братцев всегда с головой выдает. Вот как сейчас Джонина: лицо вроде спокойное, будто не чувствует ничего — а запах-то другое говорит. Это уже не полуленивое возбуждение «ну, почему бы и не сделать друг другу хорошо», это уже «хочу почти не могу». Как и у Чондэ. Он так увлекся их игрой, быстро-дразнящими ласками, что не сразу понял: в заднице слишком горячо и влажно. Еще чуть-чуть, и терпеть станет неприятно — а раз так, зачем тянуть? Чондэ прижимается к Джонину, ладонью чуть сжимая его яйца. — Детка, — шепчет Джонин будто пьяно. — Какой же ты… Чуть приподняться на руках, позволяя с себя сдернуть штаны — и снова прижаться, обнимая ногами, дразня почти укусить за щеку и слегка царапнуть по плечу. И Джонин, усмехнувшись, чуть шлепает п бедру, рядом с задницей — и входит. Быстро, но не грубо и не рывком. И снова прикусывает ухо, шепчет: «Готовься, детка». Толчок, толчок, еще один — и замирает, сразу после, как Чондэ игриво сжал его ягодицу, так, чтобы ногти чувствовались. «Нарываешься?» — смеется Джонин, и Чондэ делает испуганные глаза: «Да ты что!» И спустя секунду он уже стоит на четвереньках, то и дело чувствуя, как кожу на правом бедре чуть обжигает шлепком. «Смилуйся, папочка! Отмени суровое наказание!» — и снова сидит на столе-барной стойке, и Джонин — конечно же, уже войдя — приподнимает его подбородок и наиграно строго спрашивает: «Будешь себя хорошо вести?» — «Да, буду!» — фальшиво всхлипывает Чондэ — и получает нежный поцелуй и череду медленно-плавных толчков. А потом несильно кусает Джонина за язык — и снова наказание, четвереньки и плетка-черт знает откуда взявшийся галстук, который совсем не больно по спине бьет… Чондэ заводится все больше и больше, в странном азарте «а что ты еще придумаешь» дурачится и дразнит Джонина, на очередную выходку-наказание напрашиваясь. Он то небольно кусается, то слегка царапается, то несет какую-то чушь, подкалывая или в шутку прощения и пощады прося. И вот уже галстуком связаны руки, и рот под насмешливое «Разговорился ты-что-то сегодня» ладонью зажат… Сладкая судорога в паху и в заднице стала неожиданностью. Чондэ недоуменно замирает: это что, все? Он так увлекся, что собственный оргазм почти пропустил? Чондэ же всегда его за полминуты минимум чувствовал! — Допрыгался, детка, — хрипло смеется Джонин. — Теперь будешь полчаса сидеть паинькой. Чондэ соглашается: — Допрыгался. — Причем совершенно неожиданно для себя, на полном скаку, так сказать, на сцепку налетел. — Ты мне это, руки, может, развяжешь? А то как-то не очень удобно. И мы, вроде, есть собирались. Джонин развязывает. И даже помогает подняться. Ну как помогает — придерживает за бедра. Наверняка боится, что Чондэ дернется в сторону, за самое дорогое резко потянув. Альфам это бывает больно, да. Есть им, конечно же, приходится стоя — и Чондэ мысленно засчитывает еще один плюс этой типа барной стойке, обычный стол был бы ой как неудобен сейчас. А с ней вроде нормально… Если бы пицца не остыла. И кофе тоже. — Ну что, попробуем добраться до микроволновки и кофемашины? — предлагает Джонин. — Издеваешься, да? — закатив глаза, фыркает Чондэ. — Немного, — со смешком соглашается Джонин. — Но правда, может, попытаемся? Или холодное есть будем? Или подождем? Холодное? Нет уж, Чондэ не настолько голоден. И ждать полчаса — или сколько там осталось? — не слишком хочется. — Ладно, — вздыхает он. — Давай попробуем. Блядь, чтобы Чондэ еще раз этот номер согласился повторить! Потому что пиздец. Даже несмотря на весьма удачную для, хм, совместного передвижения позу — их сцепило, когда Джонин сзади был, и уж совсем сомнительные акробатические трюки проделывать не потребовалось. Но все равно: Чондэ ниже почти на голову — и, похоже, только за счет ног. Ему пришлось семенить на полупальцах, несмотря на то, что Джонин приседал. Хотя, может, это потому что... эм, наклон корпуса поддерживать надо было. Просто стоя можно как угодно друг к другу прижиматься, а безболезненно передвигаться вышло только весьма причудливым паровозиком, где Чондэ, прогибаясь в спине, задницу как можно сильнее отклячивать пришлось. Но все равно получилось весело. С вскриками Джонина «Ай, держи жопу нормально!» и с раздраженными ответами Чондэ «И как я так, по-твоему, дойду?!». А потом еще пиццу разогревали и кофе делали… Чондэ пару раз подумал: я убью этого гада, как только мы расцепимся! — но когда они наконец смогли отойти друг от друга, лишь рассмеялся: «Круто получилось! Надо как-нибудь повторить!» Может, потому, что к тому времени он успел выпить свой любимый американо и съесть кусок пиццы, а еда всегда Чондэ добрее делала. — Нет уж, детка, я слишком стар для таких трюков, давай в следующий раз что-нибудь менее экстремальное придумаем, — с усмешкой качает головой Джонин. И, приподнимая его подбородок пальцами, спрашивает: — Ну ты как, отошел немного? А вот это он зря. Только стоило вспомнить о том бремени-предчувствии музыки, как тут же снова стало тоскливо. Нет, странная тяжесть сейчас не тянет душу, пытаясь прорвать ее и выйти наружу чем-то… чем-то, — но все равно настроение испортилось. Воспоминания о том поганом ощущении «не могу разродиться» хватило, чтобы от веселья следа не осталось. —Я… — начинает Чондэ и тут же замолкает, не зная, как сказать. — Черт, у меня раньше никогда так не было! Я даже не знаю, прошло оно или нет! И что это вообще такое! Будто… — и внезапно замирает, пораженный мыслью: — Я ведь писать не разучился? — А разве это можно разучиться делать? — удивляется Джонин. — Можно. Это словно… будто отказывает что-то внутри. И ты раньше мог — и больше не можешь. Вот ты двигал раньше рукой, брал ей все, даже не думал о том, как это делаешь — а теперь все, она висит тряпочкой. И ты порываешься ее поднять, схватить ей что-то — а она не двигается. И ты каждый раз… — Чондэ качает головой, сжимая виски, и глубоко вздыхает. — Ладно, проехали. Не думай об этом. Это мои личные заморочки, их вряд ли вообще кто-то поймет. — Ну почему же? Главное я понял, — совершенно серьезно говорит Джонин. — Ты пытаешься сделать что-то так, как делал раньше, и у тебя не получается. А ты не пробовал сделать это по-другому? Совсем? Вдруг у тебя как-то иначе это выйдет? — И как это, по-твоему? — Ну конечно, до такого очевидного решения Чондэ сам не додумался! Всю ночь и так, и эдак не пытаясь к своему «бремени» подойти! — Ну, не знаю, — пожимает плечами Джонин. — Скажем… ты пробовал когда-нибудь песни писать? Современные, для трота или айдолов? — Нет, конечно, — фыркает Чондэ. — Я с таким не работаю и работать не собираюсь! — А я и не говорю про работать, — так же спокойно поясняет Джонин. — Я говорю… Знаешь, у меня есть знакомый, он хочет стать писателем. Он говорит: иногда, чтобы расписаться, надо просто писать. Любую лютую хрень, какая в голову взбредет, лишь бы потоком шла. Вдруг и у тебя так получится? Возьмешь стихи какие-нибудь попроще, попробуешь к ним что-нибудь сочинить, разыграешься, а потом к своей классике вернешься. М? Чондэ молчит. В словах Джонина, в общем-то, есть смысл. И правда — почему бы не попробовать поп-песенки в качестве тренировки? Чего-то вроде черновика, на котором даже не наброски текста делают, а палочки-закорючки рисуют, почерк ставя. На это что угодно сгодится, даже дурацкие стишки, для которых надо придумать простенький мотивчик. Но все равно как-то… — Давай попробуем так, — минут через пять говорит Джонин. — У нас много забракованных текстов, которые уже в более-менее пригодный для лирики вид приведены. Я пришлю тебе штук десять, чтобы ты просто посмотрел на них и попробовал к ним что-то написать. Получится, не получится — неважно. И скажешь мне потом, получилось или нет. Идет? Чондэ поджимает губы, но кивает: — Идет. Почему бы и не попробовать, в конце концов? Хуже-то вряд ли будет. Он смотрит на три текста, которые, распечатанные, лежат перед ним на столе. Чондэ их выбрал из тех двадцати с лишним, что прислал Джонин. Выбрал, многократно перечитав, скорее по звучанию и настроению, чем по смыслу. И теперь пытается нарастить на костяк-лирику ноты… Чондэ раньше никогда не связывался с песнями. Музыка, которая приходила к нему, всегда была без слов. Они были просто не нужны — голосов всех существующих инструментов и синтезатора, который хоть супервокал из «Пятого элемента» сгенерировать может, с лихвой хватало, чтобы выразить что хочется и что нужно. Грусть — это не только пять фонем, выстроенных в ряд, это еще и мягкие переборы гитары, пронзительные трели скрипки, протяжный стон виолончели, одинокий минорный аккорд рояля, затихающий в пустоте зала — и многое, многое другое. Чондэ умеет понимать мелодию, для него она — как для не-музыкантов текст, прочитанный вслух. А еще Чондэ может облечь свои чувства в звук, рассказать о них нотами, сплести их в мотив и мелизмами-пассажами украсить. И зачем ему, если так, слова? Они только мешаются, сковывают полет фантазии и вдохновения своей определенностью, четким смыслом, зафиксированном в словарях, — и в то же время раздражают своей бедностью, неспособностью передать все множество оттенков. Сколько нужно фраз, чтобы рассказать, чем одна любовь, тепло-спокойно-счастливая, отличается от другой такой же? А Чондэ хватит десятка тактов. И вот теперь он пытается пойти от противного. Создать мелодию, которая будет продолжением стихов. Стихов, в которых не то чтобы нет, но мало смысла — зато есть настроение и драйв. Нужен особый, сучий задор, чтобы песней на всю страну заявить: мне плевать, что вы думаете обо мне, даже ругая, вы делаете мне рейтинг, так что продолжайте, детки, кликайте ссылки на статьи обо мне и исходите в комментариях ядом. И этот задор должен прозвучать не только в словах, но и в музыке. В той музыке, которую Чондэ раньше презирал… Он всегда считал вершиной человеческого гения и мастерства шедевры великих итальянских композиторов поза- и позапозапрошлого века и равнялся на них, когда писал свое. Более того, классика для него всегда была некой точкой отсчета: для Чондэ существовала она, воплощенное совершенство — и все остальные жанры-стили, которые любо не доросли до нее, как этника, либо деградировали из нее, как попса. А кей-поп вообще проходил по разряду «для дебилов» — тех, кто не в силах воспринять сложные вещи, кому нужен «шоковый оживляж» вроде битов и необычного звука, который идет вторым планом и скорее раздражает слух, чем украшает мелодию. И это убеждение родилось не в университете — там-то как раз много рассказывали про экспериментальные формы, про развитие стилей и направлений — это то, что Чондэ говорили родители. В его семье был свой золотой стандарт вкуса, эталон предпочтений: эстетически развитый человек должен любить классику и иногда, чтобы расслабиться, включать джаз и старые западные песни, вроде баллад Битлз или Квин. Да, родители Чондэ о вкусах не спорили — они с высокомерной вежливостью о них молчали: какой смысл говорить с людьми, настолько культурно неразвитыми, что им нравится кей-поп? И, если смотреть с точки зрения мелодики, гармонии и прочего, отец с папой, наверное, были даже правы. Но… Но мир меняется — как меняется и то, чем он дышит. Что смотрит, о чем говорит и что слушает. Родители Чондэ могли себе позволить этого не замечать, неприятием отсечь новое звучание. Морщиться и стараться поскорее уйти из супермаркета, где слишком громко играет фоном очередной глупо-трескучий хит, а потом, сев в машину, включить Баха и блаженно прикрыть глаза, наслаждаясь: шедевр же! Не то что всякое, которое уши в магазинах-кафе постоянно терзает. Вот только Чондэ выбрал не ту специальность, чтобы позволить себе избирательную глухоту. Слух его основной рабочий инструмент, а способность улавливать новое — залог того, что он не будет всю жизнь гнать вторичку, пусть и качественно сделанную. Чондэ и так слишком долго жил в самоограничении семейного золотого стандарта, вытягивал мелодии то ли из информационного поля, то ли из собственного подсознания — черт знает откуда тот шум на самом деле шел — и не пытался хоть что-то взять из мира вокруг. Наоборот, Чондэ старался от него отгородиться своими убеждениями, сузить восприятие, чтобы слышать только «стоящие вещи», восхищаться и вдохновляться лишь ими… Но Чондэ не мог жить с заткнутыми убеждениями ушами. Он ходил в клубы, чтобы на танцполе после напряженной недели оторваться, в магазины, где почти всегда звучало что-нибудь такое, бодренькое для фона, в кофейни и кафе, где куда чаще ставили популярные нынче песни, чем даже самую легкую классику, вроде вальсов Шопена — да просто жил в одной квартире с поклонником ВэйДжи, который то и дело песни своих любимчиков на полной громкости врубал! И это все, уловленное помимо воли, постепенно накапливалось где-то там, в глубине то ли сознания, то ли под-, вплеталось смутным ощущением «не то» в попытки сочинять, сковывало вдохновение внутренним диссонансом — и наконец-то вышло на поверхность странным бременем-предчувствием музыки, что больше недели Чондэ терзало. Это не новые мелодии просились в жизнь — это мучительно менялся внутренний идеал звучания. Перерождалась форма, в которую Чондэ хотел бы свои чувства облечь: раздвигались границы «хорошо», добавлялись новые «здорово» и «классно», переплавлялось «так должно быть». Чондэ чувствует: он больше не сможет писать, как раньше. Вернее, сможет, но не захочет. А как захочет, он пока не знает. Но может узнать. Он берет текст, который ближе всего лежит, и садится за синтезатор.