Гавань моей любви (Your light will terrify the dark)

Беда пришла откуда не ждали. В одно дождливое ноябрьское утро, когда Гермиона, Джеймс, Сириус, Римус и Питер сидели за завтраком, они увидели идущую к ним профессора МакГонагалл с чрезвычайно озабоченным выражением лица. Когда она подошла прямо к ними, ребята напряглись. Меж тем, Гермиона положила руку на плечо Римуса и произнесла: – Мистер Люпин, пройдите пожалуйста вместе со мной в кабинет. Недоуменно переглянувшись с друзьями, Римус встал. Остальные попытались было встать вслед за ним, однако профессор остановила их: – Вы пока останьтесь. — сказала она и, уже, мягче, вновь обратилась к Римусу. — Пойдем, мой мальчик. – Она никогда и никому так не говорила! — сразу же горячо прошептал Сириус. — Точно что-то случилось. – Пошли за ними, — они втроем, как и всегда, поняли друг друга без слов. – Вы идите... — пискнул Питер, — А я пока тут останусь. Подозрительно взглянув на друга, ребята побежали вслед за МакГонагалл и Римусом. Сквозь толстую дверь кабинета было не слышно ровным счетом ничего, и ребята, не решившись постучать и тем самым им помешать, принялись ждать снаружи. Однако ждать им пришлось недолго. Должно быть, профессор МакГонагалл услышала своим чутким ухом перешептывания за дверью, а может быть, знала о самоотверженной дружбе Мародеров, но уже через несколько минут она отворила дверь кабинета и, посмотрев прямо на них, молча кивнула. Они вошли в класс. На одном из стульев сидел, закрыв лицо руками, Римус. Он не плакал, он вообще не двигался, но друзья сразу заметили, что он как будто стал меньше. Случилось что-то страшное, непоправимое. Гермиона первая бросилась к лучшему другу. Сириус и Джеймс бросились сразу за ней. Гермиона встала перед Римусом на колени и, отведя его руки от лица и крепко сжав их, заглянула в его глаза. И ужаснулась. Они ровным счетом ничего не выражали. Как будто вся жизнь из них исчезла. Сириус стоял на коленях рядом с Гермионой, а Джеймс встал сзади, положив руку ему на плечо. – Римус... — тоненьким голосом произнесла Гермиона, хотя и так догадывалась о том, что он сейчас скажет, — Что случилось? Некоторое время он не реагировал. Затем все его тело сотряслось от беззвучного рыдания и он ответил: – Мои... родители. Они погибли. — и он указал на черный конверт рядом с ним, который никто из них поначалу не заметил. Гермиона тихо вздохнула, прикрыв глаза. Она ожидала такой ответ, и все же, когда он прозвучал, в ней словно что-то перевернулось. Он увидела, как побледнел и тихо выругался Сириус и как еще крепче сжал плечо друга Джеймс. Что сказать в такой ситуации? Ничего тут не скажешь. Гермиона понимала, что сейчас все, что от них требуется — это дать понять Рему, что он не один, что они рядом с ним. Поэтому Гермиона, крепче сжав руки Римуса, все еще находившиеся в ее ладонях, потянулась к нему и обняла — так крепко, насколько хватило ее сил. Римус уткнулся ей в плечо, и его тело снова сотрясли судорожные рыдания. Джеймс и Сириус присоединились к объятию, прижавшись головами к голове друга. Они просидели так очень долго, пока Римус наконец немного не успокоился... ... Стоя в дверях, за этой сценой с тоской и нежностью наблюдала Минерва МакГонагалл. Она никогда в своей жизни не видела столь трогательную и верную дружбу, какая была у этих четверых. Сейчас, когда они сидели перед Римусом, крепко его обняв и без слов давая ему почувствовать свою поддержку, они были как никогда уязвимы и как никогда сильны. Минерва вздохнула. Что ждет в будущем эти благородные, любящие сердца? Как много боли и горя им еще предстоит пережить? Если бы профессор МакГонагалл могла перенестись в будущее и узнать их судьбу, чтобы суметь предостеречь их от опасности, она не задумываясь сделала бы это. Но, увы, это было невозможно, и все, что ей оставалось — это приложить все усилия, чтобы защитить их в настоящем.

***

На Рождество Римус приехал к Поттерам. Друзья просто не позволили ему вернуться в пустой холодный дом, где все напоминало бы о родителях. Рождество было невеселым. Родители Джеймса были чем-то озабочены, очевидно, во внешнем мире все было плачевно. Школьников не посвящали во «взрослые дела», однако они прекрасно понимали, что детство закончилось. Всего через полтора года им предстоит выйти во взрослую жизнь, полную опасностей, битв и, как бы это ни было страшно, смертей. Они уже с ними столкнулись. А уже скоро их будет еще больше — они это прекрасно понимали. По возвращении в Хогвартс Мародеры и Гермиона условились сами тренироваться — изучать боевую магию. Каждую неделю они встречались в Выручай-комнате, устраивая настоящие дуэли, разучивая новые заклинания, которые Гермиона и Римус находили в книгах, отрабатывая их до идеального состояния. Так прошел второй семестр шестого курса. Мальчики даже на время позабыли о шалостях и ночных вылазках — так тоскливо было у всех на душе и так они были заняты подготовкой ко взрослой жизни. Впрочем, Джеймс все же успевал в перерывах доводить Лили Эванс, каждую неделю упорно приглашая ее в Хогсмид и на весь Хогвартс отвешивая ей комплименты — один вычурнее и изобретательнее другого. Однако, на все его старания Эванс только лишь краснела так, что цвет ее лица становился похож на цвет ее темно-рыжих волос, жестко осаждала поклонника и уходила прочь, оставляя несчастного Джеймса с поникшим и встревоженным видом. Гермионе и Сириусу нечасто удавалось побыть наедине. Они пытались ухватиться за каждый миг спокойствия и тишины, будь то гостиная Гриффиндора или пустой коридор Хогвартса. Все чаще их можно было заметить целующимися в пустых нишах в коридорах — просто потому, что сходить на полноценное свидание у них просто не было времени и сил. Они все старались ни на шаг не отходить от Римуса, который еще не до конца оправился от смерти родителей — с того ужасного дня они ни разу не видели на его измученном, испещренном шрамами лице искреннюю улыбку. Конечно, иногда он пытался выдавливать ее, чтобы не расстраивать друзей, — но они прекрасно понимали, что Римус лишь притворяется. Усугубляли все его мучения регулярные полнолуния — каждый месяц он испытывал невыносимую боль — даже несмотря на то, что друзья каждый месяц были рядом. И сейчас он намного дольше отходил от трансформации — мог лежать в больничном крыле два, а то и три дня, а потом еще больше недели ходить бледным и осунувшимся. Гермиона не знала, как помочь ему. Лекарства от ликантропии не существовало. И ей оставалось лишь печально смотреть на страдающего лучшего друга, и поддерживать его только на словах.