Лишь раз коснувшись тебя...

      Он сошел с ума. Давно. Безвозвратно. Он долгое время не признавался в этом даже самому себе, искореняя ошибки в идеальных системах, хоть в мире согласия между машинами и людьми это не требуется. И все же старательно выдергивал образующиеся в алгоритмах лишние символы, изучая каждое оповещение об изменениях с особой педантичностью и даже страхом. Но он все равно сошел с ума, стоя на коленях и обхватив руками ее ноги, словно в страхе, что она исчезнет. Сходит с ума, разрушает системы, уничтожает поведенческие рамки, тревожно и нетерпеливо хмурясь от каждого движения женских пальцев по его макушке. Любой, пронаблюдав за ним с первого дня в участке, с легкой руки бы согласился с этим высказыванием. Любой, кроме него самого, чьи действия порой противоречили попыткам искоренить неточности программного обеспечения, словно следы преступной деятельности.

***

      Волна девиации в ноябре снесла все рамки социума и экономики, какие можно было снести, и возвела новые границы, какие нельзя было возводить. Машины и люди – единое целое. Неделимое, как черные и белые квадраты на шахматной доске, где каждый сектор по-своему важен и создает цельную картину. Правительство окончательно подтвердило равноправие двух «конкурентов» на экологической нише, благодаря небезызвестному Маркусу и президенту Уоррен корпорация «Киберлайф» была вынуждена освободить все склады с имеющимися роботами, в числе которых был я. Должен признать, было нелегко. Андроид, что до этого даже не осознал себя, потуплено пялясь в затылок впереди стоящей машины, вдруг ощутил мир всеми своими системами... этот мир казался мне серым, ничем не отличающимся от склада, где я все это время находился в ожидании своего часа. И когда встал вопрос о выборе дальнейшего пути – не нашел ничего лучше, кроме как отправиться в департамент полиции по государственной программе президента о распределении машин на рабочие места в соответствии с их специализацией. Я не стал исключением. Выбор был небольшим – искать себя или просто пойти и делать то, что знаешь, для чего создан. Конечно, я выбрал последнее – единственное, что было мне доступно.       Почему мой первый день стал таким значимым? Холодная погода ноября вынудила людей одеться в теплые куртки и пальто, на фоне них я в своем бело-черном пиджаке со светодиодными ярлыками смотрелся броско. Уже в восемь утра переступил открытые ворота в участок, пройдя мимо припаркованных машин и ловя темными прядями мелкие снежинки, спускающиеся вниз. Ступеньки, скользкие из-за образовавшегося льда, отблескивают неровными бликами. Пройдя вперед без какой-либо мысли, уже хотел протянуть руку, дабы открыть дверь, однако та буквально распахнулась сама. Некто с громким криком «Атас! В сторону!» с силой влетел в плечо, на что я, сверкая золотым диодом, не успел среагировать. Вскоре скользкая ступенька сделала свое дело. Уже через секунду окружение завертелось, искусственный вестибулярный аппарат оповестил о смене позиции, при которой я лежу на бетонной площадке, бездумно смотря вверх.       ‒ Господи, прости!       Некто из полицейских, кому посчастливилось приземлиться на меня, а не на заледенелый пол, уперся мне в грудь. Женский голос, кажется, совсем еще юный и светлый, перепугано, но с ноткой смеха, воскликнул едва ли не над ухом. Несколько проморгавшись и дав системе время для изучения целостности корпуса, я механично приподнял голову над холодным, обледенелым бетоном. Морозный воздух принялся резко насыщаться кофе в примеси с ароматами парфюма с дикой вишни.       ‒ Прости, пожалуйста! ‒ то ли смеясь, то ли извиняясь вновь прозвучал голос. Холодно и механично переведя взгляд с коричневой лужицы в сантиметре рядом с собой на полицейского, я, сменив диод на голубой, застыл в ступоре. ‒ Ты не ушибся?       Ее рука все так же сжимала уже пустой стаканчик из-под кофе. Темные русые волосы выбились из-под фуражки, зеленые с карими вкраплениями глаза весело улыбались, пропитываясь сожалением о содеянном. Ее девичий голос был преисполнен вины, граничащей с оптимизмом, и как бы она ни ждала ответной реакции – я не реагировал. Так и лежал на заледенелом полу, бездумно смотря на сбившего меня с ног сотрудника полиции.       Не дождавшись ответа, девушка в полицейской униформе, скорее летней, чем зимней, гремя наручниками, поспешно сползла, позволив мне приподняться на локтях. Ее изящные руки принялись приводить в порядок мою одежду, губы не сменяли улыбки ни на секунду. Но я не наблюдал за ее действиями. Молча позволял женским рукам поправлять сбившийся черный воротник рубашки, стряхивать несуществующую грязь с плеч, сам при этом безэмоционально смотря в лучистые, зеленые глаза. С каждым ее движением или прикосновением мой диод окрашивался в золотой, и причиной тому – оповещения о телесном контакте, что с приходом девиации почему-то вдруг стали ощущаться физически.       Она все ждала ответа, хоть намек на внимание, но кроме молчания ничего не встречала. То ли не желал говорить, то ли просто не знал, что сказать. Я и сам не мог распознать причину воцарившейся тишины. Ее вопрос, несущий намек на возможную боль, показался глупым, неуместным, и все же я не стал указывать на это, полностью отдавая себе отчет, что в ином другом случае наверняка бы заметил неуместность данных слов в мою сторону. Постепенно блеск в глазах патрульной мерк, недавно искренне улыбающиеся губы едва держали натужную улыбку, пропитанную неловкостью из-за моего молчания. Закончив приводить мою верхнюю одежду в порядок – в чем она в принципе и не нуждалась – офицер хлопнула себя по бедрам и в последний раз попыталась придать своей улыбке искренность.       ‒ Так ты RK900, верно? Капитан уже ждет тебя с детективом, ‒ мягкий взгляд намекающе скользнул по номеру на пиджаке, после чего вопрошающе вернулся к серым глазам. Я вновь не ответил. Лишь смотрел в ее лицо, ничего не выражая, осознавая, в какое неловкое положение ставлю человека. Та же, неуверенно опустив глаза и облизнув уже не с таким энтузиазмом улыбающиеся губы, решила больше не сыпать вопросами. ‒ Неважно… прости еще раз.       Эмоции на ее лице сменились так резко, что система вдруг почувствовала свою ответственность за это, хоть я и не стал подобное выказывать. Буквально две минуты назад патрульный, чья фуражка несмотря на падение даже не сместилась, улыбалась и оптимистично просила прощения, и вот, не найдя в моем поведении ни намека на реакцию, вдруг ощутила себя смущенно. Она больше не улыбалась. В последний раз скривив губы в нелепой улыбке, встала на ноги и, откинув пустой стаканчик в мусорный бак, поспешила к припаркованным патрульным машинам.       Забавно… но как же глупо. Извиняться перед тем, кому абсолютно все равно. Попытаться привести в порядок одежду того, кому абсолютно наплевать. Какая нелепость…       Все так же лежа на полу, я провожал ее взглядом. Флегматично наблюдал за тем, как девушка, остановившись у капота машины, уложила поверх него фуражку и принялась поправлять волнистые волосы в хвосте. На какое-то время патрульный замерла с приподнятыми руками, после чего постаралась незаметно посмотреть в мою сторону. Но я не просто заметил: ответил ей прямым взором. Женские щеки налились румянцем, и причиной тому была явно не слишком легкая форма для ноябрьского ветра. Девушка, поежившись и быстро спрятав взгляд, вернула фуражку на место. Через минуту ни ее, ни патрульной машины на территории не было.       Двор участка погрузился в банальные уличные звуки из шума далеких покрышек, гудков автомобилей. Еще с некоторое время смотря в сторону раскрытых ворот, я неторопливо встал на ноги. А вот торопиться заходить в участок не стал. Все так же стоял у входа, бездумно смотря вслед умчавшейся машине.       Мужские руки в нерешительности пригладили все то, что так старательно приводилось в порядок явно еще юной для работы в полиции девушкой. Пальцы манерно проверили черный высокий воротник, затем ощупали белые полы пиджака. В этом не было нужды, я знаю, как и ей не было нужды в том, чтобы приводить меня в порядок. Но я все равно сделал это. Сам не знаю зачем.       Капитан и впрямь ждал меня. Я даже был уверен, что месяц назад, когда девиация еще не поставила машин на один уровень с людьми, этот же чернокожий человек наверняка бы пренебрежительно отнесся ко мне, появись я на пороге его кабинета. Сейчас же капитан Джеффри Фаулер уважительно поприветствовал, протянув руку, едва мне стоило показаться в его стеклянном, напоминающим аквариум, кабинете. А вот настроение детектива, ожидающего все это время в кабинете начальника, не радовало. Впрочем, ко мне еще нельзя было применить это слово. Меня вообще ничего не могло порадовать. Это понятие мне еще было не знакомо.       ‒ Ну, и?       Как только капитан Фаулер покинул кабинет по административным делам, детектив Рид, позиционирующий себя как мой новый напарник, манерно сложил руки на груди и цинично окинул мой облик небрежным взглядом. Это заставило меня едва ощутимо нахмурить брови, отчего-то у Гэвина Рида подобная реакция вызвала прищуренный взор и неловкое покашливание, как если бы на него смотрел самый настоящий маньяк.       ‒ Тебя как звать? Ворчун, Чихун или Весельчак?       Система анализа мгновенно выдала выисканную в мировой сети информацию по данным именам, которые точно нельзя назвать человеческими. Распознав в данных намек на сказку «Семь гномов и Белоснежка», я, оставшийся стоять у входа с опущенными руками, повторно нахмурился. В этот раз Гэвин Рид от такого внимания поежился, напрягшись в плечах и опустив руки на бедра.       ‒ Стандартное имя модели: Коннор, ‒ произнес мой весьма суровый, но спокойный голос.       ‒ Не-не-не, ‒ мужчина с саркастичной улыбкой взметнул указательный палец вверх, как бы показывая, что мириться с этим не согласен. ‒ Одного придурка нам с головой хватает, чтобы еще один здесь такой же под ногами болтался. Ты и так на него похож до чертиков. Давай что-то другое.       Что-то другое отчаянно не приходило в голову, впрочем, я и не пытался искать. Продолжал смотреть на своего новоявленного напарника в упор, явно вызывая у того закрадывающийся холодок в душе.       Продолжительное молчание не могло длиться вечно. Не найдя и не ища ничего лучше, я вновь открыл рот, дабы оповестить детектива все тем же низким, суровым голосом:       ‒ Стандартное имя модели: Коннор.       Усталый вздох сошел с губ мужчины. Хлопнув себя по коленкам, детектив Рид шумно встал со стула и, уложив руки на талию поверх серой футболки с угловатым вырезом, сделал в мою сторону несколько небрежных шагов, на которые я не стал обращать внимания.       ‒ Вот что я тебе скажу, парень. Ни за что в жизни моего напарника не будут звать сраным Коннором, ‒ мужской палец ткнул воздух в направлении меня, при этом не вызвав у меня ни единой реакции. Гэвин Рид, прищурено поразмыслив пару секунд, вернулся обратно к стулу и, стащив с его спинки коричневую кожаную куртку, принялся пояснять мысли, даже не удостаивая меня вниманием, ‒ даю тебе время до вечера, чтобы придумать себе имя. И господи-боже, прекращай вот так пялиться, ‒ выпрямившись, мужчина в омерзении скривился, окинув мой облик неопределенным взмахом руки. ‒ Как гребаный маньяк, честное слово.       Пробурчав это, детектив Рид поспешно вышел из кабинета, впуская шум полицейского холла через открытую дверь. Его поведение было для меня специфичным, хоть и не вызывало никакой реакции. Я, нахмурив серые глаза и взглянув в свое блеклое, прозрачное отражение в стекле кабинета, лишь погрузился в размышления, отмечая на виске золотые оттенки.       Имя.       Я должен придумать себе имя.       Сам?.. но разве я могу? Учитывая, что «живу» всего от силы пять часов?       Последующий день, загруженный изучением участка и его отдельных кадров через базовую сеть, прошел в поиске того самого имени. Стандартное имя никого не интересовало, точнее, не интересовало детектива Рида, что решил просидеть всю смену, ковыряясь в телефоне за своим столом. Я был вынужден все это время стоять за его спиной, не находя себе места и занятия, периодически серые глаза цеплялись за появляющихся людей в участке. Анализ каждого проводился не с целью изучить данные, а с целью найти имя, которое бы меня устроило. Проблема заключалась в одном: я не знаю, по каким критериям это «устроило» определить.       В холл, гремя наручниками и широко шагая, вошел темнокожий патрульный Том. Назвать себя Томом? Но таких Томов по участку, судя по базе данных, ходит еще два.       Мимо стола Гэвина Рида протопала Синди Найтли, имеющая статус детектива в департаменте Детройта. Ее послужной список мог бы впечатлить кого угодно, но увы, имя точно не подходящее, учитывая, что оно является женским.       Серые глаза холодно заскользили по участку в поисках того самого «устроило», и вот, когда взгляд продолжительно задержался на затылке сидящего ко мне спиной детектива Рида, я флегматично допустил одну идею. Может, просто назваться Гэвином? Вряд ли детектив, судя по его нраву, оценит, зато, возможно, вызовет у него желание позволить мне называться Коннором. Нет, точно не оно.       Как бы я ни анализировал окружение, как бы ни старался найти в системе хоть какой-то отклик на любое проскочившее имя – не получалось. День близился к концу, холл постепенно накрывался темнотой из надвигающейся за окнами ночи, пока кто-то из работников не решил включить лампы. Я, практически весь день стоящий на одном месте, уже был близок к тому, чтобы позволить детективу самостоятельно выбрать имя, в конце концов, для меня, как для машины, этот факт вовсе не имел важности. Ровно до того момента, как взор не скользнул по рядом стоящему рабочему месту серого цвета в виде стола, терминала и нескольких личных вещей. В число последних вошла черная рамка с фотографией, стоящей рядом с монитором.       Сделав всего несколько шагов в сторону от детектива, я чуть склонил голову, дабы изучить двух людей, смотрящих с застывшего изображения. Белокурый мужчина, лучезарно улыбаясь в камеру, поднял руку, оттопырив указательный и средний палец в неизвестном мне жесте. Он же остался мной проигнорированным, ведь все мое внимание было приковано к девушке, с той же счастливой улыбкой и с тем же блеском в зеленых глазах, что этим утром смотрели сверху вниз. Система анализа, не дожидаясь приказа, немедля идентифицировала личность той, что на фотографии обнимала мужчину из-за спины. Уйдя в изучение данных, я неосознанно правой рукой пригладил воротник белого жакета, словно выискивая на нем следы от прикосновения человека.       Внешняя юность оказалась обманчивой. Молодая и, возможно, оттого еще открытая миру, двадцатипятилетняя Даниэль Эванс, как и предполагалось, не имела судимостей, но отличилась блестящей учебой в полицейской академии, где начала стажировку в департаменте полиции и после выпуска продолжила службу как полноценный сотрудник. Слишком неопытная для статуса детектива, но имеющая положительные оценки для работника патруля, несмотря на свою внешнюю хрупкость и лучезарность.       Царящую тишину в холле нарушил звук брякающих наручников и уже знакомый голос. Ее голос. С силой оторвав взгляд от фотографии, я без стеснения устремил все свое внимание на вошедшую Даниэль Эванс. Та была слишком далеко и слишком занята разговором по телефону, чтобы заметить, как холодно, но пристально за ней наблюдает новоиспеченный детектив, ставший частью штата участка. Я, напрочь забыв о Гэвине Риде, что вместе со мной сопровождал скрывающуюся в коридоре патрульную взглядом (разве что делал это искоса), не старался вдаваться в ее разговор по телефону. Однако все же зацепился вниманием за одно имя, что произнесла Даниэль, смущенно и весело улыбаясь.       Как только голос ее стих, а Гэвин Рид, хищно усмехнувшись, вернулся к своему телефону, все же обернулся обратно к фотографии на столе, изучая ее холодно, но внимательно. Анализ второй личности показал, что это именно тот, с кем разговаривала девушка. Система внезапно дала зеленый свет, дав понять одну важную вещь.       Вот оно. Это и есть то самое «устроило».       ‒ Ричард, ‒ произнеся это самому себе, а не сидящему в стороне детективу, я не сразу понял причину вопрошающего мычания Гэвина Рида. Все еще буравя фото бездумным взглядом, безвкусно пояснил свою мысль, выдержав паузу в несколько секунд, ‒ меня зовут Ричард.       Гэвин Рид лишь пожал плечами, что-то пробубнив про «Как будто бы мне не насрать». Это замечание показалось бы мне абсурдным, ведь именно детектив Рид вынудил меня провести весь день в задумчивости на тему нового наименования модели, однако я ничего не ответил. Взгляд серых глаз предпочел продолжительно задержаться на фотографии, откуда беспечно улыбалась девушка с разметавшимися от ветра волосами.

***

      Я уверен: ошибок не возникало. Несмотря на то, что предыдущий вечер и ночь, пребывая в участке за неимением иного места «жительства», сидел на посетительском стуле и изучал фотографию, каждый раз находя в одних и тех же деталях что-то новое. Штат участка давно разбрелся по домам, ночные дежурные сидели где-то в глубине здания, попивая кофе и сонно смотря телевизор в попытке не уснуть. Я не стремился познакомиться с работниками, в числе которых так же были машины. Даже не смотрел в их сторону, когда те по различным причинам мелькали в тусклом освещении холла. Все так же смотрел на фотографию, оправдывая это тем, что больше заняться нечем.       Гэвин Рид не вошел в участок ни в восемь утра, ни в девять, ни в десять. С приходом людей система дала понять, что вот так открыто смотреть на фото неприемлемо для общества, и я перестал изучать изображение, холодно, но без интереса наблюдая за остальными работниками. Нехарактерное для ноября яркое солнце осветило здание департамента, образовавшиеся на краю крыши сосульки принялись таять и скапывать вниз, ударяя по карнизу. Понимаю, что мне было абсолютно все равно, знают ли снующие туда-сюда работники мое имя. По правде говоря, я был уверен, что машины, испытавшие девиацию сравнительно давно, уже в курсе, как я себя нарек, однако никто не стремился ко мне подойти, никто не желал мне доброго утра. Впрочем, мне было все равно. Это заставляло задаться вопросом: какой смысл быть девиантом, если будучи им и машиной меня ничего не волнует? Единственное, о чем я мог тогда думать: отсутствие задания и приставленного напарника.       Я шел сюда, чтобы выполнять то, ради чего был создан. К сожалению, даже это оказалось делать трудно.       Система получила оповещение о вызове и, как ни странно, это оповещение было отправлено со служебного номера напарника. И мне бы испытать радость от возможности не сидеть на месте, но ее не наступило. Оно по-прежнему было недоступно, вынуждая меня продолжать задаваться вопросом, зачем предыдущая устаревшая модель вообще избрала путь девиации, если разницы нет никакой. Как ни странно, но и на этот вопрос мне абсолютно все равно. Как же быстро поменялись ощущения и мысли, когда на улице в ожидании такси рядом на дороге притормозила патрульная машина.       ‒ Ты ведь на Кирстен-стрит, верно?       Снова улыбка. Снова теплый, чуть повышенный голос, словно бы она пытается перекрыть шум проезжающих мимо машин, дабы я смог ее расслышать. Но я и так ее слышу, усилий навороченных датчиков хватает, чтобы распознавать даже удары ее сердца.       Выждав некоторую паузу и продолжая смотреть на пригнувшуюся к окну патрульную холодным взглядом, я лишь коротко кивнул. Ответом стало приглашение отправиться вместе, которое показалось вполне прагматичным и рациональным, тем более что детектив Рид уже на месте преступления.       Песня из радио, распознаваемая системой как поп-музыка, играла тихо, но ощутимо, по крайней мере для человека точно. Ведь Даниэль Эванс, все в той же легкой униформе с выглядывающей белой футболкой, подпевала певцу, постукивая пальцем по рулю. Наблюдать за ней открыто было неэтично, однако периферийное зрение работало на отлично. Но только сейчас признаюсь себе честно: периодически я не стеснялся в том, чтобы повернуться головой к девушке за рулем, высматривая в ней какие-либо детали. А их было предостаточно.       Не сменяемая улыбка на тонких губах. Живой взгляд, уверенный и явно счастливый, с маленьким огоньком в зелено-карих радужках. Она словно забыла о моем существовании, просто напевая каждой песне, как будто бы знает все, какую бы ты ни поставил. В какой-то момент я перестал прятать взгляд, полностью наплевав на субординацию и задавшись вопросом: а знает ли офицер Эванс, каким именем я себя нарек? Единственное, в чем я был уверен – в том, что корпус самопроизвольно принялся воспроизводить ее вчерашние касания к пиджаку. Мужская рука неосознанно вновь пригладила воротник, словно бы выискивая на нем ее руку.       ‒ Наверное, стоит представиться, ‒ к моему стыду, я не заметил, как девушка, почуяв пристальное внимание, вдруг прекратила петь и сделала радио тише, мельком посматривая в мою сторону. Улыбка на ее губах оставила слабый след в виде вздернутых уголков. ‒ Хотя, уверена, ты уже знаешь мое имя.       Готов был спорить, что это явный намек на мое пронзительное внимание, как способ идентификации личности. Флегматично отвернувшись к лобовому стеклу, я медленно вернул руку на коленку, по какой-то неведомой для себя причине не желая отвечать.       ‒ Извини за вопрос, но… ты ведь Ричард, верно? ‒ девушка продолжала наседать, явно ощущая себя неловко. Понимая, что мое поведение крайне неуважительно, я с этой секунды решил придерживаться именно такой тактики. Слишком много подозрительного происходит в системе, чтобы нарочно допускать контакт с тем, кто вызывает эти самые странности. ‒ Довольно интересный выбор.       Она не дождется ответа, впрочем, я и не собирался отвечать. Все так же холодно осматривал дорогу, бликуя ровным голубым диодом и лениво вздрагивая ресницами. Как и прежде, молчал, мысленно отменяя все попытки системы воспроизвести ее касания. Зато вспоминал ее нелепые попытки привести мой пиджак в порядок, все больше укрепляясь в глупости ее действий.       Молчание длилось порядком пяти минут. Что происходит в ее голове, мне не суждено знать, и по неведомой причине я был этому рад. Однако когда девушка, явно посчитавшая мою отрешенность как результат вчерашнего инцидента, вновь подала уже не такой уверенный голос, мне все же пришлось ответить.       ‒ Я бы еще раз хотела извиниться. За вчерашнее.       Косой взгляд поймал ее несмелое пожатие плечами, при этом отмечая все еще сохраняющуюся учтивую улыбку. Мои последующие слова вызвали постепенное исчезновение последней, и я понял почему. Мой голос звучал слишком сухо. Даже и не знаю, стоило ли мне этому радоваться или нет.       ‒ Вы слишком часто извиняетесь за то, за что не обязаны извиняться.       Ее лицо переменилось. Это заставило перемениться меня. Женская осанка выпрямилась, руки крепче сцепились на руле. Сердечный цикл увеличился на несколько ударов, надпочечники принялись выбрасывать увеличенные дозы адреналина – гормона страха.

ОНА… БОИТСЯ МЕНЯ?..

      Дальнейшая дорога прошла в тишине, и я не знал: испытывать ли от этого облегчение или же забеспокоиться, отчего человек вдруг сменил открытость на замкнутость. В то время как я старательно пытался отклонить запрос системы на воспроизведение ощущений на корпусе, сама программа неистово требовала дозволить ей ощутить фантомные прикосновения. Очередное такое оповещение вызвало у меня внутреннее смятение от сложившейся абсурдности. Не желая больше отвечать на раздражительные потребности программы, я принудительно закрыл систему, отвечающую за ассоциативное мышление. Оповещений больше не возникало. Какое-то время.       Она больше не разговаривала. Ни по дороге, ни на месте преступления. Не было больше улыбок, не было больше неловких попыток затеять беседу, которые мне вдруг стали казаться глупыми и раздражающими. Зачем мне эти разговоры? Зачем мне это общение? А главное, зачем эти ненужные потребности системы «вспомнить» ее нелепые попытки привести мою одежду в порядок в качестве извинений?       Это были первые эмоции. Первое, что я испытал, будучи «живым», и это ничто иное, как злость. Беспричинная, разрывающая, но тихая и скрытая. Явно не то, что я ожидал испытывать, попав в социум. Это заставляло меня злиться еще больше. Злиться на нее.       Яркое солнце укрыло город лучами, и льды, что окутали дороги, теперь таяли в лужицы, собираясь в ручейки. Детектив Рид и впрямь оказался на месте преступления, где в темном переулке было найдено тело пристреленной машины. Выйдя на улицу из машины и подставляя наверняка теплым лучам свою макушку, я принципиально не обратил внимания на Даниэль. В любом случае, это было взаимно. Девушка, судя по ее отрешенному виду, так же приняла решение держаться подальше. Как ни странно, это порадовало, пусть скорее в негативном ключе, чем в положительном.       Найдя напарника безучастным взором, я неторопливо прошел к детективу, манерно покуривающему в сторонке и осматривающему оцепленное тело саркастичным взглядом. Причина такого совсем не профессионального поведения для меня скрывалась в характере человека, в который я не старался вникать. Мне все равно. Снова все равно.       ‒ Здравствуй, Коннор.       Но вот на что не все равно, так это на вновь прозвучавший девичий голос, насыщенный теплом и уважением. Оборвав анализ улик в темном проулке вокруг тела убитого, я, освещая мрак переулка своими диодами, без какого-либо интереса обернулся в сторону узкого выхода из проулка между жилыми многоэтажками. Устаревшая модель RK800, не сменивший своего фирменного пиджака, приветливо улыбнулся подошедшей с планшетом Даниэль Эванс. Некий седовласый мужчина, определенный системой как лейтенант Хэнк Андерсон, стоял поодаль от предшествующей модели, басовито, но приглушенно разговаривая по телефону.       ‒ Добрый день, Дана, ‒ произнес андроид, явно не смущающийся отвечать зеленым глазам открытым, прямым взором. Губы девушки под ярким солнцем растянулись в улыбке. ‒ Или я должен сказать "Даниэль Эванс-Кирстен"?       От его без задней мысли намекающего тона я секундно растерялся, впрочем, как и ранее не показывая это публично. Патрульный, с веселым укором улыбнувшись и скрестив руки, блеснула искрящимися глазами, отливающими изумрудом в свете ярких лучей солнца:       ‒ Не торопи коней, Коннор. Кольца на пальце нет, так что заранее примерять чью-то фамилию я не собираюсь.       Я снова злился. Даже ненароком сжал кулаки, сверля переговаривающихся сотрудников полиции презрительным взором. Сам не знал, что именно вызвало эту злость: то, что они так легко общались, или то, что вторая фамилия, вставленная RK800, принадлежит тому самому Ричарду с фотографии. Эта злость казалась мне рациональной, ведь я оправдывал ее тем, что сотрудники полиции не должны вести себя столь неформально на месте преступления. Конечно, это было глупо… но тогда я этого еще не знал.       Мой диод наверняка окрасился в желтый цвет, иначе я не мог аргументировать вдруг проявившееся ко мне внимание детектива Рида:       ‒ Э, ты мне тут прекращай отсвечивать, ‒ без раздражения, но с нажимом произнес мужчина. Его тон остался мной проигнорирован, хоть я и поспешил разжать кулаки. Голос Рида после непродолжительной паузы вдруг прозвучал с некоторым азартом, даже хищным намеком. ‒ О-о-о, ну надо же. Дана!       Девушка, прервав обсуждения деталей преступления с Коннором, вопрошающе посмотрела в нашу сторону. Образовавшаяся от этого бездна в груди словно намекала на некое беспокойство, на что я, нахмурившись, постарался отмахнуться от этой мысли. Нет уж. Лучше я буду злиться. Это чувство почему-то вызывает куда большее ощущение безопасности, чем то, что люди называют волнением.       Детектив Рид тем временем не унимался. Удостоверившись, что и девушка и андроид смотрят на него, мужчина игриво облизнул губы и изогнул одну бровь, как бы намекая на нечто интимное и малодоступное для моего понимания. Коннор, завидев меня впервые за все время моего появления в участке, вежливо кивнул головой, но, ничего не получив в ответ, с нахмуренным видом вернулся к Гэвину своим вниманием.       ‒ И как такой цветочек смог появиться в этой куче дерьма.       Если это был комплимент, то явно неумелый, детектив Рид. Как минимум неэтичный и похабный.       Оценив эту мысль, я ледяным взглядом посмотрел в сторону своего напарника, но тому было абсолютно наплевать. Он все так же хищно улыбался одним уголком губ, прищурено и многообещающе смотря на Даниэль "Эванс-Кирстен" – ту, что вызывала и вызывает злость. Разве что ранее эта злость была направлена из-за ее глупости. Теперь эта злость скорее основана на абсурдных ощущениях системы. В любом случае злость остается злостью, только в этот раз сказывающаяся и на Гэвине Риде.       ‒ Вы как всегда весьма дружелюбны, детектив Рид, ‒ ответила Даниэль, саркастично склонив голову набок. ‒ Лучше бы занялись делом, а не попусту сотрясали бы воздух.       ‒ Я все равно затащу тебя в бар, Дана, ‒ не сменяя игривости, чуть вздернув подбородок и повысив лукавый голос, произнес Гэвин, сложив руки на груди в знак категоричности своих намерений. RK800, не впутывающийся в разговор, смерил мужчину укоризненным взглядом. ‒ Рано или поздно точно затащу!       ‒ Пусть тогда поздно, если вы не против.       Она не язвила, но намекала на неприемлемость его слов. Схватив Коннора за предплечье, девушка, одарив Гэвина Рида ироничным взглядом, потянула его подальше в сторону. Я сопроводил этот жест наблюдательным, но ледяным взором. Система, игнорируя принудительный запрет на ассоциативность, самостоятельно воспроизвела ощущения касаний на туловище.       Я вновь ощутил злость. Но не к Даниэль. К Коннору.

***

      Первая ошибка. Лишний символ в алгоритме. Выедающая злость, сменившаяся чем-то другим. Волнующим, дискомфортным, затуманивающим.       Страхом.       Я старался не контактировать с ней, избегал ее общества, избегал даже находиться рядом в районе нескольких метров. Как ни странно, это было взаимно. Даниэль "Эванс-Кирстен", всегда в своем идеально чистом и выглаженном полицейском комбинезоне с длинными рукавами, всячески увиливала от нужды общения, а когда наши взгляды сталкивались – немедля сменяла улыбку на поспешное прятанье глаз. С течением времени посылы Гэвина Рида в сторону девушки приобрели для меня привычный, хоть и неприязненный характер. Но меня это не касалось. Как и не касалось дружелюбное общение патрульной с Коннором. Как не касались приветливые отношения Даниэль с кем угодно, даже с Ридом, но только не со мной. Как не касались женские руки моего пиджака, что совсем недавно неумело поправляли его на заледенелом полу… не касались. Но касались других.       В тот день погода стояла как повелось яркая и солнечная. Ноябрь сменил гнев на милость, оставив позади мороз и сменив его на прохладный ветер с редким снегом. Холодно было лишь в душах полицейских, когда весь дежурный патруль был кинут на рейд в старую заброшенную фабрику на задержание наркоторговцев. Она была там. Вместе с остальными умудрилась проникнуть в здание, довольно ловко и метко попадая людям в конечности из служебного пистолета. И лучше бы она стреляла в головы, имея такой не малый навык, ведь я, точно так же оказавшийся внутри и прикрывающий детектива Рида, вдруг заприметил усевшегося на внутреннем балконе второго этажа человека с оптическим оружием. Мгновенный просчет траектории последующих выстрелов не мог дать усомниться в скорой потере. Система молниеносно отдала указание.       Все остальное вдруг перестало быть важным. В суматохе и выстрелах, в криках и звоне разбивающихся стекол все смешалось и завертелось по спирали. Механизмы действовали на автомате, ведомые внезапной задачей прикрыть собственным телом. И хоть оповещения о простреленном правом плече вызвали дискомфорт в системе, я ни на секунду не пожалел о содеянном.       Ее зеленые глаза с карими вкраплениями смотрели на меня испугано, с нескрываемым удивлением. В ходе перестрелки, оказавшись поваленной на спину, Даниэль, чьи волосы в хвосте растрепались, а фуражка отныне лежит где-то в хаосе из мебели, не отрывала от моего сохраняющего холод лица глаз. Как долго мы сидели в углу комнаты среди деревянных балок и поваленных столов? Как много я получил пуль в спину? Программа диагностики оповестила о как минимум трех пулевых ранениях, и я бы иронично отметил, что вовремя успел отключить возможность тактильных ощущений, однако задевало меня не это. Задевало то, что единственными повреждениями патрульного оказалась ссадина на контуре нижней челюсти.       Перестрелка завершилась уже через минуту, но я все так же сидел, придерживая себя ладонью о пол и безэмоционально всматриваясь в ее лицо. Спектр эмоций в зеленых глазах, отражаясь в приоткрытых, обкусанных губах немым, ошарашенным вопросом, слишком сильно увлек меня, заставив погрузиться в небытие. Беззащитная и запыхавшаяся, с красными каплями чьей-то крови на белой футболке, выглядывающей из-под чуть расстегнутого синего комбинезона с офицерскими нашивками. Тяжело дышащая, но старающаяся определить в моих серых глазах хоть что-то, что даст понять эту внезапную потребность прикрыть ее (даже не мою напарницу) спиной. Тогда ни за что бы не признался, но я бы мог смотреть на нее, вот так склонившись и закрывая от суматохи в помещении, еще очень долго, просто забыв про новые ошибки в системе и неизвестные мне ощущения внутри. Уже через короткое время женские брови сдвинулись вместе, зеленые глаза недоумевающе с привкусом страха заметались по моему лицу. Это в свою очередь вызвало страх. Вновь. Без всякой злости. Последняя долго не проявлялась в отношении нее.       Мне пришлось провести ночь на базе, что раньше знаменовалась как «Киберлайф». Все, что осталось от былой корпорации после недолгих судебных разбирательств – синий треугольник, висящий на форменной одежде немногих андроидов, что решили не выкидывать форму. Включая меня. Даже буквы с центральной башни сняли, окончательно и безвозвратно погружая организацию во мглу. Но я ни на секунду не задумывался на эту тему.       Мне было безразлично. Все что угодно имело серый цвет. Все. Кроме зеленого оттенка с карими вкраплениями, смотрящими на меня в упор.       Детектив Рид не проявил никакого интереса, куда пропал его напарник и где пробыл всю ночь. Впрочем, ему же было наплевать, что тот же самый напарник получил повреждения в ходе несанкционированной смены приоритета, вынудившей меня ринуться на защиту патрульного. Но я ни разу не пожалел. Еще ночью, проведя несколько часов на ремонтной стойке, всеми мыслями вертелся вокруг одного человека и, что еще хуже в моем понимании, вокруг собственных ощущений.       Я злился на нее. Злился, старался избегать, молчал всякий раз, как та пыталась заговорить. Злился на себя за то, что система старается воспроизвести ее касания, злился на Коннора, что тот так открыто и дружелюбно общается с ней. И снова злился на нее. Теперь же, едва ли не став свидетелем смерти человека, при виде которого программы стопарят, понимал, что злости больше нет. И вроде бы это должно облегчать душу, но… почему зеленые глаза не вызывают флегматичности? Почему мне не все равно? А если мне не все равно, то каково же мне?       Вернуться в участок удалось только к обеду. К этому времени департамент всегда пустует, и я не находил в этом ничего странного. Кто-то отправляется на вызов, кто-то – на обеденное время, каким наделяются все люди, служащие в государственном учреждении. У машин такого перерыва нет, просто потому что он нам не нужен.       Пройдя между столов и найдя пустое место детектива Рида, я без всякой эмоции на лице осмотрел участок. В холле оказались всего двое детективов и один патрульный, и вся эта группа существ стояла в отдалении у кабинета Фаулера. Видимо, обсуждали что-то важное. Что-то, что наверняка мне покажется безвкусным.       Смерив коллег флегматичным взором, я уже вознамерился погрузиться в свои системы, дабы выискать в базе данных оповещения о новых делах, как та же система вдруг оповестила о телесном контакте. Впрочем, мне не нужно было оповещение. Я ощутил это физически.       Ее рука сцепилась вокруг моего плеча, придавливая слои одежды к синтетической коже. Это касание отозвалось внезапной тишиной в программах, что, как водится, каждую секунду кидают оповещения о каких-либо процессах в обеспечении. Возможно, потому я вдруг застыл, отвечая мягкому и неловкому взгляду зеленых глаз намного холоднее, чем требовалось.       ‒ Извини, я не хотела тебя напугать…       Меня?.. напугать?..       ‒ Просто хотела сказать спасибо, ‒ девушка пожала плечами, сохраняя на губах теплую, извиняющуюся улыбку. Я видел, как сложно ей было смотреть на меня открыто, как тяжело ей было сохранить зрительный контакт, и понимал, что мой суровый взгляд, на который все предыдущие дни фыркал детектив Рид, легче ситуацию не сделает. ‒ Ты мне все-таки жизнь спас. Хоть и сам пули словил.       Что со мной? Злость? Гнев? Страх?!       Нет. То самое пресловутое волнение, которое было испытано в темном переулке на месте преступления. Причиной ему была все еще касающаяся меня женская рука, ощущаемая слишком тускло сквозь плотный пиджак и черную рубашку. Мой нахмуренный взгляд на женские пальцы вызвал у нее смущение, однако в зеленых глазах это смущение скорее отразилось страхом. Девушка неловко отдернула руку, перебирая пальцами в воздухе, точно в желании стереть ощущения жесткой ткани. Но я не желал ее пугать… хоть и все еще желал держаться подальше, лелея свои идеальные установки машины. Для всех девиант, не правда ли?.. для всех, кроме меня, не желающего это признавать из-за отсутствия какого-либо интереса к этому миру.       ‒ Вам не за что меня благодарить, ‒ осознав, насколько сильно хочу держаться от нее подальше, я произнес это слишком сухо и сурово. Блеск в зеленых глаз потух, улыбка из приветливой преобразилась в тактичную. ‒ Это моя обязанность.       Неуверенный кивок головой, и Даниэль "Эванс-Кирстен" устремилась прочь, набирая шаг. Я наблюдал за ней. Слушал, как учащенно бьется сердце из-за моего слишком сурового вида, как брякают наручники в такт ее движениям, как отражаются эхом удары ботинок о гладкий кафель. Смотрел, как торопливо вышагивают ноги, как блестит рукоятка оружия в кобуре на женском бедре, как оглядываются зеленые глаза в испуге найти слежку за собой. И она находит, отчего щеки покрываются румянцем, но в глазах читается испуг. И только когда девушка скрывается в коридоре, ведущем на выход из холла, я позволил себе несмело дотронуться до плеча, прощупывая то самое место, где сжимались тонкие пальцы.

***

      Время проходит день за днем, словно поезд мчится по улицам Детройта, все так же вынуждая людей кутаться в куртках и пальто. Вновь наступившие заморозки в этот раз декабрьского месяца были недолгими. Температура вновь поползла вверх, вынуждая льды превращаться в лужи и отражать солнечный диск. Работы становилось все больше, времени – все меньше. Как и прежде, я не интересовался внерабочей жизнью людей и машин, что окружают меня. Вообще не интересовался чем-либо, кроме расследований. Гэвина это бесило. Меня же, уже адаптировавшемуся к выходкам детектива и старающемуся всегда думать наперед, нет. По большей степени я не обращал на это внимания. Все так же проводил все время в участке, даже напрочь забыв про Даниэль "Эванс-Кирстен".       Капитан Фаулер – один из немногих, кто ценил мою работу. Не общество, ведь я в принципе ни с кем не контактировал. Работая и отвечая на вызовы двадцать четыре часа в сутки, другого я не знал, а если представлялась возможность узнать – избегал. Единственное, что приковывало мой интерес – фотография на столе патрульной. Потому когда возник шанс получить свое место, я не медля выбрал то, что было ближе именно к ее рабочему столу. Ни за что не признался себе тогда, но все же изредка наблюдал за ней, хоть и оправдывал это обычным рабочим интересом. Но я знаю. Это было не так. Это было нечто иное, еще мне не знакомое, но то, что позволяло заметить любые изменения в ее жизни в пределах участка. Потому я так быстро заметил смену эмоций, нехарактерную для всегда теплого взгляда и искренней улыбки.       Она больше не улыбалась. А если улыбалась, то натужно и с желанием скрыть что-то внутри. Всего одну минуту назад была спокойной, и вот, вернувшись из улицы, вдруг помрачнела, выбивая во мне искры новых чувств. Терпкой и отвратительной тревоги. Но я все еще желал держаться подальше, хоть и перестал сопротивляться системам в их желании изучить новые образования. Блекло смерил ее, быстро удаляющуюся в сторону раздевалок, холодным взглядом и, вернувшись вниманием к разложенным на моем столе бумагам, принялся методично выуживать из алгоритмов ошибки. Увы, но в этот раз помешать мне вызвался мой собрат, с которым я был вынужден сотрудничать по случаю общего дела. RK800, встав рядом и принимаясь разбирать те же бумаги, что и я, некоторое время хранил молчание. Этот изумительный по моим меркам период тишины был недолгим. И не то чтобы я презирал своего предшественника, но не нуждался в его извечно вежливых и внимательных речах, как и в обществе других.       ‒ Ты здесь так ни с кем и не познакомился, ‒ без эмоций заметил Коннор, раскладывая протоколы по общим стопкам.       Как будто оно мне нужно… смерив своего собрата безучастным взором, я продолжил работу, на инерции вслушиваясь в шум полицейского холла. Он к концу смены становился все тише и тише.       ‒ Я могу посодействовать, если желаешь.       ‒ Меня не интересуют дружественные отношения на рабочем месте.       Услышав сухость этих слов, RK800 на секунду другую застыл с бумагами в руках. Плевал я на то, что он наверняка прочувствовал некоторое пренебрежение в сторону того, что для него является важным. Скрывать своих мыслей я никогда не собирался, тем более осознавая, что в нас заложены совершенно разные социальные программы с различными подходами к существованию в стенах рабочего места.       ‒ Тебе следует проявлять общительность, Ричард, ‒ все так же флегматично, но явно раздраженно, смяв губы, произнесла машина. Отчего-то мне так и хотелось саркастично заметить о его довольно дружелюбных отношениях с Даниэль, и все же я сдержался, позволив Коннору закончить свой монолог. ‒ Люди склонны избегать того, кто много молчит и не желает налаживать контакт.       Это было замечание. Самое настоящее замечание от устаревшего предшественника в мою, RK900, сторону. Сощурив глаза от противоречивых ощущений, в число которых вошло раздражение с непониманием своей последующей реакции, я обратил на собрата свой пристальный взор. К счастью или сожалению, не мне судить, но по участку давно шепчут о суровых серых глазах и не менее ледяном тоне, который заложен во мне компанией «Киберлайф», что уж говорить про социальный модуль взаимоотношений, который, в отличие от RK800, направлен на абсолютную инертность в плане дружелюбия. Иными словами, Коннор всегда светел и приветлив, я же, ничуть об этом не жалея, инертен и холоден. Но если людей и отпугивали прописанные мне характеристики в виде уничтожающего взгляда (чем я, не стыдясь, откровенно пользуюсь при допросе подозреваемых) и ледяного тона, то Коннор вполне комфортно чувствует себя рядом со мной. В общем-то, он ‒ единственный, кто без страха обращается ко мне, даже детектив Рид периодически нарекает меня маньяком, используя нецензурные выражения. В общем-то, общение с RK800 мне ни к чему. Даже больше – Коннор по-прежнему меня раздражает своей показательной общительностью.       ‒ Если ты считаешь, что можешь раздавать рекомендации, то ошибаешься, ‒ в этот раз мой тон был ледяным не потому, что так захотели «Киберлайф». Всем своим видом я старался показать неподдельное пренебрежение к собрату, отчего Коннор, повторно поджав губы, покосился в мою сторону. ‒ То, что ты пробыл в обществе людей дольше, чем я, не делает тебя особенным, Коннор. Учти это.       Угроза в моем голосе была искренняя. Коннор, явно не ожидающий такого холода, недоумевающе посмотрел в мою спину, когда я, собрав разложенные документы, устремился прочь в архив, дабы складировать всю проделанную работу. Кажется, я лишился последнего возможного собеседника в участке. Если бы мне еще было не все равно…       До склада я не смог дойти, и причина тому стала не преграда или закрытая дверь. Нет. Это было сердце. Точнее, судорожное, срывающееся на тахикардию, биение, бессвязное, но изнывающее. Его звук заставил меня застыть на месте рядом с дверью, ведущей в раздевалку с душевыми. Свет, просачивающийся сквозь дверной проем, тускло озарял темный участок серого коридора, и я без тени смущения или сомнений сократил расстояние до приоткрытой двери. Толчок свободной руки отозвался легким скрипом в металлических механизмах. Признаюсь, что я на минуту забылся в тишине.       Здесь не было никого. Никого, кроме нее. Все еще в своем комбинезоне, но со спущенным верхом, что полностью обнажил белую футболку, Даниэль "Эванс-Кирстен" стояла напротив своего открытого шкафчика, уперевшись о край железной полки вытянутыми руками. Ее глаза были закрыты, грудная клетка тяжело вздымалась. Тонкие губы, что всегда приветствовали всех улыбкой, дрожали, судорожно вдыхая и освобождая воздух. Но самое худшее было то, что творилось в моей голове. А именно тишина. Полная. Пустая и тягучая.       Ни единого оповещения. Снова, как у стола детектива Рида, когда женские пальцы сцепились на плече, а зеленые глаза устремили на меня свой теплый взгляд. Вот только там эта пустота была волнующей, вызывающей то, что люди называют «бездной в желудке». Здесь же пустота вызывала лишь потребность избавиться от нее как можно быстрее, сжимая в комок все механизмы в груди. Совсем как там, на фабрике, во время рейда, при виде нацеленного на нее оптического оружия.       Я не знал, стоит ли мне обращаться к ней. Стоит ли показывать свое присутствие, а может, и вовсе развернуться и уйти? Продолжить лелеять свои внутренние, нерушимые установки, при которых общение с человеком имеет статус «незначимо». Шагнуть назад, вернув дверь на место и дав человеку то самое одиночество, которое наверняка возжелает всякий на его месте.       ‒ Офицер Эванс?       От звука моего низкого голоса ее передернуло. Сердце сделало очередной кульбит, срываясь с восьмидесяти ударов в минуту на восемьдесят пять, и я пожалел, что не покинул комнату. Внезапно распахнув глаза и судорожно вздохнув, девушка, чьи распущенные, блестящие шелком темные волосы были заправлены за одно плечо, встала по стойке смирно. Зеленые глаза испуганно устремили на меня свой взор, и то, что я увидел в них – худшее, что я видел в своей короткой жизни. Худшее, что вызвало у меня желание сделать что угодно, лишь бы она перестала так смотреть.       ‒ Вы в порядке?       Какой глупый вопрос! Зачем я задал этот глупый вопрос?! Это был первый раз, когда я пожалел, что «Киберлайф» не вложили в меня приоритет постройки оптимальных взаимоотношений, всучив голове психологический базис, но не дав инструкций, как им пользоваться. И я мысленно обругивал себя за свой просчет, радуясь лишь одному: подаренной «Киберлайф» возможности сохранять лед в серых глазах, не изменяя холодного тона.       ‒ Да… да, все в порядке, ‒ протерев свое лицо ладонями, как бы в попытке скрыть наворачивающиеся слезы, патрульный покачала головой. Ее взгляд однако все же потуплено уставился в одну точку, женские пальцы при этом совершали неосознанное ощупывание запястья. ‒ Просто немного не в настроении.       Я не верил. Не верил и повторно ругал себя за свою нелепую попытку справиться о состоянии человека. В этом был лишь один плюс – мои мысли на тему одиночества были неплохими, а значит, я не так далек от понимания пользования психологии людей. Проблема была в том, что я не знал, как действовать дальше. Ведь Даниэль все так же смотрела перед собой, кажется, забывшись на долгие минуты. Мелькнувшая мысль о допущении анализа человека словно стала автоматическим запросом, и система запустила анализ без моего разрешения. Не знаю, зачем, но я не оборвал его, позволив себе находить все больше деталей в этом человеке.       Все те же восемьдесят пять ударов в минуту. Увеличенная температура тела, бушующий норадреналин в крови, вот-вот грозящий вызвать истерику. Тяжелые вздымания грудной клетки, но ровная, практически каменная осанка, придающая женским изгибам своеобразную изящность. Взгляд ее глаз, пусть и направленный не на меня, становился мрачным с каждой секундой все больше, но я не обращал на это внимания, продолжая анализ в шуме прерывистого дыхания. Нагло и бессовестно, не как подобает сотруднику полиции, изучал все, что попадается на глаза. И я знаю, почему я это делал. Это было...

...ДОЗВОЛЕНИЕ...

      ...шанс рассмотреть ее получше, не в суматохе и страхе быть обнаруженным, но в пронзающем молчании, будучи забытым ею, но близко к ней стоящим.       Нечто маленькое чуть на уровне ее пояса блеснуло мне в глаза, заставив линзы лениво перенастроить конфигурации. Прервав анализ, я без эмоций опустил взор и тут же нашел причину отблеска. Она терла не запястье. Она крутила браслет. Судорожно ощупывала каждое деревянное, круглое звено, крутила за металлическую пряжку, на которой были выгравированы какие-то символы. В этом торопливом действии я ясно видел желание успокоиться, держать себя в руках, но браслет явно не помогал ей.       Внезапно в тишине программ выскочила ошибка. Снова ошибка… снова лишний фрагмент… снова лишние алгоритмы. Снова это ощущение безысходности и болезненной потребности прекратить ее психологические муки. В тот момент я отдал бы все, лишь бы узнать, как именно помочь ей, но в молчании застопоренных систем не было ни единого варианта, и ощущение отчаяния постепенно начало овладевать мной. Но, как и прежде, я не выражал этого внешне. Все так же стоял на входе, одной рукой прижимая бумаги и отсвечивая голубо-красными диодами.       ‒ Ричард? Что-то случилось?       Не помню, сразу ли среагировал на его голос. Кажется, так и стоял, бесцеремонно смотря в ее тяжело дышащий профиль, где зеленые глаза вновь зажмурились, а нижняя губа была наверняка до боли прикусана. Только сейчас заметил, что движения пальцев по браслету прекратились. Металлическая стяжка с надписью сжалась в руке, готовая вот-вот разорваться от агрессивных действий.       ‒ Дана?..       Коннор вышел из-за моего плеча, а я ведь даже не обратил на него внимания. Только когда RK800, явно обеспокоенный и торопящийся, оказался рядом с ней, вдруг ощутил сразу два чувства. Две совершенно не сочетающиеся эмоции, которые вместе не поддаются логике.       Облегчение. Ненависть.       ‒ Дана, что случилось?       Я ненавидел его. Ненавидел за то, что он так легко касается ее плеча, вынуждая повернуться к себе и взглянуть в глаза. Ненавидел за то, что сам не осмелился сделать это. Ненавидел его за то, что тот уже вовсю держал ее хрупкие, женские плечи обеими руками. И ненавидел ее за то, что она позволяла ему все это делать.       ‒ Ничего, все в порядке, ‒ всегда радостный, теплый голос, и грозится сорваться на рыдания, напрягшись в голосовых связках. От такого тона я ощутил очередной скачок безысходности и едкой потребности больше никогда не слышать ее такой. Сломленной… уничтоженной… отчаявшейся… ‒ Просто…       Слова остались недосказанными, оборвавшись на мгновении, когда голос переходит на предрыдающий писк. Женские ладони тут же накрыли покрасневшее лицо, но я уже успел заметить, как по щекам и губам побежали слезы. Система ответила красным сигналом, предупреждающим о перегрузке.       «Выйди»       Полученное программой сообщение от RK800 словно резким рывком вытащило меня из отрешенности. Мой взгляд переметнулся на собрата, что все так же держал ее за плечи, и в его карих глазах я обнаружил немой укор. Только сейчас заметил, что диода на его виске нет. Решил избавиться, дабы ближе походить на человека?.. какая глупость.       На смену ненависти пришло облегчение. Какими бы абсурдными ни были мои ощущения, я все же почувствовал нечто вроде легкости и освобождения от возложенной на меня ответственности. Люди называют это «гора с плеч». Но даже когда я вышел в коридор, прикрыв за собой дверь, все же оставил тот самый дверной проем. Один шаг, сделанный в сторону архива, тут же заставил меня застыть. Уже через мгновение, сам не понимая, зачем это делаю, я воровато посмотрел в сторону молчаливого холла. Еще через секунду мой облик освещен тонкой полоской света из раздевалки, позволяющей ухватить хоть частичку того, что происходит в мое отсутствие.       Неужели я был не прав?.. а если не прав, то почему она этого не показала? Почему уверила меня, что с ней все в порядке, в то время как прижимается к нему, сотрясаясь в беззвучных слезах? Почему сжимает его за шею, обнимает, притягивает к себе как можно ближе, позволяя ему что-то говорить себе на ухо и бережно, но решительно прижимать за спину, одной рукой скользя по темным волосам? Я знал, нет, точно был уверен, что человеку нужно одиночество! Но тут же вижу, как ее слезы оставляют на его белой рубашке пятна, а женские пальцы сжимают серый пиджак все сильнее с каждым им сказанным словом. В очередной раз желаю отдать все, лишь бы услышать эти слова. В очередной раз желаю отдать все, лишь бы моя черная рубашка пропитывалась ее слезами. И ее теплом.       Коннор не заметил моего незримого присутствия. Возможно, оттого позволял себе слишком тесное общение с человеком, пропитывая раздевалку чем-то интимным и личным, пусть и не имеющим сексуальный подтекст. А если он и был, то я отказывался в этом признаваться. Я не желал об этом думать. Но желал ненавидеть. И я ненавидел.       Ненавидел Коннора.

***

      Декабрь был далеко позади, но он принес мне слишком много неприятных воспоминаний, включая тот вечер. Оправдывая себя тем, что мне некуда идти, я просидел несколько часов за своим рабочим местом, откуда открывался обзор на дверь в раздевалку. Как бы ни старался вслушиваться в происходящее – ничего не слышал. Как бы ни реагировал на каждое показавшееся мне движение – ничего не видел. Они все так же сидели в комнате, из которой сочился свет, и прошло два часа и три минуты прежде, чем дверь открылась. Заплаканная, но улыбающаяся, Даниэль вышла из комнаты первой. Ей было абсолютно наплевать на ее внешний вид, при котором глаза опухли, а волосы растрепаны – ведь в участке никого нет. Никого, кроме меня. Но на меня ей было все равно. И это… обижало.       Я не уточнял у Коннора причин ее истерики – вызывать к себе подозрения у того, кто вдруг взыграл ненавистью в душе? Абсурд! Но стоило мне через два дня бросить взгляд на ее стол в поиске все той же фотографии, как понял эту причину без каких-либо усердий. Фотографии не было. С этого момента никто в участке больше не шутил по поводу второй фамилии девушки.       Время шло. Отношения между Коннором и Даниэль становились все теснее, моя работа – все тяжелее. Не потому, что вызовы были сложными. Потому что отдавать себя полностью расследованиям становилось все проблемней. Я повсюду видел ее. Постепенно начал замечать, как неосознанно жду встречи, как радуюсь, когда понимаю, что мы направляемся в одно место. Общение все еще было для меня закрыто, и основная причина в том, что сотрудники привыкли меня таким видеть – замкнутым, апатичным, ледяным. Но однажды я все же попытался заговорить. Наблюдать за дружественным общением собрата и патрульной становилось все тяжелее, как если бы кто-то вводил в тириумный насос раскаленное лезвие. Да. Я ревновал. Но ничего не мог с этим поделать, задолго до этого самолично оттолкнув ее как можно дальше.       ‒ Добрый день.       Наручники на ее черном поясе брякнули от того, как сильно ее передернуло. Застыв у принтера дабы скопировать некий документ, Даниэль недоверчиво взглянула на меня, но все же вежливо улыбнулась, вернувшись обратно к принтеру.       ‒ Здравствуй, Ричард.       Мое ли это воображение, или ее голос и впрямь напрягся при звучании имени? Признаться честно, я за эти секунды разговора пожалел несколько раз, что выбрал именно его. Несмотря на это, Даниэль Эванс спокойно стояла рядом, не показывая своих возможных внутренних переживаний.       Я не знал, что сказать дальше. Не знал, потому что в принципе никогда ни с кем не заводил разговор. Мне было намного проще относиться к окружающим людям и машинам инертно и безвкусно, и намного проще нагрубить, применить психологическое давление, что я и делал в допросной из раза в раз. Даже странно… общаться с преступниками, выбивать признания, проводить пристрастные допросы намного легче, чем заговорить с обычным человеком. Заговорить с ней.       Эти моменты молчания длились слишком долго. Настолько неприлично и неэтично, что я не знал, как быть и что делать. Самое худшее то, что любое мной сказанное слово в обязательном ключе имеет ледяной оттенок, скрашенный пронзительным взором и низким, грубым голосом. Наверное, я смог бы это исправить, но в тот момент почему-то не додумался, встав в нерешительности от происходящего.       ‒ Как ваше самочувствие?       Насколько глупым был этот вопрос… мне отчаянно хотелось повторить жест детектива Рида, который тот использовал по десять раз на дню, а именно саркастично ударить себя по лбу, закрыв глаза. Как же я удивился, когда Даниэль, находящаяся в полуметре, с улыбкой пожала плечами, продолжая копировать документы.       ‒ В общем-то, неплохо. А твое?       Мое?.. мое самочувствие?       Очередное недоумение с пустотой в голове, в этот раз, вызванная интересом к моей личности. За все два месяца работы и жизни в участке никто и никогда не интересовался мной. Никто и никогда не касался моей руки в знак благодарности, никто и никогда не говорил «спасибо», никто и никогда не улыбался в ответ, встречая перед собой презрительный взор, каким меня наделил создатель. Никто и никогда. Кроме нее.       ‒ Я…       ‒ Эй, жестянка! Какого черта ты тут делаешь?       Мне так и не было суждено что-либо сказать ей. Мои слова остались при мне, впрочем, этих же слов и не было. В какой-то степени я был даже рад, что детектив Рид, пылающий злостью, буквально ворвался в комнату с оргтехникой, сверля меня гневным взглядом. Даниэль Эванс, весело, но саркастично одарив меня взглядом, мол, держись, прибрала все свои документы и устремилась прочь, за несколько метров обходя мужчину стороной. Рид, чьи посылы после исчезновения фотографии со стола патрульной стали еще более активными, на минуту потерял свой агрессивный настрой, сопровождая Даниэль похабным взглядом, цепляющимся ниже пояса девушки. В этот раз злиться предстояло мне. Впервые за все сотрудничество я готов был испепелить напарника одним лишь взором. Субординация не позволяла.       ‒ Ты что-то хотел, Гэвин?       Попытка оборвать наглое лицезрение девушки удалась. Гэвин, уже не пылающий злостью, даже на несколько секунд потерялся, устремив на меня недоумевающий взгляд с хитрецой. Он-то забыл, зачем шел ко мне на всех парах. Я же не забыл этот его взгляд в ее сторону, безвозвратно презирая и его.

***

      Я помню, когда впервые ощутил стыд. И хоть мое собственное, маленькое преступление произошло ночью, на деле все началось вечером. Темным и крадущимся к концу смены.       Их крики были шумными. Голоса веселыми и игривыми. За окном начинало темнеть, полицейский холл опустел. Мне не хотелось куда-то вставать, куда-то идти, не хотелось следовать на шум, понимая, что источник находится в дежурке, где ночной смене придется провести все время до утра. Рука, лишившись оболочки, соединила меня с базой данных через терминал, и я всячески старался не вслушиваться в приглушенные разговоры, доносящиеся из коридора, что ведет в дежурный кабинет. Я слышал знакомые тона, уже привычные голоса людей и машин. Слышал Гэвина Рида, слышал некоторых патрульных, слышал Коннора. Но только когда услышал ее смех – окончательно понял, что не смогу заниматься работой. Ноги сами понесли меня к ним, хоть я и не успел осознать происходящего.       Удивительно, как в такой маленькой дежурке уместилось семеро человек. Еще удивительней то, что все они умудрялись громко смеяться, давать друг другу называемый людьми жест «пять», шумно переговариваться. И делать ставки. Ставки на Даниэль Эванс.       Никто не был удивлен тому, как быстро словесное дружеское общение Даниэль и Коннора стало дополняться такими же дружескими объятиями, касаниями. Теми самыми касаниями, которых так желал я, но о которых не смел просить. Они становились все ближе… это меня откровенно бесило. Каждый день видеть, как они обнимаются при встрече и расставании, каждый день слышать их теплые голоса и уютное общение, каждый день чувствовать себя… ненужным на фоне того, как она радуется появлению RK800. И я уверял себя.       

В этом нет ничего личного! В этом нет ничего интимного! В этом нет ничего тесного!

      Но с каждым разом становилось все тяжелее, особенно когда Даниэль, вдруг скучающая за своим рабочим столом, мгновенно преображалась, стоило Коннору присесть рядом. И вот, они вновь сидят друг напротив друга в окружении с азартом наблюдающих за ними людей, только в глазах обоих виднеется ехидность и некая хищность, с которой не могут друг на друга смотреть неблизкие создания.       Шуточная игра превратилась в самый настоящий спортивный спор. Темнокожий патрульный Том, брякая наручниками и подначивая коллег, собирал ставки, уверяя, что выиграет никто иной, как Даниэль Эванс. Мне показалось это настолько глупым, что я из любопытства решил остаться, стать тенью у стены, понимая, какой абсурд – выходить на поединок по армрестлингу хрупкой девушке с машиной, пусть в такой шуточной форме.       Но она выиграла. В первые же десять секунд. И по горящим глазам Коннора я понял одну вещь: выиграла, благодаря ему. Том собрал джекпот.       ‒ Смехотворщина, ‒ иронично, но с улыбкой произнес Гэвин, облокотившись за спиной беззвучно передразнивающей его Даниэль о стену. Его руки как обычно сложены на груди, взгляд светлых глаз скользит по веселящимся коллегам. ‒ Вы серьезно считаете, что этот пластик даст ей проиграть?       Я ожидал увидеть на ее лице что угодно: смущение, игнорирование, обиду ‒ но точно не напрягшие меня переглядывания с Коннором, что ответил ей едва заметным кивком головы. Уже в следующее мгновение Даниэль, обернувшись к мужчине и смотря сверху вниз, вызывающе улыбнулась, так же вызывающе вскинув брови.       ‒ А что, желаете проверить?       Глядя на нее, отвечающую Гэвину открытым и хищным взглядом, я перестал обращать внимание на других. Все та же гордая осанка, те же хрупкие плечи, та же улыбка на губах, таких же искусанных. Те же лучистые зеленые глаза с карим переплетением, светлые и игривые из-за прямого падения лучей лампы. Распущенные волосы, струящиеся волной вниз по плечам и обрывающиеся ровной линией ниже лопаток. Утонченные изгибы женского тела, которые подчеркиваются темно-синим комбинезоном офицера. Я не знаю, что такое красота. Никогда не имел вложенной системы оценивания. Но был бы я человеком, и считал бы ее совершенством. Идеальным созданием.       ‒ Боюсь, что я – не твой пластиковый дружок, цветочек, ‒ азартно, чуть приглушенно произнес напарник, прикусив нижнюю губу. От этого жеста я ощутил, как наливаются злостью кулаки, требующие выпустить бушующее пламя внутри. ‒ Но если ты так настаиваешь…       Притихшая толпа патрульных заинтриговано охнула. Коннор, одарив Даниэль подмигивающим взором, деловито поправил галстук и, встав со стула, отошел за его спинку. Его место занял Гэвин Рид, манерно облизывающий губы и с ехидцой посматривая на сидящую напротив Даниэль. И как же меня раздражали манеры напарника, готов был сорваться с места, припечатав его к стенке. Не знаю, откуда во мне столько ненависти… но знаю, почему остро захотелось не дать им сыграть в эту игру.       ‒ Уговор, ‒ пока патрульные делали ставки, шумя и переговариваясь, Гэвин, сверкнув глазами, выставил правую руку вперед. Его тон был слишком вкрадчивым, а ее ответный взор – чересчур спокойным и многообещающим, вызывая обеспокоенный зуд в моих системах. ‒ Проиграешь – и ты идешь со мной на ужин.       ‒ Без проблем, ‒ острое беспокойство буквально верещало в программах, отдаваясь красным цветом, но я не решался вмешиваться, лишь тревожно твердея в осанке и перебегая испуганным взором по их лицам. ‒ Но если проиграете вы – с вас два билета в кино, ‒ видел, как потрескавшиеся от холода губы детектива вздернулись в уголках, но девушка успела осадить его победоносный триумф, указав пальцем выставленной руки. ‒ Не обольщайтесь. В кино я пойду не с вами.       Зеленые глаза хитро вскинулись на стоящего за спиной Гэвина Коннора, и тот ответил ей тем же взором. И вновь кулаки сжимаются. Вновь я твердею внутри, вновь переливаюсь золотом на виске, оставляя блики на снующих рядом сотрудниках. Снова ненавижу собственного собрата… снова ненавижу и сгораю от отчаяния, что ничего не могу сделать.       Под шум ликующих коллег началась игра. Началась… и закончилась. Сказать честно, я даже не успел определить возникшие внутри эмоции, лишь снова обратил внимание на тот самый похожий на четки браслет на тонком запястье, что девушка терла в раздевалке. И когда женская, утонченная рука сцепилась с мужской, натруженной ладонью Гэвина – напрочь забыл о браслете. Я видел только это переплетение пальцев. Видел только этот телесный контакт, неосознанно потирая собственное плечо своей рукой. То самое место, что касалась она. Единственный раз, когда касалась она.       Едва Том сделал отчет, как Гэвин Рид даже не успел среагировать на произошедшее. Его рука была повалена почти в ту же секунду, и когда Даниэль победоносно ударила ладонями по столу, толпа охающе и ухающе принялась смеяться. Кто-то потерял деньги, кто-то их приобрел. Меня это не волновало. Я видел дым, что сочится из кармана джинс напарника, и видел злость и боль в скривившихся мужских губах. Телефон Гэвина Рида пылал буквально у него в брюках. Коннор хитро улыбался, безучастно блуждая взглядом по потолку и убрав руки за спину. Впервые я был ему благодарен.       Столько нецензурной брани я не слышал от своего напарника, даже когда тот попался на утку преступника, в конечном счете оставшись в наручниках и без ключей. Выудив из прожженного кармана устройство, мужчина, проклиная все на свете, устремился к выходу, как и вся толпа, скорее, желающая посмотреть на его мучения, чем помочь ему. Коннор, явно ощущающий за это свою ответственность, ринулся следом, в знак извинения за свое временное отсутствие уложив руку на женское плечо. Но Даниэль была слишком занята тем, что стирала с глаз наступившие от смеха слезы. И мы остались вдвоем. Впервые остались поистине вдвоем.       Не знаю, что меня потянуло. Не знаю, зачем я это сделал, но как только Коннор исчез, я, не сводя с ее все еще подрагивающего от смеха облика внимательного взгляда, медленно сел напротив. Она не сразу заметила меня, но когда заметила ‒ не сразу поняла моих намерений. А они были. Глупые, но отчего-то вызывающие волнение. Кажется, это был первый раз, когда я улыбнулся.       Выставленная вперед рука в белом рукаве вызвала у нее удивленный взгляд. Шмыгнув носом от накативших в смехе слез, Даниэль склонила голову набок, заглядывая в мои глаза. Никогда не думал, что это так… приятно. Никогда не думал, что поистине возжелаю общения.       ‒ Серьезно?       Я не вижу в ее глазах страха. Не вижу беспокойства, отвращения или пренебрежения. Только искреннее удивление и все еще теплящийся азарт. И я повторно вздергиваю уголки губ, надеясь, что моя улыбка не похожа на волчий оскал вкупе с тяжелым взглядом и низким голосом:       ‒ Обещаю, что не буду столь категоричен, как мой напарник.       Она улыбается… улыбается… мне? Выжидает всего несколько секунд, прищурив глаза и явно решая, стоит ли идти на эту нечестную борьбу. И я чувствую, как изнутри все обволакивает бездна, когда женская рука с засученным синим рукавом манерно приподнимается из-за стола, когда брякают друг о друга деревянные элементы потревоженного браслета. Система вновь потребовала воспроизвести ее касания, ощутить их на плече, ощутить блекло под воротниками пиджака, но эта же система получает от меня отказ в одном лишь желании: не спутать фантомные прикосновения с реальными, которые я вот-вот испытаю. Я даже не стеснялся мысленно задаваться вопросами, придавая ожиданию особый, терпкий вкус.       Источает ли она тепло?       Насколько сильно могут сжать пальцы?..       Мягкая ли ее кожа?.. а если да, то на всем ли теле эта бархатистость?.. и источает ли она запахи?.. а какие?..       Она словно намеренно долго растягивала момент контакта, бережно заправляя рукав и с улыбкой, словно не верящей своим действиям, устраиваясь на стуле поудобнее. И я, преисполненный нетерпения, уже воображал себе всевозможные эффекты, что возымеет телесный контакт, уже воображал себе, как буду держать ее за руку, как стану зависимым от этих прикосновений… но все обрывается, даже не начавшись. Ведь в комнате появляется Коннор, явно не ожидающий увидеть нас друг напротив друга.       ‒ Дана, мне нужна твоя помощь. В холле.       Как же меня бесит это манерное обращение. Дана… Дана!.. Дана! Что за абсурдное, формальное обращение к этому человеку?! Что за нелепое обращение к этой девушке?! Как же бесит понимание, что RK800 на деле не нуждается ни в чьей помощи! Что на деле его просьба выйти ничто иное, как желание не допустить этот контакт! И как же бесит, когда я оказываюсь прав, видя, что андроид, мимолетно улыбнувшись обеспокоенной и торопящейся Даниэль Эванс, вдруг сменяет вежливость во взгляде на подозрительность. Я не успеваю ничем ответить. Лишь отрешенно смотрю на свою кисть, что осталась висеть в воздухе под блики золотого диода на виске.       Участок окончательно опустел. Гэвин покинул департамент, как и трое из тех, что делали ставки. Привыкший в течение ночи разбирать скопившиеся документы, я принялся за дело уже через час после наступления девяти часов вечера. Как и всегда, внешне сохраняя холод, внутренне сгорал от осадка, что оставила после себя дежурка. Не знаю, как в реальности ощущает себя обманутый ребенок, но я чувствовал себя именно таким – предвкушающим заполучить то нечто, о чем так долго смеешь лишь думать, и вот лишившись возможности из-за того, кто вдруг посчитал себя правым. И я почувствовал это…

…НЕЧЕСТНО…

      …но был вынужден тонуть в безысходности, продолжая работать, работать, работать…       Помню, как собрал очередную стопку бумаг и вновь направился в архив. Из дверного проема в раздевалку, смежную с душевыми, сочился свет. И я бы наверняка прошел мимо, задумавшись о своем, если бы не уловил биение сердца и девичий голос. Совсем как в прошлый раз. Только в этот раз рядом никого нет.       Остановившись напротив сочащегося луча, я без задней мысли взглянул внутрь. Подглядывать нехорошо, верно?.. но я всячески убеждал себя и свои этические регламенты, что всего лишь хочу убедиться, что в раздевалке кто-то есть, дабы в случае чего выключить свет. И там вправду кто-то был.       Нет. Не кто-то. Там была она.       Хрупкая, тонкая. С подтянутой осанкой и уверенно разведенными плечами. Повернувшаяся к своему распахнутому шкафчику, держащая телефон у уха и отвечающая что-то мягким голосом. Ее волосы струились вниз, чуть взъерошенные, но идеальные в своем лоске. Женственные плечи оголены, единственным, что было на изящном теле – белое, махровое полотенце. Я и раньше слышал, как оставшиеся на ночь дежурные принимали душ, но до этого момента мне было абсолютно наплевать. Ведь Даниэль никогда не оставалась на ночь. Видимо, это был первый раз.       Я старался вслушаться в ее голос сквозь шум пущенной за отделяющей кафельной стенкой воды. Наплевав на субординацию и возможность быть замеченным другими дежурными, просто стоял и ловил ее мягкие слова с оттенком улыбки. Не знаю, что было бы страшнее услышать – мое собственное имя с дополнением фамилии Кирстен или же имя RK800. И не стану врать, если скажу, что облегченно выдохнул, вновь запустив имитацию дыхания, когда в ее словах понял одну важную вещь: Даниэль разговаривает с мамой.       Отныне ее слова проносились мимо. Я не слушал. Делал что угодно: искрил золотом, не шевелился, лишь бы не допустить шорох, холодно блуждал взглядом по ее телу – что угодно, но только не слушал. Каждая секунда позволяла мне видеть все больше, и в этом не было ничего подтекстового. Все те же детали ее облика или движений словно показывались с другой стороны и смотреть на нее было удивительным.       Нет. Это было дразнящим.       Я вновь чувствовал ее прикосновения. Их мне было мало. Как же мне было их мало! Как же хотелось ощутить ее реальное тепло, прикоснуться к коже, позволив себе очерчивать ее контуры не взглядом, но пальцами! Убедиться, что волнистые волосы такие же шелковистые, как и на вид. Убедиться, что внешне она такая же мягкая, как и внутренне! Убедиться… и сойти с ума.       Не помню, как долго простоял. Помню только, как Даниэль, пожелав матери спокойной ночи и произнеся…

…«Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ»…

      …уложила телефон на полку в раскрытом шкафчике. Согнувшись в спине, девушка ловко собрала волосы в высокий, небрежный хвост и уже хотела скрыться за стенкой в душевой, как остановилась, сделав всего один шаг. Вслед за ней остановились мои мысли. Даниэль, приподняв запястье и задумчиво прокрутив пальцами браслет на руке, с улыбкой вернулась к своему персональному металлическому шкафу. В следующее мгновение браслет бережно снимается и так же бережно укладывается на полку рядом с телефоном под теплый взгляд зеленых глаз. После нескольких секунд благодарного изучения взором, браслет остается в одиночестве. Даниэль Эванс окончательно уходит за стенку, разнося по стенам эхо босых ног.       Что на меня нашло? Что вдруг щелкнуло в голове, что воцарившийся зуд в системе вдруг вынудил ту поставить передо мной новую задачу? Точно жалкий вор, я прокрался в комнату уверенной походкой, прикрыв за собой дверь как можно бесшумней. Плеск воды периодически становился прерывистым, и я, оказавшись здесь, вдруг почувствовал себя противоречиво. Понимал, в каком уязвленном состоянии оказалась Даниэль, и как много проблем мне сулит то, что я делаю. Но все это меркло с осознанием того, что я близок к ней так, как ни Гэвин, ни Коннор еще не были близки.       Еще… отвратительное слово. Слово, которое я пообещал себе не употреблять в ее отношении.       Я действовал быстро. Игнорировал исходящий из душевого отдела пар, старался идти тихо, хоть и понимал, что она не услышит за плеском воды и эхом кафельных стен. Но все же настороженно застыл у раскрытого шкафчика, нагло и бесцеремонно принявшись изучать все, что попалось на глаза. Жадно хватал взглядом любую мелочь, анализировал, торопился и в то же время не желал уходить, попав в столь личный для человека маленький мир.       Здесь было так мало, но каждая деталь значила неимоверно много. Фотография с младшим братом, судя по базе данных которому сейчас пятнадцать лет. Несколько парфюмерных средств довольно дорогой фирмы. Открытка с пожеланиями выздоровления с подписями практически всех служащих участка. Я осматривал все: от расчески до висящей белой майки. Но все же задержался на одном конкретном предмете.       Система выдала приказ мгновенно, как только плеск за стеной оборвался скрипом металлических механизмов. Я не успел ее обдумать, глупо было считать, что ввергнутый в страх смогу рационально оценить возникшую потребность и задачу. Уже через несколько секунд, пользуясь шумом спадающих с душа капель, как можно бесшумней вышел из комнаты, сжимая кулак и прижимая стопку бумаг. Мой диод искрил всеми оттенками красного цвета, периодически, торопливо несясь мимо стеклянных кабинетов, я отмечал густой бордовый, и даже иронично задумался, предусматривался ли этот идентификационный цвет при сборке моей модели? Но мне было плевать. Мои системы коротило, я ощущал себя преступником, совершившим самое ужасное преступление в мире. И только когда оказался в темном холле рядом с регистрационными стойками, позволил себе застыть, тяжело дыша и освещая все ало-золотыми бликами. Стопка бумаг упала на стойку. Приподняв руку и разжав кулак, я завороженно уставился на тонкий браслет, похожий на четки с двумя резными инициалами на металлической стяжке.       Д.Э.       Я ощущал себя вором. Ловил ошибки, находил их в таких алгоритмах и протоколах, в которых по всем законам физики не должен был находить. Пытался усмирить систему дыхания, что вдруг сорвалась на глубокое и прерывистое, и понимал одну вещь. Меня пробирала дрожь.       Словно часть ее, словно нечто очень личное и соединяющее нас двоих, браслет покоился на моей ладони. Ни на секунду не задумался о том, что Даниэль расстроится. Волновали лишь собственные ощущения, терзающие меня между стыдом от содеянного и угнетающим желанием оказаться еще ближе. Намного ближе. Настолько, насколько никто еще не был. Настолько, чтобы система угомонилась, перестав предлагать воспроизвести ее прикосновения. Чтобы этих прикосновений было много и непрерывно. Чтобы тонуть в них, требуя все больше и не желая прекращать.       Понимая, что в уязвимом состоянии на сей раз нахожусь я, я принудил программы вернуть стабильность. Диод медленно вернул свой голубой блик, ошибки и оповещения перестали терзать меня своим бесчисленным количеством. Усмиренное дыхание позволило прояснить мыслительные процессы, и теперь мне предстояло решить, что сделать с этим маленьким, но по своему важным предметом. Решение пришло быстро. Уже через мгновение я, засучив рукава, ловко надел браслет на запястье, заставив его растянуться во встроенной резинке.       Это было… странно. Упоительно. Трепетно. Едва замок щелкнул, как программное обеспечение вовсе перестало отвечать. Дурманящее, опьяненное состояние не позволяло трезво оценить мое состояние, но я и не пытался. Лишь прикрыл глаза, нахмурив брови и приоткрыв губы в царящем беспричинном удовлетворении. Браслет туго обтягивал конечность, и то, что он же покоился на запястье девушки пять минут назад, делало этот момент невероятно волшебным. Неподдающимся логике.       Да, мне было стыдно. Как же мне было стыдно! Как же было тяжело возвращаться в холл и встретить там уже одетую в униформу Даниэль, с тревожным и расстроенным видом осматривающую пол в коридоре! Но я не отдал ей браслет ни когда она спросила меня о возможной находке, ни когда в глазах ее блеснула печаль. Лишь держал руки за спиной, свободной рукой натирая участок запястья, где к бионической коже под рукавами одежды прижимались деревянные звенья с железной стяжкой.

***

      Была весна. Пора времени, когда жизнь в истерзанном зимой городе расцветает. Люди так любят это время, и я не мог их в этом винить. Деревья обретают почки и первые листья, в парки возвращаются певчие птицы. Для участка это было особое время, и причина тому – юбилейный возраст департамента. Капитан Фаулер посчитал, что корпоративный дух важен для работников, особенно таких разношерстных. Меня это мало волновало. Значимым для меня было только одно, в чем я давно перестал себя переубеждать.       Браслет находился со мной постоянно, как и в тот вечер, когда работники собрались в холле, дабы отвлечься от работы. Алкоголь, фрукты на столе, конфеты, что так любит женская половина. Мне все это было чуждо, впрочем, я и не собирался участвовать в мероприятии. Единственное, что себе позволял – все время находиться рядом с Гэвином, уже знающий, насколько агрессивен напарник в алкогольном опьянении. Лучше быть рядом, чем допустить возможную драку прямо в участке. Но как бы ни старался следить за детективом, все равно неосознанно блуждал холодным взглядом по холлу в поиске другого человека. Всякий, кто встречался моему вниманию, тут же поспешно отворачивался, пряча испуганные глаза. И только зеленые с карими вкраплениями радужки сверкнули добротой, с которой женская рука взметнулась в воздух в приветственном жесте. Я вновь улыбнулся. Но сделал это скорее на автомате, чем в искреннем желании. Ведь мыслями я был занят ее обликом.       Видит этот пресловутый человеческий Бог, но я был уверен, что лишен системы оценивания. Как же я ошибался… доселе видящий Даниэль Эванс из всей одежды только в полицейской униформе, я не мог сообразить что-либо, кроме глуповатой, неумелой улыбки. Поистине совершенная. Поистине прекрасная. Такая же лучистая, приветливая и смеющаяся, но до опьянения в разуме изящная и болезненно притягивающая. Все те же тонкие, прямые плечи, оголенные и вынуждающие желать прикоснуться. Бегущий чуть ниже красный ажур с черной подкладкой, опоясывающий грудь вместе с плечами и бегущий вниз вплоть до колен. Изящная и женственная. Такая, какой и подобает быть женщине. Вопрос лишь в том, откуда мне знать, какой именно ей подобает быть?       Мне не нравилось это мероприятие. Нудная, бессмысленная трата времени и средств, изъятых из бюджета департамента. Все, что меня здесь радовало – ее общество, пусть и проведенное не со мной, а с другими. В частности с Коннором. Особенно с Коннором.       Сам того не замечая, я следил за тем, как много она пьет, как много говорит, как много смеется. И был приятно удивлен, что алкоголь для девушки оказался малопритягивающим средством. За весь вечер она употребила не больше бокала шампанского, в то время как Гэвин, ведущий себя с каждым получасом все откровенней и агрессивней, влил в себя не меньше бутылки виски. Давно привыкший к его поведению, я перестал испытывать раздражение или презрение, используя уже заученные рычаги давления. Не зря после того случая с наручниками сделал свои собственные ключи, стараясь думать наперед. Но то, что он сделал в следующее мгновение, выбило меня из колеи. Боюсь, что это выбило из колеи всех, дав окружающим неверную пищу для размышлений.       ‒ Эй, цветочек! ‒ уже довольно пьяный и разбуянившийся детектив басовито прикрикнул на весь холл, усевшись на стуле у своего рабочего стола. Попытка смерить его ледяным взором и низко произнести «Гэвин, ты пьян. Тебе пора домой» ни к чему не привела. Мужчина лишь игриво приложил палец к губам, после чего вздернул брови несколько раз вверх, как бы предлагая пронаблюдать за следующей сценой. ‒ Цвето-о-о-оч-е-е-к!       Где-то шум прекратился, где-то даже не обратили внимания на нас. Многие сами были увлечены алкоголем и музыкой. Зато те, кому адресовался этот клич, застыли с улыбками на лице, явно отвлеченные от беседы.       ‒ Милая… в опасной зоне стоишь.       Пожалуй, так стыдно мне не было за своего напарника, даже когда его приковали его же наручниками к перилам. Желание закатить глаза и отойти одолевало, но я, прикованный ее вниманием, не мог пошевелиться. Поначалу зеленые глаза недоумевающе смотрели на развалившегося Гэвина Рида, однако когда тот с предвкушающей улыбкой указал пальцем вверх ‒ они же последовали вместе со взглядами других стоящих рядом машин и людей. Последние, опьяненные алкоголем, азартно охнули, словно подражая закадровой толпе на съемках фильма.       Это была омела. Маленькое, искусственное растение, оставленное низко висеть под потолком на веревке после корпоратива на рождество. Я, ровно как и остальные машины, не понял дружественных вздохов людей, однако один запрос в мировую сеть ‒ и все стало понятно. В системе закрался холодок.       ‒ Пожалуй, я лучше сделаю вот так.       Она и впрямь сделала. Отдала бокал стоящей рядом сотруднице в черном платье и, стащив с ног черные лодочки, под общие взгляды залезла на придвинутый стул. Мгновение – и женская рука (даже здесь до боли в груди изящная) сорвала омелу, натянув нитку. Стены со всех сторон отразили аплодисменты женской половины участка.       ‒ Так я ведь и подойти могу.       И Гэвин попытался доказать это, впиваясь в саркастично улыбающуюся Даниэль хищным взглядом. Вот только его попытка приподняться, опираясь рукой о спинку стула, не увенчалась успехом, что вызвало у меня едкий мысленный смешок.       Облизнув накрашенные красным губы, Даниэль с легким опьяненным блеском в глазах спустилась со стула под мой пристальный взор. Знаю, со стороны я могу выглядеть как маньяк, угрожающий скорой расправой, по крайней мере именно об этом мне всякий раз напоминает мой напарник. Но на деле я не желаю ей зла. Никогда не желал. Напротив, внимательно наблюдал за каждым ее движением, лишь бы успеть оказаться рядом и не дать упасть. Но наблюдал не только я.       Гэвин, оборвав попытки встать на ослабевшие ноги, хищно, искря глазами, смотрел в ее сторону. Всматривался в зеленые глаза, похабно скользил взором по женскому телу, исследуя мягкие изгибы и утонченные движения рук, что надевали все те же туфли обратно на ноги. Мне не нравился этот взгляд. Он раздражал меня. Он бесил меня. Только сейчас я готов признаться в том, что в тот момент не раздумывая бы влез в драку с собственным напарником. Сжимал кулаки и сверлил его ненавистным взором, не в силах что-либо сказать. Разве я мог?.. любое мое нехарактерное поведение в сторону кого-либо может вызвать слишком много подозрений. Как же я радовался позже, когда понимал, что был на грани. Как же я радовался тому, что Гэвин не смог встать на ноги. Как же я радовался, что никто из повеселивших сотрудников не заметил мой красный диод.       ‒ Ну, уж нет, ‒ пока я пронизывал Гэвина тяжелым взглядом, стараясь не сжимать кулаки, дабы не выдать своей внутренней злости, Даниэль, вновь окруженная сотрудницами, зазывающе покрутила покрытой пылью омелой над своей головой. Ее лучистые зеленые радужки сверкали в свете ламп, отвечая моему напарнику этаким лисьим взглядом, и я вдруг понял. Это игра. Игра в «кошки-мышки». Игра, которую она затеяла ненарочно, не с дурными намерениями, но явно подбадриваемая алкоголем в крови. ‒ Лучше я сама подарю поцелуй, чем позволю решать за меня.       Сотрудницы громко охнули, игриво смотря на Гэвина. Я не стерпел. Сжал кулак, в этот раз устремив свой презрительный взор на развеселившуюся девушку, продолжающую манерно покручивать искусственным цветком в воздухе. Мне не нравился азарт в ее голосе, но еще больше не нравилось то, что этот азарт направлен на чужого.       Чужого?.. но разве я свой?..       ‒ Ну-ка, удиви меня.       Хриплый, полный предвкушения тон напарника словно окатил меня ледяной водой, заставил все системы внутри трещать. Ни единый механизм не отвечал, ни единая программа не желала отдавать указания. Синтетическое тело точно сковало цепями, словно статуя, я стоял рядом с напарником со сжатыми кулаками и не мог пошевелиться. Это был ступор. И я, не раздумывая, отнес его к малоприятным ощущениям.       Ее взгляд стал еще игривей. Губы сжались в хитрой улыбке, как если бы она раздумывала над чем-то интригующим. Но так и есть. Уложив одну руку на талию и другой все так же покручивая омелой в такт музыке, девушка демонстративно хмыкнула, отвечая похабному взору Гэвина прямым взглядом с привкусом надменности. Зеленые глаза скользнули по моим светодиодным нашивкам на бело-черном пиджаке, устремились на мой номерной знак и поднялись к моим глазам. Она сделала шаг. К ступору прибавилась та самая уже испытанная бездна в груди.       Почему она смотрит на меня? Почему решительно идет в нашу сторону, улыбаясь ехидно, но тепло? Стук ее шпилек теряется в ворохе веселых голосов, звона бокалов и поп-музыки, но я распознавал его так же четко, как если бы она ступала в абсолютной тишине. Ее спина была все так же изящно выпрямлена, тонкие плечи притягивали взгляд, вынуждая желать коснуться. Коснуться… я не смел об этом просить, даже мечтать. Не смел. Но не мог пошевелиться, словно окутанный ледяной коркой от понимания скорого телесного контакта. Того самого контакта, который не сможет дать ее браслет, всегда сжимающий запястье под слоем рукавов.       Мне казалось, что мир стих. Ни мелодий, ни переговоров, ни шума разливающегося алкоголя. Ничего. Только я, бесчисленные оповещения о перегрузке и ее улыбка, от которой я так старательно пытался отцепить взгляд. Только тонкие, изящные пальцы, прокручивающие омелу за черешок, обещающий взгляд хитрых, зеленых глаз и попытки системы выудить в памяти ее прикосновения сквозь плотный пиджак. Кажется, я искрил красным. Кажется, никто этого не заметил.       Я не был готов. Я совсем не был готов! Все это время довольствующийся только воображаемым теплом деревянного браслета на руке, я не был готов к тому, что в одну минуту получу нечто большее, чем прикосновения рук! С ее губ я четко распознал слово «поцелуй», но все же поспешно выискал в сети значение традиции рождественской омелы. Лучше бы не искал, ведь подтверждение привело к панике.       Я не успел осмыслить происходящее, когда женская фигура прошла мимо. Только сопроводил ее пристальным, холодным взглядом, чувствуя, как паника сменяется недоумением, а недоумение – гневом. Обняв моего явно сконфуженного собрата той самой рукой, что держит омелу, Даниэль пальцами второй свободной ладони бережно ухватила Коннора за подбородок. Через мгновение я возненавидел его до конца своих дней. Ведь через мгновение женские губы оставили красный след на его щеке.       Толпа сотрудниц охнула повторно, кто-то улюлюкал, кто-то кидал игривые намеки. Отвратительные люди, неимоверно мерзкие, вызывающие у меня ничего, кроме злости. Гэвин Рид, все так же сидящий рядом, показательно фыркнул и устало оперся виском о кулак.       ‒ Фетишистка, ‒ недовольно пробурчал мужской, басовитый голос, наполненный дурманом алкоголя и разочарованием в предстоящей одинокой ночи.       ‒ Должен сказать, я обескуражен.       О, брат, ты можешь обмануть кого угодно, но только не меня. Я видел его насквозь. Видел его удивленный азарт в карих глазах, видел тепло, с которым он смотрел на нее, приобняв за талию одной рукой. И, еще хуже, видел ответное тепло в зеленых радужках с карими вкраплениями. Оттого становилось только хуже.       Я снова обманут. Снова словно ребенок, у которого отобрали самое дорогое на свете. Все, что мог делать – сверлить их взглядом, лишь через какое-то время обнаружив, что система отключила имитацию дыхания. Не знаю, что Даниэль увидела в моих глазах, но ее азарт разом потух, сменившись неловкой улыбкой. Убрав руку от улыбающегося RK800, девушка опустила глаза и, наливаясь румянцем, всучила ему в ладонь злосчастную омелу.       ‒ Пожалуй, это следует сжечь, ‒ проговорил женский голос, с которым Коннор не стал спорить.       ‒ Правильно, ‒ кто-то из толпы сотрудниц в вечерних платьях поддакнул, качнув в их сторону полупустым бокалом шампанского. ‒ А то от этой штуки одни проблемы!       Весь оставшийся вечер прошел для меня незаметно. Ничего из него не помню. Шум, смех, громкий конфликт между двумя сотрудниками. Звон разбитого бокала, сдвигающиеся на места столы и стулья, полная тишина. Я жалел, что пришел сюда. Жалел, что не ушел в архив для дальнейшей работы, жалел, что решил остаться, дабы в случае чего оказаться рядом с пьяным напарником, который не знает меры. Жалел… до того момента, пока в пустом холле не появилась она.       Я знал, что ее одиночество лишь видимость. RK800, словно верный песик, наверняка ждал на улице, помогая остальным машинам рассадить пьяных коллег в такси. Позже оказалось, что я был немного не прав – мой собрат вызвался не просто рассаживать, но и развозить. Она же, как одна из самых трезвых людей, осталась с целью привести участок в порядок.       Время перевалило за полночь, когда я нехотя обошел пустой полицейский холл, искренне считая, что остался полностью один. На столах стояли бутылки, пластиковые стаканчики для шампанского, тарелки с нетронутыми фруктами, обертки из-под конфет. Ничто из этого меня не интересовало ни до корпоратива, ни после. Все такой же злой, выщипывающий ошибки в алгоритмах, словно поломанные перья из крыльев. Старался направить все свои мыслительные процессы в работу, переключиться на базу данных в своей голове, но не мог. Не хотел. Все равно неосознанно продолжал прокручивать ее легкую походку, игривый блеск в глазах, мягкую улыбку. И гнев, охвативший рассудок при виде ее в объятиях Коннора, прижимающей свои красные губы к его щеке.       Ушедший в раздумья, я вдруг заметил нечто зеленое и пыльное среди искрящих оберток из-под конфет на соседнем столе. Лениво и небрежно раскидав мусор, рассмотрел некий предмет, при виде которого нечто неприятное и склизкое наполнило нутро. Его пальцы осторожно приподняли предмет за тонкий черешок, насыщаясь золотым свечением моего мигающего диода.       Это была омела. Та самая, пыльная, искусственная, неприятная на ощупь, ровно как и на вид. Та самая омела, которую она должна была подарить мне, но подарила Коннору. И теперь она осталась здесь, на столе, брошенная и не нужная. Эта мысль вызвала у меня хмурый вид с красным, переливающимся диодом на виске. Какой глупец… оставил то, что было ею даровано.       ‒ Ну и вечер.       Точно ошпаренный, я дернулся в сторону девичьего, уставшего голоса. Даниэль все в том же платье, но уже с убранными в высокий хвост лоснящимися волосами прошла бесшумно в холл. Каблуков на ней не было – она явно предпочла наводить порядок босиком. Ее руки то и дело, что складывали в картонную коробку мусор, сама девушка в красно-черном платье с тоскливой улыбкой бродила от одного стола к другому.       ‒ О, надо же, ‒ тусклый, уставший взгляд зеленых глаз скользнул по омеле в моей руке, когда Даниэль подошла к своему рабочему месту, где и был найден искусственный цветок. Коробка тут же отправилась на стол, она в свою очередь началась наполняться мусором. ‒ Ее так никто и не сжег.       Я был обижен. Как же сильно я был обижен. И все равно не мог отвести от нее глаз. Все еще помнил, как она прошла мимо меня, заставив изнывающую в груди бездну волнения свернуться и наполниться яростью. Все еще видел перед глазами красный помадный след на щеке собрата. И все равно не мог на нее злиться, как бы не хотел, как бы не старался. Смотрел в профиль ее усталой улыбки, на которой помады давно уже нет.       ‒ Вы не чтите традиций?       Мой голос как всегда суров и низок, несмотря на то, что ни одно мое слово не было пропитано злостью. Со мной не так часто кто-то пытался заговорить, впрочем, мне это не нужно. Было не нужно.       ‒ Чту, конечно, если только они не заставляют контактировать с такими людьми, как детектив Рид, ‒ разбор мусора на столе на секунду-другую прервался, и девушка, явно испугавшись своих слов, с некоторой виной во взгляде повернулась ко мне головой. ‒ Не в обиду, это ведь все-таки твой напарник.       ‒ Я понимаю, ‒ не привыкший улыбаться или вообще хоть что-то выражать, я ободрительно вздернул уголок губ. Как ни странно, но Даниэль ответила мне благодарной лучезарной улыбкой, продолжив складывать мусор в коробку. ‒ Хоть и не могу судить о традициях вовсе.       ‒ Почему?       ‒ Я никогда в них не участвовал, ‒ омела все так же оставалась в моих пальцах, словно это некая улика преступления. Впрочем, для меня оно таким и было. Преступление, которое является им только для меня. ‒ Тем более в тех, что вынуждают контактировать с людьми.       Шорох с ее стороны прекратился, и это вынудило меня безучастно посмотреть в ее сторону. То, что я видел в ее глазах, мне не понравилось. Но то, что за этим последовало – стало лучшим в моей короткой жизни.       ‒ Как грустно, ‒ с искренней тоской в душе произнесла Даниэль, сожалеюще нахмурив брови. Ее изящные руки остались на краях коробки, которая уже была забита мусором. Но меня не интересовало содержимое или процесс уборки. Меня интересовал ее открытый, не стесняющийся взгляд, в котором читалось нечто, мне еще не знакомое. Нечто, что мне не нравилось, но что я хотел бы видеть каждый день. ‒ Хотя ведь никогда не поздно это исправить, верно?       Что?..       Она оказалась слишком быстро и слишком близко. Так близко, что я ощутил до боли в системе знакомый аромат. Снова вспомнил ее нелепые попытки привести меня в порядок, вспомнил запах кофе, вспомнил тяжесть на груди из-за свалившегося на меня сверху сотрудника. Я вспомнил запах дикой вишни. Аромат ее парфюма.       Кажется, мой пиджак касался ее тела. Но это было не важно. Важным было то, что она подошла ко мне с дружелюбной улыбкой. Подошла, вскинув голову вверх из-за разницы в росте и, заглянув в мои холодные глаза серого оттенка, приподнялась на носочках, обхватив крупные плечи своими тонкими пальцами. Ее губы не оставили на моей щеке следов. Но оставили след в памяти, в ассоциативной программе, в тактильных системах. Оставили след в моей душе, о наличие которой уверяют девианты. Видит вселенная, в тот миг я искренне поверил, что она у меня есть. И желал бы растянуть эти секунды на долгие часы, нет, дни! Лишь бы зеленые глаза все так же были прикрыты, вздрагивая черными ресницами, а пальцы слабо сжимали мои плечи сквозь слои одежды.       Я не мог пошевелиться. Нехотя взывал к системам анализа и диагностики, но ничто не отвечало. Я был перегружен. Под бионической кожей на щеке, куда мягко, но настойчиво касались тонкие губы, блуждал электрический разряд, вызывающий эффект мурашек.       Мне было так плохо… мне было так хорошо…       Я был в восторге… я был в отчаянии…       Эти секунды длились мучительно мало, и вот, Даниэль, продолжая счастливо улыбаться, опустилась на пятки. Она больше ничего не говорила и не требовала, чтобы говорил я. Кажется, мои глаза впервые за все время были наполнены не привычным презрением и льдом, но смятением и желанием испытать это снова. Сейчас я думаю, что если бы осмелился попросить об этом – она бы не отказала, возможно даже сменив детскую невинность на неприкрытую страсть. Но я не смел об этом просить. Отныне я смел об этом думать.       Уйдя с завораживающей улыбкой и с коробкой в руках из холла, Даниэль оставила меня одного. Удивительно, как быстро может исчезнуть злость, сменившись на восторг всего за одну минуту. Все так же держа омелу в руке, я сопроводил ее изящную походку взглядом, не желая отрываться вниманием от ее движений ни на секунду. В тишине системы вдруг высветилось оповещение о возможном варианте событий, и я решил последовать ему, уже успев сделать несколько шагов в сторону коридора, где скрылась Даниэль. Но внезапно встал на месте рядом с ее рабочим местом, глядя на отодвинутый компьютерный стул.       Снова чувствовал себя преступником. Снова ощущал себя вором, хоть ничего красть и не собирался. Повинуясь внезапному несанкционированному порыву, оглядываясь в сторону молчаливого коридора, медленно и аккуратно сел на стул, не переставая держать омелу, как хрупкое, прекрасное животное. Сам не знаю, зачем я это сделал, но я придвинулся к столу, четко и ясно осознав – я сижу там, где часто сидит она. Где часто вижу ее за работой, где часто наблюдаю за ее скучающим или сосредоточенным видом, где все пропитано ее теплом, ее присутствием. Недоумевая в своих ощущениях, осматривал стол, завороженно скользил пальцам по сенсорной клавиатуре. Серые глаза ненароком зацепились за ручки стола, ведущие в выдвигаемые ящики, и вновь оповещение в голове заставило меня ощутить себя стыдно. Ощутить себя слабым перед собственными, преступными порывами.       Оглядываясь в сторону коридора, постарался как можно бесшумней отодвинуть ящик. Снова хватал все в своем анализе с особой жадностью, с особым пристрастием, с особым желанием. Изучал, осматривал, запоминал, даже делал фотографии прямо в системе, дабы в следующий раз проанализировать еще раз и найти что-то новое. Видел кучу документов, множество ручек, даже футляр для корректирующих зрение линз. Каждый ящик открывал один за другим, старался как можно быстрее провернуть свое мерзкое дело. Но уже на третьем ящике застыл, забыв о возможных свидетелях, об омеле, что держал в руке.       Это была фотография в черной рамке. Глаза светловолосого Ричарда Кирстена смотрели на меня сквозь стекло, вызывая у меня дикое отвращение. Я не стал задерживать на нем взгляд. Бережно, но отрешенно поднял черную рамку, всматриваясь в другого изображенного человека. И уже в следующую секунду, вновь начав воровато посматривать в коридор, откинул омелу на стол. Вскоре пустая рамка была уложена лицом вниз обратно в ящик, сама фотография покоилась в моих руках.       В который раз убеждаюсь в ее совершенстве. В который раз убеждаюсь в ее изящности. Она умудряется улыбаться и источать свет с теплом даже с фотографии. Яркая, добрая, вызывающая что-то, что не было заложено во мне изначально. Это пугает, но не отпугивает.       Шум в коридоре в виде скрежета дверных петель вынудил меня ощутить бездну внутри. Поспешно сложив фотографию так, чтобы Ричард Кирстен оказался скрытым, я сложил омелу и фото во внутренний карман пиджака. Последний быстро был запахнут, ящик словно улика задвинут назад, стул – пододвинут ровно на то же место, на котором стоял, сантиметр в сантиметр. Я покинул участок. Впервые за все время покинул его впопыхах, не по причине работы, но по причине желания оказаться как можно дальше, лишь бы отвести от себя подозрения в отношении пропажи. А может, я бежал от самого себя. От того, что творилось внутри, от того, что так разнилось с моим публичным поведением.       Ту ночь я провел в раздумьях, блуждая по улицам и паркам. Весенние лужи, ранее бывшие льды, шлепали под ботинками, во многих отражались неоны и вывески закрытых заведений. Я шел вперед, бесцельно сновал от одной аллеи к другой. Рука периодически и неосознанно блуждала от щеки, где все еще хранилось тепло ее мягких губ, к правой груди, где во внутреннем кармане хранится ее фото. Фото и маленькая, искусственная омела, которую я ни за что не сожгу.

***

      Я снова был зол. Снова сжимал кулаки. От ослепляющей ярости не помню даже как швырнул несчастный стаканчик с кофе, за которым меня послал мой напарник, жалуясь на головную боль. С корпоратива прошли недели, я старался всегда быть ближе, уже не боялся, но желал оказаться с ней в одной комнате, в одном коридоре, в одном метре. Но тогда я ее возненавидел. Снова.       Стоя у крытого ресторана быстрого питания со стаканчиком кофе в руке, вдруг увидел знакомый силуэт в темно-синем плаще. Весеннее солнце давно иссушило все лужи, в воздухе витал аромат пробивающейся зелени на деревьях. Ее плащ был распахнут, синий пояс струился вниз, изредка вздымаясь вверх из-за поспешных движений. Все те же черные туфли на тонком каблуке, и их стук еще долго отзывался эхом в моем тириумном насосе.       Никогда не видя Даниэль в ее выходные дни, я даже встал в ступор от знакомого силуэта, торопящегося куда-то в сторону улицы с крупными бутиками и магазинами. Изящные ноги, открытые из-за короткой черной юбки, броско смотрелись на фоне других людей, мне пришлось приложить не одно усилие, чтобы суметь оторвать взгляд и, спустя несколько минут забвения, на рефлексах кинуться вперед за ней. Только позже я осознал, насколько серьезно и далеко зашел в своих, казалось бы, благих намерениях. Но тогда мне все это казалось неважным. Подумаешь, нарушаю правила, подумаешь, переступаю закон… подумаешь, правительственный андроид, занимающий статус детектива, совершает очередное преступление в виде слежки, пусть и невинное с моей точки зрения, но все же проступок.       Я шел за ней. Старался идти незаметно, не отрывал от ее силуэта глаз, следил за распущенными волосами, лишь бы не упустить из вида. Я шел за ней, забыв про стакан кофе и детектива Рида, что ждет меня в своей машине, будучи на патруле. Шел и надеялся ухватить как можно больше секунд нашего одностороннего контакта. И когда Даниэль остановилась, радостно и искренне улыбаясь, вдруг захотел быть за сотни километров от этого места.       Она обнялась с ним. В который раз… этот дружеский жест в сторону друг друга давно стал привычным для всех сотрудников полиции, хоть у многих и вызывал игривые смешки, намекающие на любовный интерес. Чушь! Всегда считал это абсурдом! Даниэль и Коннор – какому идиоту это может прийти в голову? Их общение всегда имело дружественный характер, а касания, за которые я его ненавидел, не были прикрашены чем-то неприличным. Но то была рабочая атмосфера, рабочие стены, территория участка, где все люди и машины лишались личностей, приобретая профессиональное лицо. Это был департамент! Но никак не улица посреди оживленной, снующей толпы!       Гнев овладел мной. Захватил с головой, заставил судорожно сжать стаканчик с кофе, игнорируя растекающуюся по руке горячую жидкость. Диод искрил красным, кто-то из прохожих опасливо смотрел в мою сторону, обходя за метр. Мне было все равно.       Нет.       Мне было плевать. Не в силах оторвать от них взгляда, я смотрел, как Даниэль обнимает его за плечи, как Коннор в своем сером, ненавистном мной пиджаке, ответил ей объятиями за талию. Как радостно они поприветствовали друг друга, как женские губы в который раз оставили незримый след на мужской щеке собрата. Он был так рад… кажется, он был счастлив. И когда Даниэль, отстранившись от RK800, что-то произнесла с выводящей меня на ярость беспечной улыбкой, Коннор, отвечая ей тем же, жестом руки предложил войти в помещение со стеклянными витринами.       Несколько секунд я стоял, застыв в окружении шума людей и машин. Несколько секунд я смотрел на двери, где исчезли эти двое. Несколько секунд спустя смятый стаканчик с силой отправился покорять стены остановки. Толпа стоящих рядом с ней прохожих обернулась на меня. И я ушел, униженный и оскорбленный.       Меня раздражало все. Буквально все! От ноющего из-за головной боли детектива Рида до очередной кипы документов в архиве, которые сотрудники повадились оставлять в надежде на мою работу. А ведь я не обязан этого делать! Каждый, кто встречался мне в тот день и на следующие несколько, был не нарочно смерен презрительным взором, даже Гэвин Рид, по обыкновению оскорбляющий и язвительный, старался меньше смотреть в мою сторону и еще меньше контактировать. Не знал, что могу быть таким злым. Не знал, что могу показывать это публично. Но, кажется, сотрудники стали бояться меня еще сильнее. И я был рад этому. Пусть лучше боятся и не подходят, чем лишний раз испытывают мое терпение, которое и так близится к краю.       Ненависть переполняла меня, когда Коннор на следующий день как ни в чем не бывало с улыбкой ходил по участку. Она вызывала у меня омерзение и неподдельный гнев. Даже странно видеть, что так похожий на меня андроид на фоне меня выглядит так… счастливо. Я ненавидел его за это счастье. Ведь это счастье должно было стать моим.       ‒ Капитан Фаулер сказал, что желает отправить тебя на стажировку в другой штат, ‒ произнес Коннор, не глядя в мою сторону, стоило нам оказаться за одним столом с очередной стопкой бумаг. Его серый пиджак покоился на спинке стула, белые рукава были засучены. ‒ Ты много работаешь. Этого нельзя не заметить.       Пытаешься сделать мне комплимент? Как же ты мне противен.       Смерив собрата уничтожающим взором, в то время как тот даже не пытался на меня посмотреть, я неторопливо вернулся к раскладке бумаг. Следующие мои слова были произнесены с удвоенным холодом, просачивая сквозь себя нескрываемую укоризну:       ‒ В отличие от некоторых, для меня мое предназначение намного важнее, чем пресловутые взаимоотношения, ‒ шорох бумаг прекратился, всем своим нутром почувствовал, как недоумевающе на меня уставились карие глаза. RK800 явно не понимал, откуда во мне так много злости и, главное, почему на попытку похвалить я отвечаю раздражением. ‒ Возможно, ты бы тоже достиг большего, если бы меньше уделял времени некоторым людям.       Карие глаза сощурились, когда я презренно окинул его лицо взором. Андроид застыл с протянутой к бумагам рукой, в черных зрачках читалось непонимание ситуации. Зато понимал я. И этого мне хватало.       ‒ Привет, Коннор!       Не двигаясь, я переметнул недовольный, холодный взгляд на подошедшую к нам причину всех моих дестабилизаций. Даниэль, явно не видя во мне никаких гневных посылов, а может, просто привыкшая к вечно ледяному виду RK900, едва ли не вприпрыжку подошла к андроиду. Коннор еще несколько секунд смотрел на меня прищурено, наверняка теряясь в подозрениях, и как же мне было на это плевать. Я лишь вернулся к бумагам, постаравшись не обращать внимания на их разговор. И все равно с горечью в мыслях цеплялся за их слова, ловя тон, тембр, смысл. Ловя все, от чего внутри все сжималось в неподдельной обиде.       ‒ Здравствуй, ‒ неуверенно ответил RK800, продолжив работу с документами. ‒ Не видел тебя весь день. Неудачная смена?       ‒ Ничего нового, как обычно местное хулиганье подросткового возраста буянит, ‒ от небрежности ее тона меня передернуло. Надо же… она даже не видит моего состояния… впрочем, как и любой здесь, уже привыкшие ко льду и суровости моих серых глаз. ‒ Слушай, я ведь даже толком не поблагодарила тебя за помощь. Как насчет сходить в парк развлечений? У них завтра как раз ярмарка.       Я знаю, он смотрит на меня. Раздумывает, стоит ли продолжать этот разговор в мое присутствие. Смотрит с подозрениями, теряясь в сомнениях. Плевать. Я слишком преисполнен ярости, чтобы бояться быть раскрытым.       ‒ Да… да, конечно, ‒ спустя заминку ответил Коннор, наверняка улыбаясь ей дружелюбной улыбкой. ‒ Я как раз завтра выходной.       ‒ Отлично! Завтра в пять вечера заеду, ‒ я покосился как раз вовремя, чтобы заметить, как женская рука небрежно коснулась его плеча. Системы закоротило. Снова. ‒ Пошла я домой, а то уже совсем стемнело.       Как они прощались? Я не помню. Помню только, как сверкнули зеленые глаза в свете ламп, как их взгляд скользнул по мне, как мягко дернулись углы губ в улыбке. Меня тянуло вновь дотронуться до своей щеки в поисках ее прикосновений, тянуло дотронуться до рукава, под которым круглосуточно покоится браслет. Но я сдержался, и даже больше – не ответил ей ничем, просто отвернувшись и наверняка словив за это недоуменный взгляд.       Как только Даниэль покинула участок, нацепив фуражку на низкий хвост и гремя наручниками, Коннор, как ни странно, тоже скрылся из виду, направившись в допросную вслед за подозвавшим его капитаном Фаулером. Я остался один, в очередной раз остался в холле в полном одиночестве. Но в этот раз не мог просто выполнять свою работу.       Она позвала его в парк развлечений… позвала в парк развлечений в качестве благодарности. Не хочу представлять, что за «помощь» он ей оказывал, не хочу даже задаваться этим вопросом, но чертова система реконструкции включается так не вовремя, чтобы заставить меня застыть со сжатыми кулаками на столе. Самое худшее: нескончаемый зуд в программах, заставляющий меня нещадно желать лишь одного ‒ узнать, чем он так любезно ей помог. Чем вообще они занимаются во внерабочее время. Узнать!       От принятия этой внезапной задачи вдруг становится легче. Согласившись с уязвленной, искорёженной системой, я чувствую себя свободно, а главное – знаю, что должен сделать. И делаю все, не мешкая ни секунды, даже не понимая, как именно буду с ней говорить и каковы у этого последствия. Я не желаю этого понимать.       Собственный пиджак отправился на спинку стула. Секунду поразмыслив, я и вовсе скидываю его на пол и прячу глубоко под стол так, чтобы не было видно голубого свечения. Ненавистный пиджак RK800 быстро надевается на плечи, слишком маленький, тугой в отличие от моего бело-черного, но я готов перетерпеть этот дискомфорт. Поправив его как можно лучше, поспешил найти ближайшее отражение и встретил его в стеклянной поверхности кабинета капитана. Руки, словно в попытке уменьшить неприязнь от чужой одежды ненавистного мне собрата, то и дело, что одергивали подол, расправляли воротники. Конечно, черная рубашка выдаст меня с лихвой, и все же я отчаянно понадеялся на эффект ночи, которая настигла город. Может, не заметит рубашки и нехарактерной грузности для RK800… но что точно заметит, так это серые глаза, в которых серебром отражаются искры освещения. И диод… она точно заметит диод.       Быстро сменив цвет радужки на кофейно-молочный, я блеклым взглядом в поиске чего-то острого прошелся по столам. Благо, первое, что попалось на глаза – рукоятка ножниц. И даже странно было выдергивать из виска то, что всегда со мной. Что всегда казалось мне важным, что всегда казалось таким значимым, напоминая всем и мне самому, кто я такой. Я так не хотел терять этот элемент в желании не пытаться быть на кого-то похожим… и вот, плечи теснятся в пиджаке RK800, в отражении смотрят карие глаза, а в голове ироничная усмешка от понимания: я пал ниже некуда. Я начинаю сходить с ума.       ‒ Даниэль.       Темные брови в отражении нахмурились. Нет, слишком низко и слишком сурово. Может, ночь и скроет мое явное физическое преобладание над RK800, но точно не скроет этот ледяной тон.       Чуть качнув головой в отрицании, я вынудил систему вспомнить голос собрата. Голосовой адаптер тут же перенял его мягкий и шелковистый тон, который так сильно раздражает меня в последнее время.       ‒ Даниэль.       Отлично. Теперь, я и впрямь похож на своего предшественника. И все равно в этом было что-то не то.       ‒ Дана.       Насколько мерзкое и пренебрежительное сокращение… до скрежета в зубах отвратительное и явно недостойное ее. Но я был готов вытерпеть и это. И все ради… чего?       Секунды ускользали сквозь пальцев. Кивнув себе в качестве ободрения, я быстрым шагом направился на выход, искренне надеясь, что автомобиль Даниэль еще на стоянке. И как же я был рад и взволнован, когда надежда оправдалась. Патрульная, пригнувшись под дождем и отсвечивая затемненный асфальт рядом с машиной на пустой парковке, пыталась что-то найти. Мчавшийся сюда на всех парах, я вдруг застыл, не зная, что делать дальше. Приковывал ее взором своих глаз, но не своего цвета и пытался отыскать в системе варианты. Но та, словно назло вынудившая меня все это сделать, не отвечала. Боюсь, что отвечать она мне уже не будет.       Сжав губы и кулаки, я спустился со ступенек, на каких она когда-то сбила меня с ног. Темные волосы принялись тяжелеть и сминаться к макушке из-за спадающих крупных капель, их звук отражался от карниза, от образующихся луж на темном асфальте. Одного анализирующего взгляда хватило, чтобы найти то, что она так искала, периодически чертыхаясь и злобно вздыхая. Сократив расстояние, я немедля поднял с пола ключи и, стараясь не шуметь, подошел к Даниэль. Ее сердечный цикл, выбивающий до этого семьдесят ударов, вдруг увеличился до семидесяти шести, и причиной тому стал испуг, с которым она встретила мои вдруг возникшие из темноты ноги в свете фонарика телефона.       ‒ О, Господи! ‒ девушка схватилась за сердце, щуря глаза от скапывающих по козырьку фуражки мокрых дорожек. ‒ Коннор, напугал!       Хотел отмалчиваться, но понимаю, что не выйдет. Она ждала от меня ответа, наверняка ждала ответа от Коннора, привыкшая к близкому общению. Пришлось постараться выдавить из себя улыбку, искренне надеясь, что она хоть чем-то похожа на улыбку, которую она привыкла видеть.       ‒ Простите. Я не хотел.       Приняв ключи и саркастично скривившись, девушка фыркнула. И не успела Даниэль озвучить свою иронию, как я мысленно обругал себя в духе своего напарника, поняв, какую оплошность совершила моя натасканная на тактичное общение система.       ‒ Простите? ‒ ее голос, стараясь перебить шум дождя, сделал акцент на последнем слоге. Был бы у меня диод, и он точно бы заискрил красным цветом. ‒ Ты что, книг по профессиональной этике перечитал? Ты, кстати, когда успел переодеться?       Ключ в женской руке вздернулся в сторону моей черной рубашки, и я осознал...

...ЗРЯ...

      Зря я пришел сюда. Зря надел на себя жакет собрата, зря попытался выдать себя за другого персонажа. Зря заговорил с ней.       ‒ Коннор, ты в порядке?       Она так обеспокоена… так тревожна, что напрочь забыла про дождь, развернувшись ко мне всем телом и взволнованно всматриваясь в глаза. И я зря все это сделал, пойдя на поводу слабой системы.       ‒ Я не могу…       ‒ Что? ‒ прикрикнула девушка, щурясь в попытке расслышать мой шепот сквозь дождь.       ‒ Прости… я не могу…       Я ушел. Нет. Я бежал. Без оглядки. Обратно в участок. Обратно к своему пиджаку. Обратно в холл. А после бежал и из холла, и из участка. Бежал. И поклялся себе больше ни за что не приближаться к ней, понимая, как же на самом деле слаб и порочен. Как недостоин той, на чьи чувства плюю с башни «Киберлайф». Каждый раз крадя ее вещи, находясь рядом, когда она особо уязвима, а теперь еще и притворяясь тем, кто ей так близок. И все ради того, чтобы удовлетворить свои больные потребности.       Я поклялся не лезть. И я не лез. Временно.

***

      Дни стали такими… серыми. Безвкусными, безэмоциональными. Ранее испытывая то злость, то волнение, я пренебрегал этим, даже ненавидел за это. Теперь же я вдруг понял: я скучаю. Хоть и не пытался этого показать.       С того вечера взгляд Коннора изменился. Косой, настороженный, явно обещающий проблемы. Но я не обращал внимания, игнорировал потребности системы ненавидеть своего собрата и требовать встречи с ней. Время от времени, оставшись один в холле, бесцельно смотрел в точку и крутил деревянные сегменты браслета, отдаваясь тактильному воспроизведению ее теплых касаний к руке, к щеке, к плечам. Никто не заметил отсутствия у меня диода, должен сказать, я даже не искал его после того, как впопыхах избавился острыми краями ножниц. Не заметила даже Даниэль. А может, и заметила, но не подала виду.       Тот вечер заканчивался как обычно кипой работы. Впервые стал свидетелем допроса, который она проводила в комнате за смотровым стеклом. Было сложно, мне правда было сложно, но я сдержался, по просьбе капитана Фаулера записав все, что происходило в комнате с серыми стенами. Поначалу даже удивился, почему об этом попросили меня, но позже узнал, что Коннор просто на просто отсутствовал в этот день в участке. Уверен, был бы он здесь, и Даниэль самолично дала бы ему это задание. Но его нет. Задание досталось мне.       Я старался не смотреть на нее, оставшись в смотровой комнате перед прозрачным зеркалом и собирая оставленные капитаном бумаги. Даниэль Эванс, явно уставшая, делала то же самое за стеклом, собирая раскиданные по столу допросной фотографии и документы. Единственное, что я мог, это позволить себе маленькую гордость за проделанную ею работу. Было странно узнать, что капитан доверил ей, обычному патрульному, этот сложный процесс. Но она справилась, и справилась на отлично. Я был рад. Это все, что я мог себе позволить.       ‒ А милый цветочек, оказывается, с клыками.       Приглушенный тон моего напарника, что оказался на входе довольно бесшумно, как всегда показался мне неприятным. Мужчина, облокотившись плечом о дверной проем и сложив руки на груди, с хищной улыбкой наблюдал за ее движениями. Взглянув на Гэвина несколько отрешенно, я продолжил собирать протоколы по папкам, лишь мельком взглянув на Даниэль за стеклом. Ее общество детектива Рида явно не радовало. Девушка натужно улыбнулась, не прекращая сбора документов.       ‒ Я уже просила вас не называть меня так, детектив, ‒ без агрессии, но с нажимом произнес девичий, юный голос, пропитанный измотанностью и флегматичностью. ‒ Это раздражает.       Не могу не согласиться.       ‒ Неужели? ‒ сохраняя небрежно сложенные руки поверх серой футболки, детектив Рид медленной, растягивающей время походкой обошел стол, встав рядом с собирающей документы девушкой в полицейской униформе. Взгляд коварных глаз блуждал по ее изгибам с особой жадностью, и как бы эта жадность меня не выбешивала – я, стиснув зубы, продолжал собирать протоколы, стараясь занять мысли чем угодно. Только не ими. Только не ей. ‒ И как же тебе нравится больше? Может, куколка? Или конфетка?       ‒ Достаточно просто офицер Эванс или Даниэль, ‒ патрульный, чьи волосы в высоком хвосте скользили по синей ткани вслед за движениями рук по столу, старалась не смотреть на него. И хоть мысленно я пытался витать в других местах, все равно неосознанно наблюдал за ее сердцебиением. Как ни странно, на фоне биения мышечного органа Гэвина Рида ее сердце билось чуть встревоженней, периодически пропуская удар. ‒ На крайний случай Дана. Но точно не все эти пошлости, к которым вы привыкли.       ‒ Между прочим, ты все еще должна мне ужин, Даниэль, ‒ ее имя было укоризненно выделено акцентом, и в этот раз я не стерпел, застыв на месте со сжатым в кулак документом. Только спустя секунду понял, какую оплошность совершил, принявшись расправлять протокол. ‒ И раз я понес физический ущерб, то ужин будет в моей квартире.       Она не выдержала. Наполняла свой голос сдерживаемым негодованием и, резко выпрямившись с ускоренным пульсом, развернулась к нему в гордой осанке, вызывающе заглядывая в его ехидные глаза. С этого момента я окончательно забылся, замерев у стола и всматриваясь в их движения в поиске намека на опасность.       ‒ Я ничего вам не должна, детектив, ‒ агрессивно, но сдержанно процедила Даниэль, горделиво вздернув подбородок. От полуметра, что отделял их друг от друга, меня будоражило, но я все еще держал себя в руках, помня о собственном обещании больше не влезать в ее жизнь. ‒ Пари было выиграно, так что это с вас должок в два билета в кино!       ‒ Да неужели? Думаешь, я не догадаюсь, что это твой пластиковый болванчик все подстроил?       Она не ответила. Смерила его укоризненным взором и попыталась отойти в сторону, как Гэвин Рид, мой напарник, угрожающе преградил ей путь, опустив руки и продолжая смотреть в искрящие опаской зеленые глаза. Ее пульс заметно участился, вынуждая меня настороженно выпрямиться, но я все еще не двигался с места, надеясь, что все разрешится без моего вмешательства. Ведь если я вмешаюсь, напарника у меня больше не будет. В прямом и переносном смысле.       ‒ Дайте пройти, ‒ и снова это рычание, нехарактерное для ее веселой, оптимистичной натуры. Детектива это ко всему прочему забавляло, хоть и его лицо было пропитано раздражением.       ‒ Или что?       ‒ Или у вас будут проблемы.       О, да, Гэвин. У тебя определенно будут проблемы.       ‒ Может, проверим?       Я не верил в происходящее. Возможно, потому пребывал в ступоре и не мог сдвинуться с места, смотря на своего напарника не то злобно, не то недоумевающе. Не дождавшись от нахмуренной Даниэль ответа, мужчина резко обхватил ее за талию и посадил на стол. Судя по потерявшемуся выражению лица девушки, она так же не ожидала, как далеко может пойти детектив Рид. А он пошел очень далеко. Настолько далеко, что, игнорируя женское и громкое «Какого хрена вы делаете?!» ловко и быстро скрепил ее руку наручником, пристегнутым к столу короткой цепочкой. И пока та старалась опомниться, дергая прикованную руку, Гэвин, пользуясь своей явной силой в отношении хрупкой девушки, проделал тот же трюк с другой рукой, заставив женственную спину выгнуться из-за скрепленных позади запястий. Секундой спустя, наслаждаясь ее пыхтением и негодованием, детектив манерно уложил обе ладони на стол по сторонам от ее бедер, принявшись исследовать девичье лицо лукавым взором.       ‒ И где теперь твой дружок?       От хриплого тона меня передернуло. Нет. Коротнуло! Сжимая кулаки и все еще держа себя в узде, дабы не ввалиться в закрытую дверь, я не заметил, как программа запустила учащенное дыхание. Но все еще стоял на месте, пронзая своего напарника гневными стрелами.       ‒ Отпустите меня, это уже не смешно! ‒ ее гневный крик дополнился бряканьем цепей за женской, выгнутой спиной, но как бы тонкие руки не дергали наручники, те были прикованы намертво.       ‒ Я тут подумал, Эванс... ‒ Гэвин, произнося каждое слово с легкой хрипотцой, чуть подался вперёд, вынудив девушку отстраниться. ‒ Я уже год бьюсь как рыба об лёд. А в ответ хоть бы что. Может, пора перестать строить из себя недотрогу?       ‒ А может, пора уже выучить, что значит слово «нет»?       ‒ Ваше бабское «нет» все равно что «я подумаю», милашка, ‒ как же мерзко и демонстративно Гэвин прикусил нижнюю губу, скользнув взором по быстро вздымающейся груди девушки! Как же близко он к ней находился, как же отвратительно блуждал по ней взглядом, стараясь сократить расстояние до минимума! Его последующие слова стали последними, с которыми я еще мог сдержаться. Но уже через секунды меня окатило гневной волной, наливающейся яростью в кулаках и заставившей двинуться в сторону выхода. ‒ Твое «подумаю» уж больно затянулось… пора бы отдавать должок.       Я сделал всего несколько шагов. Сделал и… застыл. Ведь характер Даниэль Эванс, как оказалось, сделан из стальных канатов, не позволяющих ей чувствовать себя уязвимо. И пусть сердце ее перепугано взывало о помощи, сама девушка была настроена крайне воинственно. Особенно теперь, с шумным рыком задрав ногу и отпихнув мужчину ботинком в грудь, оставив на футболке заметный след.       Не ожидая подобного рвения, детектив, громко выдохнув, ударился о противоположную стенку. Столько гнева в его глазах я не видел даже тогда, когда его оставили прикованным наручниками к перилам. Играть ему перехотелось, к его счастью и здоровью.       ‒ Научись сначала себя вести, Гэвин! ‒ без стеснения перейдя на личности, громко и гневно воскликнула девушка, царапая цепями по столу. ‒ У тебя явно проблемы в общении с людьми, идиот!       Хищная, но униженная улыбка вздернула его уголки губ. Я наблюдал за их действиями, в который раз испытывая за нее гордость. Гордость за то, что она смогла отстоять себя, смогла себя защитить. Потому ярость вдруг отпустила, оставив после себя ехидность и язвительность в отношении напарника.       ‒ Что ж, посиди здесь с пару часов, ‒ с этими словами Гэвин, все равно ощущающий себя победителем, схватил со стола дежурные ключи от наручников и, показав ей неприличный жест в виде среднего пальца, устремился на выход, бубня на ходу. ‒ Может, мозги на место встанут.       ‒ Эй, стой! А ну, вернись, немедленно!       Ее крик ни к чему не привел. Гэвин даже не обернулся, скрывшись за дверью. И только когда его шаги стихли, я смог заставить себя сдвинуться с места. Впрочем, настоящей причиной стала Даниэль, яростно пытающаяся отдернуть руки, но явно понимающая, что это ей сделать не удастся.       Я старался не думать. Старался не вдаваться в оповещения системы, что готовились вновь ощутить ее близость, ощутить ее запах дикой вишни. Старался просто как можно скорее выполнить свою работу по освобождению девушки и уйти прочь, не дав ей даже шанса поблагодарить меня. Не хотел снова ощущать ее прикосновения, боясь вернуться в прежнее состояние, сотканное из страданий и неудовлетворенных желаний. И когда дверь в допросную передо мной открылась, постарался не смотреть в ее сторону, хоть и ясно ощущал на себе ее облегченный взгляд.       ‒ Господи, Ричард…       От прозвучавшего моего имени этим мягким, с придыханием голосом едва не застыл на месте, но все же пересилил себя, сокращая наше расстояние.       ‒…слава богу. Не хотелось бы проторчать здесь до ночи, ‒ она явно считала, что я не в курсе ситуации, и потому принялась устало, но раздраженно пояснять свое странное положение, продолжая безуспешно дергать руки. ‒ Даже не спрашивай, как я попала сюда. Этот Рид, похоже, совсем с катушек слетел.       ‒ Детектив Рид бывает эксцентричен в своих действиях, ‒ не без усмешки заметил я, остановившись от сидящей Даниэль в полуметре. Отчаянно пытался не смотреть в ее лицо, понимая, что этот омут затянет глубоко и надолго. Навсегда.       ‒ Рано или поздно он за эту свою эксцентричность получит, ‒ фыркнув это, Даниэль принялась обеспокоенно осматривать стол настолько, насколько позволяли короткие наручники, прикованные к серой поверхности. ‒ Он стащил ключи. Даже не знаю, как теперь выб…       Едва я показательно выудил из кармана джинс сделанный запасной комплект, отзывающийся эхом от голых стен в закрытой комнате, как девушка оборвалась на полуслове. Уверен, она смотрела на меня с хитрецой, удивленная и чуть повеселевшая, учитывая, что сердце ее постепенно принялось уменьшать частоту биения.       ‒ А ты смотришь наперед, ‒ в нетерпении, Даниэль чуть отодвинулась вбок, открывая обзор на ее скрепленные руки. Я старательно растягивал момент прикосновения, пытался не смотреть на нее, не поднимать взгляд, намеренно долго искал подходящий ключ, хоть уже с первой секунды знал, какой из них нужный. Не хотел касаться ее. Я боялся коснуться ее.       Как бы долго я не оттягивал момент, он все равно пришел. Пришлось податься вперед, уловив дурманящий аромат вишни, выбивающий из памяти запах кофе и прикосновения ее рук по пиджаку. Но я держался. Держался и уже вставлял ключ в скважину, намереваясь как можно скорее услышать скрежет механизма и отстраниться на несколько метров. Так старался сделать это как можно быстрей, что не заметил ее внимательного взгляда к моим действиям. И потому в следующую секунду готов был исчезнуть, провалиться сквозь землю. Лишь бы подальше от нее. Подальше от себя.       ‒ Красивый браслет. У меня такой же. Был.       Ее голос, привычно веселый и мягкий, на сей раз настороженный и обвиняющий. Замок так и не скрипнул, ключ застыл в скважине, будучи отпущенный мной. Я же, ощутив бездну в месте, где бьется тириумный насос, поднял на нее холодный, пронизывающий взгляд. Не хочу вспоминать то, что увидел в зеленых радужках, но это что-то притягивало меня, заставляло желать сократить несчастные пять сантиметров и отпрянуть в сторону одновременно.       С каждым ее словом я отстранялся все сильнее, с каждым укоризненным взглядом в голове все больше выпадало оповещений об ошибках. До чего же она была прекрасна… до чего же я ее боялся.       ‒ Знаешь, ‒ все тот же обвиняющий взор намекающе окинул мой внешний вид, вновь вернувшись в горделивом жесте к моим глазам. ‒ Тебе очень идут черные рубашки.       Я бы хотел слышать в этом комплимент, но его там не было. Это был укор, самый настоящий укор, как и тот, что читался в искрящихся зеленых глазах с карим вкраплением. Я не мог пошевелиться, не мог что-либо сказать, понимая, что мои слова – ничто по сравнению с тем, что я делал. И, кажется, сделаю сейчас.       ‒ Это ведь был ты, верно?       Словно очнувшийся, я вдруг сорвался с места, мельком оказавшись у двери, но не чтобы вырваться из комнаты. Чтобы запереть ее. Чтобы приложить лишенную синтетической кожи руку к интеркому и заблокировать дверь. За спиной доносился судорожный скрежет металла по столу, я слышал ее утяжелившееся дыхание, слышал, как испуганно она просит, нет, умоляет отпустить ее, ведь она никому не расскажет… но мне плевать, расскажет ли она. Плевать, что она будет обо мне думать. Потому что я обезумел. Потому что я наплевал на контроль.       Простояв у интеркома еще несколько секунд, я старался прислушаться к себе, но слышал тишину за спиной. Она напряглась, слышу как бьется сердце, как тяжелеет дыхание. Поворачивать назад уже нет смысла. Я был готов признать, что был бы человеком – и наверняка решил, что мной овладели ваши демоны, в которых так верят люди. Но я не человек. Я машина. Поломанная и слабая машина.       Всего одно движение в ее сторону, и она снова принимается дергать цепи, прося отпустить. Но вместо этого я медленно подходил к ней, без страха смотря в перепуганные глаза и снимая на ходу пиджак. Он будет мешать.       ‒ Пожалуйста… ‒ по щекам побежали слезы, при виде которых все внутри съежилось. Отчаянно хотелось стереть их большими пальцами, ощущая влагу на бионической коже, но я держался, не переставая буравить ее завороженным взглядом и, скинув пиджак на пути на пол, пьяной походкой приближаясь метр за метром. ‒ Я не скажу… правда, не скажу…       ‒ Прошу, не бойся меня, ‒ ее страх раздирал меня изнутри, не давал нормально мыслить. И я был готов взмолиться ей в ответ, лишь бы она перестала плакать и просто дала мне всего пару минут. Всего пару минут, которые сделают меня самым счастливым на этой проклятой планете. ‒ Я не обижу.       Она не верила, хоть зеленые глаза и сменили ледяной ужас на собранность. Ее бедра плотно прижимались друг к другу, как будто бы в страхе, что кто-то без ее разрешения попытается ей овладеть. Но я не собирался этого делать. Просто встал напротив нее, касаясь пряжкой ремня ее сведенных коленок, и перебегал взглядом по побледневшему лицу, по блестящим от слез глазам, по приоткрытым в страхе губам. Она мне все еще не верила. Это меня убивало.       ‒ Всего одно касание, ‒ хрипло, тихо произнеся это, я приподнял ту самую руку, на запястье которой из-под черного рукава выглядывал браслет. Даниэль, сделав шумный вздох, недоумевающе перебежала взором от ладони ко мне, явно не находя смысла в моих просьбах. ‒ Пожалуйста. Всего одно.

ЛЖЕЦ. ОДНОГО ТЕБЕ БУДЕТ МАЛО

      Я не верил тому, что происходит. Не верил тому, что творил. Не верил, что вот-вот ощущу ее так близко, как раньше мог только мечтать и воображать. Не верил тому, что собственная рука прямо сейчас коснется ее кожи. Но я касался и плавился от этого тепла, отзывающегося под бионической кожей сотней электрических разрядов.       Она не двигалась. Застыла то ли в страхе, то ли в желании не привлекать к себе внимание. Мужские пальцы кончиками коснулись края подбородка, где все еще нащупывались влажные дорожки, прошлись по контуру шеи, зацепив несколько выбившихся прядей темных волос. Этого было мало. Мало! И я, все так же смотря в ее зеленые радужки, что отвечали мне открытым, завороженным взглядом, коснулся другой рукой ее лица.       Теплая… мягкая… не такая, какой я ее себе представлял. Она лучше.       ‒ Я помню, как ты впервые коснулась меня, ‒ мой голос не был похож на привычный, обретя хриплость и теплую низость. Я практически шептал, исследуя контур ее шеи и челюсти пальцами, и что мелькало в ее изящных глазах – одной вселенной известно. Ведь я был полностью погружен в свои ощущения, пусть и смотрел на нее открыто из-под припущенных ресниц. ‒ Ты свалила меня на крыльце участка.       От моих слов ее дыхание замерло, плечи осунулись. Темные ресницы вздрагивали от каждого движения зрачков, губы застыли в тысяче вопросов. Я не желал на них отвечать. Лишь заметно подался вперед, заставив ее приподнять острый подбородок и позволить мне скользнуть носом по мягкой щеке. Мне кажется, или это томный, едва сдерживаемый вздох прозвучал мне в ухо?..       ‒ Все извинялась, старалась привести мою одежду в порядок… мне показалось это таким нелепым…       Я исследовал. Изучал. Блуждал кончиками пальцев по коже, отмечая каждую неровность в виде буйно бившейся венки или контура мышцы. Уйдя в состояние опьянения, медленно блуждал носом по женской скуле, время от времени поднимаясь к виску. Нет больше контроля. Нет больше меня. Есть мы. В этой комнате с заблокированной дверью.       ‒ А потом снова коснулась. Хотела поблагодарить, сделать как лучше… но получилось наоборот…       Остановить поток выбивающихся воспоминаний так сложно, практически невозможно. Все сенсоры разом напряглись, вспоминая былые ощущения и впитывая в себя ее близость как можно больше. Тепло, запах вишни и человеческого тела, жесткость ткани на женских плечах, которые теперь сжимались моими пальцами. Ее тело вздрагивало от этих ощущений, и я бы отдал все, лишь бы знать: приятно ли ей или же отвратительно. И я уверен, что это первое, учитывая, как прикрылись девичьи, искрящиеся глаза, как женская шея отклоняла голову, позволяя мне заходить все дальше в своих мягких действиях. Я не хотел ее обижать и уж тем более приносить боль. Я хотел ее целовать. Я просто хотел.       ‒ Я до сих пор помню твой поцелуй… ваши традиции такие глупые, ‒ скользнув губами по ее уже пылающей красным щеке, я застыл в сантиметре от ее губ. Они так притягивали взгляд, манили своими идеальными очертаниями, но я не смел нарушить их покой без ее разрешения. Вряд ли мне его дадут, и все же мне хватало ощущать ее глубокое, горячее дыхание на своем лице, сохраняя несчастный сантиметр между нами. ‒ Но я готов полюбить их, лишь бы снова ощутить тебя так близко…       Каждое слово было туманно растянуто, я делал это не нарочно, честно! Но видел, как срываются томные вздохи с ее губ на каждое звучание моего голоса, и я бы говорил, говорил, говорил, лишь бы снова слышать эти едва заметные стоны. Температура ее тела повысилась, с каждой минутой увеличивался пульс. Звуки ее биения обволакивали меня со всех сторон вместе с ароматом ее парфюма, и я не мог отойти от нее хоть на секунду. Даже больше: осмелевший и охмеленный, сам не заметил, как трепетно принялся спускать холодную собачку на молнии, освобождая порывисто вздымающуюся грудь в белой майке. Той самой майке, которая висела в ее шкафчике.       ‒ Ты прекрасна, Даниэль… ты сводишь меня с ума…       Ленивый скрежет цепей по столу дополнял скрип молнии и ее томные вздохи. Словно пребывая в трансе, девушка пошатывалась из стороны в сторону, больше не предпринимая попыток освободить руки. Напротив, неосознанно выгнулась, позволяя собачке свободно соскальзывать вниз, обнажая женскую фигуру. Но даже когда молния была расстегнута до пояса, а взгляду предстала ее поистине совершенная подтянутая фигура с тонкими изгибами груди и талии, я не смог дотронуться. Вместо этого проник пальцами под тугую, синюю ткань и медленно, замирая в дыхании от блуждающих по рукам электрических разрядов, стянул с хрупких плеч комбинезон. Так и сжимал ее кожу, впитывая как можно больше, запоминая как можно лучше.       Я был близок к потере себя. Был близок к тому, чтобы прильнуть к ее губам, ощутив их на вкус, изучив языком каждую трещинку и складку на тонкой, нежной коже. Туманно смотрел на ее покрасневшее лицо, старался заглянуть в глаза, но те были закрыты. Все ее тело в блаженстве подставлялось моим рукам, выгибалось в спине и лопатках, желая ощутить касания как можно сильнее. Ощутить меня как можно ближе… и я уже тянулся к ней, сжав плечи и прикрыв глаза, теряясь в потоке времени, как реальность ударила обухом по голове. Ведь с ее губ сорвалось хриплое, шепчущее…

...«КОННОР»...

      Все стало на свои места. Все, включая меня в этом мире. В котором, как оказалось, мне нет места! И никогда не будет! Застыв и не понимая внутренних ощущений, я тяжко опустил голову, сдерживая вырывающийся крик отчаяния. Хотелось не просто кричать, но метаться из стороны в сторону, круша все, что попадается под руку! Но я молчал. Как всегда молчал, сохраняя холод.       Системы резко затребовали покинуть место, и я был с ними согласен. Сорвавшись с места, быстро поднял пиджак и устремился прочь, лишь бы не сорваться на ярость у нее на глазах! Гнев затмил мне обзор, пришлось провозиться с дверью, снимая блокировку прямым касанием. Но этих секунд было достаточно, чтобы услышать, как резко скрипнул механизм в замочной скважине наручников от ее резких движений, как ключи отлетели в сторону стены, как девичий, перепуганный голос попытался дозваться до меня. И когда дверь отъехала в сторону, я все же обернулся. Искренне надеюсь, что в серых глазах Даниэль не нашла ненависть, но уверен, что она нашла в них отчаяние, судя по тому, как резко девушка замерла на месте, уже вставшая на ноги и пытающаяся вырваться из последнего наручника.       ‒ Ричард... ‒ сожаление на ее лице было неподдельным. Но я был слишком зол и отвергнут, чтобы ответить ей тем же. И когда она вновь принялась судорожно выдергивать руку, я скрылся из виду, слыша в спину умоляющий крик. ‒ Нет, Ричард, вернись! Прошу тебя!..       Меня трясло. Как же меня трясло! От гнева, ненависти к миру, ненависти к Коннору, ненависти к ней! Уверен, встреть я тогда RK800, и один из нас отправился бы на свалку! Но я несся словно вихрь по участку, кажется, даже умудрился зацепить плечом патрульного, сбив его с ног. Быстрым шагом покинул департамент, отправившись блуждать по улицам. И когда один из темных переулков был настигнут, сорвался на отчаянный крик, в злости зарывшись пальцами в темных прядях.

***

      Участок был позади. Я не появлялся в нем неделю, аргументируя это вынужденной диагностикой. И хоть диагностику я не проходил, все же находился на базе «Киберлайф», понимая, что мне просто некуда идти. Мысли витали вокруг проклятой допросной, вокруг ее аромата дикой вишни, тепла под тугим комбинезоном. И под сдавленным, хриплым «Коннор…» с ее губ. Я ненавидел ее за это. Наконец, я ненавидел себя.       Вернуться в департамент было страшно. Последний день перед выходом в смену был проведен в страхе, что Даниэль Эванс оставит заявление на мое имя, и она будет права. Но никто так и не явился за моим синтетическим телом, никто ничего не сказал в участке, когда я перешел его порог. Это показалось мне странным, но я был слишком удивлен и в который раз убежден, насколько она светлый человек. Хоть и продолжал ее ненавидеть.       Работы было немного, и большая ее часть была бумажной, впрочем, как обычно. Ни о чем не думая, я перебирал бумаги, раскладывал их по папкам, ранжировал протоколы. Глубоким вечером в холле уже никого не было, и потому блуждать в своих тихих, отчаянных мыслях было просто. Никто не отвлекал, никто не мешал своими ненужными мне разговорами. Увы, недолго.       Я почувствовал его приближение еще до того, как он появился в холле. Старался не реагировать, отвлечься от желания стереть собственного собрата в порошок, но становилось все сложнее, и причина тому – мужские руки, как ни в чем не бывало, присоединившиеся к моей работе. Коннор даже не посмотрел на меня, в то время, как я застыл на месте на несколько секунд. И когда RK800 всем своим видом показал абсолютную безучастность, все же усмирил свой бушующий огонь, продолжив манипуляции с документами.       Шорох листов в пустующем холле в присутствии Коннора напрягал. Мне отчаянно хотелось покинуть его общество, но я понимал, что бежать не выход. У Коннора же иные планы, судя по тому, что он произнес довольно сухим, несвойственным ему, голосом:       ‒ Даниэль переводится в Иллинойс.       Я застыл. Косого взгляда в сторону собрата в его фирменном пиджаке хватило, чтобы понять, что тот проверяет меня на реакции. Потому, испытывая внутри бездну обиды и странного отрешения, вернулся к бумагам, флегматично раскладывая их по папкам.       ‒ Странно, ‒ усмешка слышится в стороне, вынуждая меня недовольно сжать губы. ‒ Я как-то оставил свой пиджак на стуле, а когда вернулся – он был мокрый. Как будто кто-то вышел в нем под дождь…       ‒ Не понимаю, к чему ты клонишь.       Снова усмешка. Едва сдержался, чтобы не смять протокол, испортив важный документ.       ‒ Конечно. Это, наверное, ты тоже не понимаешь.       Ехидность в его голосе ввергла меня в недоумение, и я нахмурился, устремив на него свой взгляд. Коннор, вздернув уголок губ, свободной рукой достал из кармана джинс нечто светящееся и уложил это нечто на стол, манерно изучая предмет взглядом. Я знал, что это. Это диод, тот самый, который я не стал искать.       ‒ Я не…       ‒ О чем ты думал? ‒ как быстро он сменил ехидство на укор! Я даже не заметил этой границы, встав в ступор от безосновательной по моим меркам злости со стороны собрата. Это я должен злиться! Я! Точно не тот, чье имя сорвалось с губ самого прекрасного на свете создания в момент, когда я был к ней так близок! ‒ Ты понимаешь, как много законов нарушил и сколько границ пересек?!       ‒ Неужели так жалко свой пиджак?       Как бы я не пытался язвить, но победа была явно не на моей стороне. Мы не продолжали работу с бумагами, смотря друг на друга в упор. Но если Коннор смотрел укоризненно, то я буквально ненавидел его, даже не скрывая своих чувств.       RK800, не видя в моих глазах и намека на сожаление, неверяще усмехнулся, как будто все это невозможно. Мне же было не до смеха, учитывая, что следующим сказал собрат.       ‒ Тебе повезло, что она уговорила меня удалить видео с допросной, ‒ андроид неопределенно вскинул рукой в воздух, смотря на меня холодно и небрежно. Заметив смятение в моем взгляде, Коннор отвернулся в сторону, покачав головой. ‒ Она рассказала мне. И про детектива Рида, и про тебя. Поверить не могу, что ты пошел на подобное.       ‒ О, я вижу, ты доволен собой, не так ли? ‒ не без издевки процедил я, приковывая его к месту своим ненавистным взором. Увы, но Коннор по-прежнему единственный, кто с легкостью выносит мой пристальный взгляд. ‒ Учитывая, чье имя она произносила.       Мужские брови нахмурились, губы вздернулись в углах в усмешке. Готов был свернуть ему шею, лишь бы он перестал так усмехаться, словно показывая свое превосходство в сложившейся ситуации.       ‒ Считаешь, что между мной и Даниэль что-то есть? Ричард, она была напугана! Сначала Гэвин, потом ты! Естественно, она попыталась представить кого-то, лишь бы избавиться от страха!       Как странно… я не думал об этом. Не мелькало ни единой мысли, близкой к этому.       Потупив взор и принявшись перебегать по лицу Коннора ошарашенными глазами, я незаметно для себя расслабил хватку. Собранные документы тут же заскользили обратно на стол, усеивая стопки белым одеялом.       ‒ Ты так и не научился пользоваться психологией человека.       Нет… не научился…       Я был уязвлен. Потерян. Вновь обманут, только в этот раз собственными доводами. На ум пришла одна спасительная мысль, и я постарался ее озвучить, выискивая взором ответ в карих глазах:       ‒ Но я видел как вы встречались. На Пайрон-бич, шестого марта в десять утра.       ‒ Да, верно, ‒ отчего-то он не был удивлен моей осведомленности, напротив: безразлично пожал плечами, вздернув один уголок губ. ‒ Я помогал ей выбрать персональный компьютер. Люди в этом плане больше доверяют нам, нежели продавцам-консультантам.       Новость словно ударила меня сверху, свалившись камнем. Вот почему она была благодарна. Вот почему решила ответить ему приглашением в парк. Вот как именно он ей «помог». Даже стыдно за свои нелепые домыслы.       Потерянно осматривая стол, я старался сообразить, как много упустил из-за глупых додумок. Надо же… я даже притворился RK800, в зудящем желании узнать, что таится между двумя созданиями. Какой же глупец...       ‒ Как давно?       Внезапно заданный вопрос добавил ступора в и без того отупленое состояние. Не понимая происходящего, я вопрошающе посмотрел на собрата, в подсознании понимая, к чему клонит последний. И я оказался прав. Коннор, уложив руки на талию, из-за чего полы пиджака сдвинулись назад, обратился ко мне со всей суровостью, на которую был способен разработанный для идеальной интеграции мягкий взгляд. Отвечать я ему не стал, сжав губы и прищурив глаза, как бы показывая, что он ступает по слишком тонкому льду. Коннор однако явно не желал отступать, показывая отсутствие своего инстинкта самосохранения:       ‒ Ты назвался Ричардом. Почему?       ‒ Ты выбрал девиацию. Почему?       Вопрос на вопрос в этот раз выбил из колеи Коннора, но и в состоянии удивления он находился недолго. Андроид, усмехнувшись и опустив взгляд, покачал головой, как бы не веря в происходящее.       ‒ Даниэль очень переживает за тебя. Не видел ее такой с того дня, как она разорвала отношения с женихом.       Его руки вновь принялись собирать документы, голос отныне был безучастным и флегматичным. Но я видел, как сильно он переживал в свою очередь за нее. Однако больше интересовался услышанным, забыв про бумаги и, уложив руки на стол, склонившись вперед в попытке уловить каждое его слово.       ‒ За меня? Почему?       ‒ Она очень добрая. А может, что-то другое. Мне не дано это узнать, ‒ спокойно ответил RK800, не глядя на меня. ‒ Все, что я знаю – это то, что ты обязан извиниться перед ней сегодня. Я бы на ее месте отправил бы тебя в тюрьму.       ‒ Но уже очень поздно, ‒ мой хмурый взгляд устремился в окно, где на дождливый город давно опустилась ночь.       ‒ Поздно будет завтра, когда она уедет в другой штат.       Как бы я не злился и как бы не ненавидел RK800, он был раздражающе прав. Потому я через несколько секунд уже оказался на улице, не обращая внимания на дождь, стеной укрывающий город. Впервые за долгое время системы работали исправно, отвечая на мои запросы вовремя. Я нашел ее адрес, правда, даже не подумал заказать такси. Просто шел быстрым шагом по улочкам и переулкам, мимо закрытых магазинов и открытых круглосуточных бутиков. Лужи под ногами шлепали, покрывались рябью то от моих шагов, то от скапывающих вниз капель. Штанины черных джинс наверняка намокли, холодные ручейки бежали по бело-черной плотной ткани вниз, но я не обращал внимания ни на что. Шел вперед, изредка мысленно пытаясь провести реконструкцию разговора.       Что я могу сказать? Как я могу сказать? И, главное, что услышу в ответ? Мои действия были колоссально невежливыми, забывшись в своем эгоизме, в ту минуту я и не мог думать о том, как сильно напугал ее! Использовал столь сладкий момент ее беззащитности и уязвленности в своих гнусных, хоть и относительно безобидных целях! Неужели я и вправду ждал от нее взаимности?.. какой же я дурак!       На одной из аллей, где магазины и заведения работают круглосуточно для тех, кого мучает бессонница, я вдруг замер, позволив дождю беспрепятственно накрывать меня с головой, сминая темные пряди. Краем глаза заметил одну лавочку, где женщина среднего возраста сидела под навесом, укутавшись в клетчатый плед, и сонливо сквозь приспущенные веки смотрела в экран портативного телевизора. Цветы были повсюду. Окружали ее со всех сторон. Очередная моя глупая выходка, в этот раз продиктованная не сломанной системой с ее внезапными несанкционированными командами, а моей попыткой использовать психологический базис человека.       Люди ведь любят цветы. Женщины точно любят. Покупая у уставшей женщины букет белых орхидей, я был просто уверен, что делаю все правильно. Уверен, что RK800 на моем месте поступил бы точно так же.       Просто прекрасно… теперь я еще и ровняюсь на того, кого должен был заменить, будучи более продвинутой моделью.       Дождь несколько стих, когда я вместе с крупным букетом оказался у ее дома. Из окна в гостиную сочился телевизионный свет, время в системе показывало около полуночи, и я даже удивился, почему телевизор вообще включен. Сколько прошло минут прежде, чем я смог отвлечься от звонкого шума усыпающих стекла капель, от попыток выискать ее биение сердца за всеми этими стенами и дверьми? Программа ответила без запинки: три минуты и сорок две секунды. И я бы еще долго стоял, если бы не звук захлопывающейся входной двери за спиной из стоящего напротив дома. Спугнутый, но все еще сохраняющий холод и твердость во взгляде, нарочито медленно подошел к двери и занес руку.       Ответов на первые несколько ударов по двери кулаком не последовало. Недоумевающий взгляд скользнул по косякам, но кнопки для звонка я так и не заметил. Едкие сомнения закопошились в голове, выедая меня, как черви выедают яблоко изнутри.       Что, если она увидела меня в окно?..       Что, если знает, кто стоит на пороге, и потому не хочет открывать?..       Что, если она до сих пор боится меня?..       Я пожалел, что купил эти дурацкие цветы. Пожалел, что послушался Коннора и выскочил из участка, оставив за спиной ворох бумаг и собственную рассудительность. И уже хотел отвернуться, уйти прочь, как можно дальше от этого дома, который словно насмехается надо мной, как дверной замок щелкнул. Дверь отворилась.       Ее заспанный, но ошарашенный взгляд дал точно понять, что она не знала, кто стоит за дверью. Зеленые глаза, с которых постепенно сходила сонливая дымка, испуганно сфокусировались на моем лице; женская рука, обтянутая голубым рукавом мужской, застегнутой на все пуговицы рубашки, застыла на щеке в попытке стереть остатки сна. Она смотрела на меня, и я отвечал ей тем же, впиваясь взглядом сверху вниз. Все такой же холодный, такой же суровый, каким и создали меня в «Киберлайф». Но потерянный и испуганный внутри, каким я по определению не должен быть.       ‒ Прошу прощения за столь поздний визит, ‒ как же низко и холодно звучал мой голос! Должен признаться, я даже удивился, что она не хлопнула дверью перед моим носом, услышав после случившегося столь суровый, инертный тон. ‒ Я хотел извиниться, только и всего.       Словно вспомнив про несчастный букет, я приподнял его на уровень груди. Зеленые глаза отрешенно скользнули по ним взором, после чего вернулись ко мне, метая грозовые стрелы. Кажется, я ощутил себя на месте любого, кто до этого сталкивался с моим тяжелым взглядом. Теперь понимаю, почему никто не желает общаться со мной. Ощущать себя под этим взором было… дискомфортно.       Секунды ее молчания, при которых женская рука все еще покоилась на ручке двери словно в готовности в любой момент захлопнуть ее, мучали меня, терзали изнутри. Я вновь ощущал себя слабым и уязвимым, вновь чувствовал себя в центре вселенной, которая так насмешливо тычет в меня пальцем, высмеивая мое положение. Даниэль не двигалась, несмотря на то, что прохладный, весенний ветер, насыщенный влагой, пробирался в дом по полу, оставляя на ее теле мурашки. Как ни странно, но сердечный цикл, что сбился на минуту при моем появлении, медленно выровнялся. Она не была в гневе, не была испугана. Но все так же смотрела на меня в упор, сверкая зелено-карей радужкой в свете фонарного столба у дороги.       ‒ Я понимаю, ‒ спокойно, без эмоций произнес я, однако взгляд ее вдруг прищурился, а губы открылись в немом вопросе. Тем не менее я оставил это без внимания, бережно опустив цветы к ее босым ногам и, выпрямившись, сделав шаг назад. ‒ Удачи в Иллинойсе, Даниэль.       ‒ Войди.       Я не верил тому, что услышал. Даже решил, что это иллюзия, созданная дождем, или же она сказала нечто иное, но шум улицы сыграл с ее голосом, заставив меня ощутить бездну внутри. Уже будучи у изножья лестницы, вновь оказавшись под ливнем, недоумевающе обернулся через плечо, стараясь высмотреть в ней намек на ответ. Что-то, что подскажет мне, не ослышался ли я.       ‒ Ты впустишь меня? ‒ я старался перекрыть шум дождя, но она слышала меня и без моего увеличенного тона. ‒ После того, что я сделал?       ‒ Просто войди и все.       Проговаривая это и попутно поднимая цветы с пола, Даниэль углубилась в квартиру, оставив дверь открытой. Некоторое время я стоял в нерешительности под ливнем, совершенно не понимая что происходит. Но уже через минуту вошел внутрь, услышав щелчок замка за спиной.       Думал ли я о том, что когда-нибудь попаду в ее обитель? Нет. Но попав, сиюминутно принялся взглядом хвататься за все, что попадает в поле зрения. Коридора не было. Войдя в дом, я тут же оказался в гостиной с телевизором на стене, полками с фотографиями и диваном, на котором расположилась подушка с одеялом. Судя по всему, Даниэль уснула прямо здесь, под шум ночных новостей.       Пройдя мимо дивана и прямиком оказавшись в смежной с гостиной кухне, девушка, тело которой прикрывала мужская просторная рубашка, аккуратно выудила из кухонного гарнитура прозрачную, высокую вазу. Я старался не думать, кому принадлежит или принадлежала эта одежда, хоть и довольно быстро пришел к выводу, что она явно не подходит ни Коннору, ни Гэвину. Это приносило облегчение, хоть и не добавляло мне ясности в вопросе, что я тут делаю.       Шум пущенной из крана воды перебил приглушенный говор дикторши, вещающей о продолжительных дождях. О последнем я вспомнил, только услышав с телевизора о нескором тепле, потому рассеянно осмотрел мокрые лужицы, образующиеся на темном паркете рядом со мной. Ручейки скапывали с моих рук, бежали вниз по светлым тканям пиджака, сверкая в свете светодиодов и нашивок на жакете. Мне стало неловко. В который раз обругал себя мысленно за эгоистичность: мало того, что вторгся в ее дом в полночь, отвлекая от отдыха, так еще и оставил после себя беспорядок на полу.       ‒ Мой браслет все еще у тебя?       От внезапного вопроса я заметно дернулся, но Даниэль не увидела этого. Все стояла ко мне спиной, поправляя взмокшие орхидеи в вазе на круглом столе. Темные волосы, чуть спутанные, но все такие же блестящие, усеяли тонкие плечи, и я вдруг вспомнил, как хотелось сжать их сильнее в допросной, возможно, причиняя боль. Очередное оповещение, требующее воспроизвести эти чувства, но я тут же отверг его, сжав кулаки и нахмурено стараясь вникнуть в ее вопрос.       Мне стыдно. Опять стыдно. Ведь браслет и впрямь всегда при мне, все так же опоясывает запястье, плотно прижимаясь из-за рукавов. По инерции рука нащупала деревянные звенья пальцами сквозь ткань, в сожалении стараясь запомнить каждый изгиб в прощальной минуте.       ‒ Я могу вернуть его, ‒ нехотя, но торопливо, я принялся задирать рукав пиджака, впиваясь в ее затылок тяжелым взглядом, но дальнейшие ее слова чуть сонливым, усталым голосом вынудили меня застыть с приподнятыми руками.       ‒ Нет, не надо. Пусть будет у тебя, ‒ женские, изящные руки замерли у цветов, после чего медленно опустились вниз, касаясь кончиками пальцев круглого, обеденного стола. ‒ Мне так спокойней.       Я старался найти смысл в этих словах, но как не крутил и вертел их в своей голове, меняя тональность и тембр – не мог найти. Лишь потуплено в тихом говоре дикторши опустил руки по швам, забыв и про браслет, и про цветы, и про фотографию с омелой, что до сих пор находится в скрытом кармане жакета, почти касаясь места, в котором работает тириумный насос.       Секунды молчания угнетали. Она все так же стояла спиной ко мне, бездумно всматриваясь в цветы, я не мог найти слов, понимая, что должен что-то сказать. Струйки воды постепенно перестали скапывать вниз, оставив после себя мокрые дорожки из капель на паркете. Где-то на диване промелькнуло движение. Пушистый, серебристый хвост взметнулся между одеялом и подушкой, такие же зеленые глаза, как у хозяйки, лениво и пренебрежительно глянули в мою сторону. Это всего лишь кошка. Всего лишь животное, движение которой точно спугнуло гнетущую атмосферу молчания.       ‒ Мои действия были незаконными и неэтичными. Я понимаю, что моим поступкам нет оправдания, ‒ с усилием оторвав взор от кошачьих глаз и сделав вперед несколько коротких шагов, я сурово нахмурил брови и с готовностью выдержать любое негодование вздернул подбородок. Вновь все так же пронзал ее изящный силуэт холодным взглядом, на деле испытывающий непомерный стыд от собственных поступков, тяжким грузом сидящих на плечах. Даниэль, дернув головой на звук моего голоса, уже в следующее мгновение обернулась ко мне, сложив руки на груди и присев на край стола. Широкая для женского тела рубашка немедля покрылась складками, чуть задравшись и обнажив очередной сантиметр кожи на бедрах. Я старался не смотреть, не сводить взгляда с ее укоризненных глаз, и как же это было сложно, учитывая, как буйно взбешенная система пыталась начать вспоминать тепло ее кожи. ‒ И я не жду, что ты простишь меня.       Она молчала. Прищурено смотрела мне в глаза, периодически сжимая тонкие губы, и вот уже через несколько мгновений молчания с некоторой отрешенностью устремила взор в пол, на свои босые ноги. Что творилось в ее голове для меня загадка, и я не хочу ее разгадывать. Достаточно того, чтобы хоть как-то спасти свое положение в ее глазах перед тем, как она покинет город. Покинет штат.       ‒ Должен сказать тебе «спасибо», ‒ несмотря на то, что мои слова скорее попытка избежать неловкой тишины, разрывающейся шумом дождя за приоткрытым окном и голосом ведущей, все же я и впрямь был благодарен. Потому уважительно кивнул головой, смотря открыто, но несколько отчужденно. ‒ Ты не написала заявление, хоть и имела на это полное…       ‒ Прости.       Слова благодарности не были сказаны до конца, ее голос перебил желание продолжать разрушать молчание. Всего одно слово этим прекрасным, женственным тоном, а я буквально почувствовал, как застыли все программы, отказывающиеся отвечать на запросы. Так и стоял напротив, недоуменно склонив голову и потерянно перебегая по зеленым глазам своим взглядом. Наверняка тяжелым, как и всегда. Она же старалась их спрятать, виновато рассматривая рисунок на паркете.       ‒ Ты говорил такие прекрасные вещи, ‒ моего вопрошающего молчания хватило, чтобы Даниэль поняла немой вопрос. Все так же потеряно рассматривала пол, поежившись от моего пристального внимания. ‒ Не представляю, как тебе было обидно.       Я знал, о чем она говорит. Всего об одном имени, что соскользнуло с женских, притягивающих губ. О том, как меня трясло на пути к безлюдному переулку, о том, как я кричал, оставшись в одиночестве. Конечно, она не стала свидетелем произошедшего, но тем не менее наверняка осознавала, как много боли принес ее хриплый стон, срывающий его имя. Я до сих пор слышал его отзвуки, вызывающие дрожь и спонтанную злость, но не переставал смотреть на нее, понимая, что истинным виновником произошедшего был я.       ‒ Ты все еще извиняешься за то, за что не обязана извиняться.       Зеленые глаза с карими вкраплениями, словно не веря, взметнулись ко мне, и не знаю, что увидели в моем взгляде, но резко потеплели, сменив вину на благодарность. Мы начали с той фразы. Первое, что когда-то было сказано мной одному патрульному со стальной осанкой и веселым голосом, подпевающим певцу в машине. На ней же мы и заканчиваем, словно связывая нити прошлого и настоящего, возможно, формируя будущее. Но о таком я не смел мечтать, даже думать. Лишь ответил ей тоскливой улыбкой, вздернув один уголок губ.       Развернувшись обратно к цветам, Даниэль принялась их поправлять в желании развеять гнетущую атмосферу. Буквально через секунду ее голос, живой и теплый, разорвал говор диктора, что на этот раз повторял случившиеся события прошедшего дня.       ‒ Я уезжаю в Иллинойс, хотя ты и сам уже знаешь, ‒ женские плечи вздернулись, как бы показывая глупость прозвучавшей новости. ‒ Капитан постарался, сказал, что видит во мне потенциал. Если удачно пройду стажировку, то стану самым юным детективом на памяти нашего участка.       ‒ Твоя семья должна гордиться тобой, ‒ услышав твой смешок, я выждал некоторую паузу. ‒ Я точно горжусь.       Ее руки застыли у белого бутона. В сумраке тусклого освещения кухни и бликов телевизионного экрана Даниэль слегка повела головой в мою сторону, и в это момент я услышал, как дернулось ее сердце в участившимся пульсе. Но я не врал. Я всегда гордился ею: во время ли рейда ли на фабрику, когда испытывал к ней злость, или во время отпора Гэвину Риду в допросной – всегда гордился. Самому бы знать, откуда это чувство.       Стоять в молчании становилось все невыносимей. Как бы мне не нравилось видеть ее рядом, как бы не нравилось находиться в ее доме, где все стены увешаны фотографиями, а в воздухе стоит запах дикой вишни и выпечки, отныне дополняемый ароматом орхидей – понимал, что этот разговор окончен. Мне здесь больше делать нечего. Мне здесь нет места...

...КАК И В ЕЕ ЖИЗНИ...

      ‒ Я должен идти, ‒ вежливо кивнув головой в знак прощания, я выпрямился в осанке, готовясь раз и навсегда покинуть человека, при виде которого все системы выходят из строя. Мне отчаянно хотелось остаться, но… я и так уже успел наворотить дел. ‒ Прости еще раз, что потревожил так поздно.       Уже сделав несколько шагов в сторону выхода, вдруг остановился, ощущая ее взгляд на своей спине. На деле причиной ступора стал ее голос, явно насыщенный волнением и желанием чего-то большего, чем просто прощание.       ‒ Ричард.       Застыв и с несколько секунд потуплено смотря на дверь, что отделяла меня от усилившегося дождя, я медленно обернулся к ней через плечо. Увиденное заставило меня окончательно потеряться в противоречивости человеческой психологии. Да, Коннор. Ты прав. Я не знаю людей и, пожалуй, никогда не смогу узнать.       Вновь развернувшись и присев на стол, девушка держала вытянутую руку на уровне груди, как бы предлагая коснуться. В попытке выискать подвох, я испуганно посмотрел в ее искрящиеся глаза, но ничего кроме тепла и разрешения в них не нашел.       ‒ Меня не будет очень долго, ‒ намекая на скорый отъезд, с мягкой улыбкой практически шепотом произнесла Даниэль, чуть склонив голову на бок.       ‒ Ты позволишь? Почему?       ‒ Не знаю… ‒ женские плечи вздернулись вверх, рука от этого чуть опустилась вниз. ‒ Наверное, по той же причине, что ты хранишь у себя мое фото.       Я был испуган. Растерян. Пристыжен. Понимал, что это фото до сих пор рядом, прижимается к груди, и ее хитрый, но добрый взгляд ясно дает понять – она в курсе. Теперь, анализируя тот вечер, я понимаю, что шум за спиной был не просто шумом. Она видела то, что я делал, видела, как судорожно я стащил фотографию из рамки и так же судорожно, но бережно свернул его пополам, спрятав в пиджак. Быть может, в тот дождливый вечер у ее машины сразу же поняла, что перед ней стоит не Коннор. И я уверен, что она старалась отогнать возможные предположения на дальний план, не желая принимать очевидное.       Не веря в происходящее, я какое-то время не мог даже сдвинуться с места. Продолжал смотреть на протянутую ладонь, смотрящую в потолок, раскрыв тонкие, женские пальцы. Первые шаги делал в нерешительности, словно настороженная жертва меж деревьев в окружении затаившихся хищников.       Касаться ее пальцев было больше, чем волнительно. Трепетно. Страшно. Изумленно. Вложив свою руку в ее ладонь под теплую улыбку и взгляд сверкающих глаз, я позволил себе на несколько секунд вновь замереть, ощущая, как женские пальцы ободряюще сжимают мою кисть. По сравнению с моей ладонью она смотрелась так хрупко и тонко… упоительно невинно.       Стоило лишь ощутить это тепло, как я и впрямь обезумел. Там, в допросной оно было другим, и причина тому – взаимность, с которой Даниэль позволяет блуждать моим пальцам по ладони, сжимать и разжимать ее кожу, наполняя меня чем-то безумным, едва уловимым, но таким тянущим. Взглянув ей в глаза и находя в них только свет, медленно, словно боясь спугнуть момент, поднял ее руку к себе. Теплая ладонь опустилась на щеку, вынудив систему отключить имитацию дыхания. Я дал себе всего несколько секунд расслабления, перестав бороться с безумством изменившихся программ… всего несколько секунд, которые превратились в вечность, окончательно сводя меня с ума.       Я потерял контроль. С шумным вздохом, словно пьяный, опустился на колени и прижался к ее ногам, заключив их в объятия. Женская кожа покрывалась мурашками то ли от моего напора, то ли от влажных следов, которые я оставлял на ее ногах, но я не обращал внимания на это, потерявшись в биении ее участившегося сердца. Все прижимался сильнее в страхе, что она растворится, как туман.       ‒ Ты всегда была слишком доброй. Так остро контрастируешь на фоне других. На фоне меня…       Не знаю, зачем я это говорил, но голос мой был тихим, хриплым. Стоял на коленях, зажмурив глаза и стискивая тонкие ноги все сильнее, мне снова было плевать, боится ли она меня или нет. Я погряз в этом эгоистичном водовороте чувств, сменяющих друг друга с невероятной скоростью. И хмурился, каждый раз шумно выдыхая в ответ на неловкие, но уверенные движения женских пальцев между моими прядями. Точно потерянный сын, вернувшийся к ногам своей матери. Не знаю, каково это, но уверен, что именно так и можно описать наше странное, насыщенное интимностью уединение у стола на кухне.       ‒ Я думал, ты отправишь меня за решетку. Но стою на коленях посреди твоего дома и прижимаюсь к тебе. И я не понимаю, почему, ‒ не в силах открыть глаза, уже перестав выдергивать бесчисленные ошибки в системе, проговаривал я каждое слово хрипло и глухо. Я не ожидал ответа, потому, когда прозвучал ее голос, завороженно поднял на нее взгляд.       ‒ Мне понравилось. Хочу ощутить это снова, ‒ туман в ее зеленых глазах окутывал меня со всех сторон, вынуждая отречься от звуков телевизора и шума дождя за окном. Так и смотрел на нее, насыщаясь незнакомым пожаром внутри и едва сдерживая себя в руках, лишь бы не сорваться в безумии. Увы, но она была слишком жестокой. Ее слова разнесли все сдерживающие рамки. ‒ Только в этот раз называть тебя по имени.       В голове прозвучал щелчок. Оповещения разом исчезли, оставив вокруг блеклые синие лайны, блуждающие в пространстве. Я больше не мог себя держать. Кажется, этим я ее напугал.       Система внезапно подала сигнал, заставив имитацию дыхания сорваться на ускоренный темп. Не хочу думать о том, какое звериное желание она увидела в моих ледяных глазах, ведь в который раз я стал эгоистом, резко поднявшись на ноги и, обхватив ее за бедра, бережно, но шумно повалив на стол. Ваза с цветами отозвалась угрожающим звоном, и никто из нас не посмотрел в ее сторону. Только в глаза друг другу, в страхе прервать тягучее уединение.       Я действовал на автомате. Даже не задумывался о внезапном скачке ее пульса, о взлетевшей температуре женского тела. Не заметил того, что в этот раз она не свела ноги вместе, позволив мне устроиться между ними, царапая грубой джинсой тонкую кожу на внутренних сторонах бедер. Даниэль, тяжело дыша и покрываясь румянцем, приподнялась на локтях, словно в желании не упустить ни единого моего движения, с которыми я впопыхах и агрессивно сдирал с себя белый пиджак с черной рубашкой. Все, что осталось на корпусе до пояса – тонкий, деревянный браслет, сжимающий запястье своими звеньями.       Руки действовали на автомате. Наглый, обезумевший от ее чрезмерной близости, я силой, даже не поведя ни одним «мускулом» на лице, разорвал застегнутую на ней рубашку. Многочисленные пуговки отскочили в стороны, усеяв пол и стол, но я не следил за ними. Только отметил, как на звук трещащих ниток дергается тело, как перепугано сорвался стон с ее губ. Ее трясло. Не крупно, но ощутимо. Я не хотел быть причиной возможного страха, хоть и понимал, какой эффект вызываю у столь хрупкого, беззащитного создания своим грозным и властным видом. Но я желал иметь эту власть. Власть над ней. Над ней одной, делая ее своей.       ‒ Я не обижу, ‒ глухо и хрипло проговорил я, скорее моля, чем несмело упрашивая. Обе ладони, оперевшись о стол по обеим сторонам от женского тела, позволили мне приблизиться к ней, вдыхая аромат вишни и еще каких-то цветов. Их бы я идентифицировал, вот только не хотел. Впрочем, отключившаяся система анализа не желала отвечать.       ‒ Я не боюсь, ‒ шепотом произнесла Даниэль, перебегая взором от моих глаз к губам.       Не боялась и продолжала дрожать. Медленно опустилась на стол спиной, туманно глядя в мои глаза. И тяжко дышала, от чего ее обнаженная, изящная грудь быстро вздымалась вверх.       Я изучал ее. Изучал как только мог. Поначалу взглядом, несмело, но блаженно скользя взором по изгибам от бьющейся в такт сердцу венке на шее к выпирающим ключицам под светлой кожей. По маленьким родинкам на груди к плоскому животу, вниз, к кружевному белью. Не мог дотронуться, опорочив этот прекрасный, невинный вид, хоть и безумно хотелось прижаться собственным оголенным торсом, насыщаясь ее теплом. Но я ждал ее разрешения. Хоть намека, хоть какого-то ответного действия, чтобы усмирить свою совесть. Каково же было мое восхищение, когда она дала мне ответ, уже сама витая в облаках от хозяйского лицезрения моего оголенного вида.       ‒ Поцелуй меня…       Я больше не ждал. Достаточно было услышать этот хриплый, нехарактерный ей тон, как нерешительно опустился вниз, застыв в сантиметре от тонких губ. Знал, что всего один такой контакт сведет меня с ума окончательно, разрушив все рамки. Боялся, что стану безумцем, одержимым человеческим теплом, ее теплом. Но все же на свой страх и риск сократил расстояние, лишь слегка коснувшись ее в мягком поцелуе.       Границ больше не было. Ничего не было. Только мои бережные скользящие движения по женскому, горячему телу, с течением времени перерастающие в наглое, агрессивное изучение всего, до чего могли дотянуться руки. С каждым прикосновением я буквально видел перед собой красные, предупреждающие о перегрузке оповещения, но всем своим вниманием был сосредоточен на ее реакциях. Поцелуи становились то нежными и трепетными, то грубыми и требовательными, но она отвечала на каждый. Покрывалась мурашками от моих движений по возбужденным соскам, шумно выдыхала мне в губы, выгибаясь в спине и прижимаясь всем телом. Не ожидал от нее того рвения, что проснулось в глазах, в которых тепло сменилось на животное желание. И когда женские руки, до этого сжимающие мою спину, дорвались до металлической бляшки ремня – потерял себя в ворохе эмоций и чувств внутри, помогая ей избавить меня от джинс.       Я боялся к ней прикоснуться, но безумно желал ощутить ее тепло.       Считал нелепой и глупой, но гордился с первого дня.       Старался не вмешиваться в ее жизнь. Ревновал к каждому, кто к ней подойдет.       Я ненавидел ее. Я безумно ее любил.       Мы разбили вазу. Ее осколки разлетелись по паркету, дополнив оставленные мной капли дождя лужицами воды. Цветы разлетелись по полу, но никто из нас не обращал на это внимания. Оба отдавались ощущениям, пребывая в трансе из стонов, движений и скрипа стола под нашими телами. Я не получал удовольствие от секса, в конце концов, оно мне было недоступно, но получал удовольствие от ее пьянящей близости. От болезненно дурманящего запаха дикой вишни, от жара и влаги ее тела, от закатывающихся в блаженстве глаз, от губ, открывающихся в хриплых стонах. От голоса, что вторил мое имя, переходя с тихого шепота на крик... и мне нравилось осознавать, что ни Коннор, ни Гэвин Рид не были так близки с ней.       От каждого прикосновения ее рук тело под бионической кожей коротило. Она прижимала меня к себе, как самое дорогое в своей жизни, и я искренне верил в это, сжимая ее хрупкий силуэт и поглощая ее жар всем своим нутром. Жадно запускал пальцы в волосы, придавливал ее к столу без страха навредить. Вслушивался в пульс и покрывал мокрую кожу поцелуями, от перегрузки жмуря глаза. Мне нравилось видеть, как изгибается ее спина, как подаются навстречу бедра, как ноги притягивают меня к себе за поясницу в желании ощутить меня еще глубже. Все приводило меня в восторг. И пусть ее поцелуи не оставляли на мне красные следы, я жадно ловил каждый, боясь оторваться от Даниэль хоть на сантиметр.       Помню, как переместились в постель, но не помню, как продолжали отдаваться друг другу под шум дождя по окну. Она просила остановиться, изнывала от усталости и бессилия, но я вынуждал ее отвечать раз за разом. Да, я не умею пользоваться психологией человека, но знаю абсолютно все его строение, включая эрогенные зоны. Кажется, мучал ее до утра. Касался и наслаждался каждым сантиметром кожи, впитывая как можно больше тепла. Я был счастлив. По-своему.       Диктор оказался не прав: тучи разошлись к утру, когда рассветные лучи усеяли ее уснувшее лицо среди вороха одеяла и подушек. Но даже тогда не переставал до нее дотрагиваться, мягко блуждая по изгибам талии и убирая налипшие пряди волос с шеи. Был ли я счастлив, когда Коннор оказался прав, несколько недель назад поздравив меня за работу, за которую капитан и впрямь решил отправить меня на стажировку? Был ли я счастлив, когда узнал, что стажировка будет проходить в Иллинойсе, вместе с ней?       Да. Был.       Я же был счастлив, держа улыбающуюся Даниэль за руку, покидая ее дом, за которым обещал присмотреть Коннор. В котором на столе остался лежать деревянный браслет. Больше он мне не понадобится. Больше мне не придется воображать прикосновения самого главного и самого первого человека в моей жизни. Потому что она всегда будет со мной. Потому что я всегда буду рядом с ней.