Упрямая.

             — Обращай внимание на ноги противника, они задают направление, — голос Василисы Васильевны резал как острый и точный клинок.       Воздух вокруг был колючей проволокой, въедающейся в кожу. Кончики пальцев нещадно ныли, впрочем, как и всё тело — каждая мышца горела огнем переутомления. Василиса Васильевна никогда не жалела для учеников практики, веря, что настоящая сила рождается только на грани возможного.       — Варвара, смотри на противника, а не себе на руки!       Земля под ногами шипела и жгла ступни, а магия левитации, как назло, всё ещё оставалась неуловимой, своевольной стихией. Оставалось только быстро перемещаться по раскалённому грунту, но предел был близок — в горле стоял ком, а ноги подкашивались.       — Василиса… Васильевна… я… не могу…       И в тот же миг к обожжённым подошвам прижалась тонкая, спасительная корочка льда. Лопнувшая кожа на пальцах приятно заныла от холода, и Варя чуть не расплакалась от облегчения.       Василиса Васильевна опустилась рядом в своих идеально отглаженных брюках и безупречном пиджаке прямо на недавно раскалённую землю, будто это была мягкая скамья в парке. Она была восхитительна и неуязвима.       Варя недовольно надула щёки. Руки и ноги покрылись сеткой кровавых ссадин, коса распалась на пучок растрёпанных прядей, от неё несло гарью и потом, а форма была испачкана так, будто её волокли по угольной шахте. Она походила на грязного поросёнка, а Василиса Васильевна сидела рядом — элегантная, безупречная, будто сошедшая с обложки журнала. Варя даже подумать не могла, чтобы дотронуться до её одежды.       — Постарайся в следующий раз выучить заклинание вихря. Оно поможет тебе защищать тыл, — сказала наставница, и в её голосе прозвучала твёрдая уверенность, не оставляющая места для сомнений.       Варя сглотнула ком в горле, подавив желание расплакаться. Она лишь молча кивнула, сжимая кулаки. Она знала — выучит это заклинание вихря. И овладеет левитацией. Будет тайком тренироваться, чтобы в следующий раз Вась-Вась смотрела на неё с гордостью.       Василиса Васильевна заметила слёзные дорожки на запылённых щеках ученицы и красные волдыри на её коже. Сердце сжалось — она вновь перестаралась, требуя от девочки невозможного. Но по-другому не умела — только так можно было подготовить к жестокому миру.       — Знаешь, для десятилетней — довольно хороший уровень, Варя, — произнесла она, и голос впервые за день смягчился. — Честно говоря, я в восторге.       Глаза Вари засияли, а в их глубине заплясали искорки — смесь гордости и безграничного обожания к учительнице. В ответ строгие черты лица Василисы Васильевны смягчились, в уголках губ дрогнула тёплая, почти незаметная улыбка.       — Значит, я смогу пойти на войну?       В этот момент хрупкая радость в душе Василисы Васильевны разбилась вдребезги, осколки вонзились в сердце. Реальность вернулась тяжёлым грузом.       — Нет, ты ещё слаба, — прозвучало холодно и безвозвратно.       Женщина поднялась с земли, отряхнув брюки механическим жестом. Её глаза снова стали стеклянными и недосягаемыми. В душе скребло от боли — от необходимости ломать детские мечты, от сознания того, какая судьба ждёт этих детей.       — Сейчас я перемещу тебя в медпункт. Следующее занятие ровно через неделю, на этом же месте, в это же время, — бросила она, не оборачиваясь.       Раздался сухой щелчок пальцев, и Варя исчезла. А Василиса Васильевна, не сбавляя шага, направилась в кабинет — прятаться от разочарованных детских глаз за кипами бездушных бумаг.

***

      — Как прошёл урок боевого мага? — Кощей произнёс фразу ровным, лишённым эмоций тоном, но его пальцы сжимали рукоять посоха до побеления костяшек.       Карабас-Барабас, до этого молча наблюдавший за беседой, наклонился вперёд, всем существом выражая живейший интерес. Сидящая рядом Баба Яга недовольно косит глаза на Василису, её морщинистое лицо искажает гримаса неприятия. Ядвиге Петровне, даже с её-то вековым опытом тёмных дел, метод воспитания Василисы всегда казался чрезмерно жестоким.       — Она хочет быстрее отправиться на войну, — голос Василисы был пустым, будто выветренным. Глаза оставались теми же — стеклянными и холодными, но в глубине уже клубилась буря. Ещё мгновение — и ледяная оболочка могла треснуть, выпустив наружу истинную, опаляющую сущность.       — Похвальное желание, — голос Карабаса прозвучал с неприкрытой, почти задорной живостью. От этого глаза Яги и Кощея синхронно зло щурятся. Василиса Васильевна не выдерживает.       — Похвально? ПОХВАЛЬНО? — крик был подобен хлопку грома в замкнутом пространстве.       На кончиках пальцев вспыхнули и заплясали изумрудные искры магии. А глаза загорелись ярко-зелёным пламенем, светясь в полумраке комнаты зловещим фосфоресцирующим светом. Казалось, она готова в эту же секунду сжечь дотла всё поселение вместе с беженцами и магами.       — Василиса, прекрати немедленно! — властно оборвала Яга, вставая. Её тень, искажённая светом, гигантской птицей легла на стену. — Не тебе решать судьбу девчонки!       Василиса молча, тяжело дыша, смотрела на Ягу. Магия понемногу угасала на пальцах, а свет в глазах мерк, сменяясь привычной усталостью. Яга была права: не ей решать их судьбу. За них всех уже давным-давно всё решили. С тех самых пор, когда началась эта чёртова война между магами, обрекшая их на существование в подпольных убежищах.       Всего поселений-убежищ было семь. Четыре — для обычных людей, лишённых магии, под защитой пары сильных магов, способных в случае опасности либо дать отпор, либо мгновенно эвакуировать всех. Ещё одно, прозванное «поселением ищеек», было окутано тайной — его местонахождение знал лишь узкий круг лиц. Его обитатели занимались поиском выживших и раненых в опустошённых землях. И были два последних. Василиса с ненавистью называла их «поселениями-смертников». Там жили одни воины, чья жизнь состояла из бесконечных битв и сражений. Когда-то и она сама принадлежала к одному из них.       Однажды в бою её левую руку почти оторвало взрывным заклинанием. Шрам, скрытый под рукавом пиджака, и по сей день ныл при смене погоды. Из-за этой травмы она потеряла 40% своей боевой мощи. Врачи вынесли вердикт: «Непригодна для боя». Ей было всего 23, когда её имя вычеркнули из списков магов первой категории, унизительно переведя в третью. Она должна была быть смертником. Она бы и погибла на поле боя, если бы не связи среди высокопоставленных лиц. Тогда ей предоставили выбор: стать «ищейкой» или уйти в «мирное» поселение. Поняв, что за годы войны она нахваталась увечий — как моральных, так и физических, — она выбрала мир.       Она помнила, как шла по улице в поисках нового дома, а люди смотрели на неё — кто с недоумением, кто с ненавистью, кто с подобострастным восхищением. Тогда она ещё не знала уюта повседневной одежды, так что Василиса шла в поселение со шлемом в руках, в израненных, пропитанных потом и кровью латах и тяжёлых сапогах. Бывшая воительница шла, отчаянно пытаясь держать голову высоко. Но вскоре её образ сменился кардинально. Вместо лат — элегантные кофты и пиджаки с длинным рукавом, скрывающим шрамы. Вместо сапог — лёгкие туфли на каблуке. И она была счастлива. Счастлива возможности ощущать простые, маленькие радости жизни, которые раньше, по званию воина, были для неё непозволительной роскошью.       Она устроилась в школу, чтобы обучать детей истории боевых искусств. Её коллегой уже тогда была Ядвига Петровна, один из лидеров поселения и учитель истории. Так бы и продолжалась тихая, мирная жизнь, пока однажды после уроков она не решила прогуляться в лесной зоне. Стоял конец осени, кое-где уже лежал рыхлый снег, отчего воздух был чист, звонок и пуст. Наткнуться на кого-либо в такой час она не должна была. По крайней мере, она так думала, заходя под сень обнажённых, скрипящих от ветра ветвей.

***

      — Снежка! Не дёргайся! — раздался тоненький, но настойчивый голосок.       Две маленькие девочки лет восьми азартно перекрикивались друг с другом. Сначала Василиса подумала, что они играют в снежки, но, приглядевшись, замерла в изумлении. Они колдовали. Каждый ребёнок, проявивший магические способности, подлежал обязательной отправке в военные убежища с семи лет. Но здесь, на опушке, стояли две совершенно незнакомые девочки. Одна, русая и крепкая, с помощью магии лепила идеальные снежки, а вторая, белокурая и хрупкая, с сосредоточенным видом запускала их в дерево, оставляя на коре причудливые ледяные узоры.       — Что вы здесь делаете? — тихо спросила Василиса, выходя из-за ствола.       Девочки в ужасе замерли. Та, что постарше, в потрёпанной розовой куртке, мгновенно бросилась вперёд, заслоняя собой младшую.       «Защищает», — с невольной улыбкой отметила про себя Василиса. Вторая девочка, вся в синем и голубом, пугливо сглотнула, но за спиной подруги её руки уже лепили новый снежок, готовясь запустить его в незнакомку.       «Довольно смело», — мысленно похвалила она. По всем правилам, Вась-Вась следовало накричать на них и немедленно отправить с докладом в комендатуру. Но вместо этого она мягким движением руки, едва заметным жестом, призвала магию. Воздух задрожал, и из пушистого снега у её ног начал расти снеговик — не просто три кома, а фигурка с угольками-глазами, веточкой-улыбкой и даже маленьким шарфиком из инея.       Восторженный вздох двух пар легких пронзил морозный воздух. Пока девочки с восхищением разглядывали волшебную фигурку, Василиса бесшумно растворилась в зимнем лесу, решив, что пора проверить стопку контрольных в своём кабинете.       Где-то через неделю, возвращаясь с рынка с тяжёлой сумкой, Василиса почувствовала, как на её штанинах повисли два неожиданных груза. Оглянувшись, она увидела тех самых девчонок, вцепившихся в ткань так, будто от этого зависела жизнь.       — Обучите нас! — выпалила та, что в розовой куртке.       Василиса не должна была этого делать. Это было против правил, против системы, против всего, во что она теперь верила. На языке вертелись колкие слова о том, что настоящим учителем станет поле боя. Но вместо этого она молча посмотрела в их глаза — полные решимости и в то же время детской незащищённости.       — Вас же Василиса Васильевна зовут? — не унималась девочка. — А меня Варя, а это моя подруга Снежка. Научите нас колдовать! Пожалуйста!       Василиса наблюдала за этим спектаклем, чувствуя, как в душе борются долг и что-то другое, давно забытое. Она уже собралась щелчком пальцев освободить брюки и уйти, но тут тихий, почти шёпот Снежки остановил:       — Пожалуйста...       Обернувшись, Василиса внимательно всмотрелась в их лица и увидела то, чего у детей быть не должно: бездонное отчаяние, притихшую боль, гнетущее одиночество и тоску. Они были сиротами. В поселении и так было много таких, но детей-магов среди них... быть не должно. По крайней мере, официально.       Глубокий вздох вырвался из груди, превратившись в белое облачко на морозном воздухе.       — Я согласна вас учить, — наконец произнесла она, и в её голосе прозвучала несвойственная мягкость. — Но при одном условии: вы будете меня слушаться. Всегда и во всём. Без возражений.

***

      Василиса с силой трёт ладонью лоб, словно пытаясь стереть навязчивую мысль. Кожа под пальцами краснеет, но напряжение не уходит — оно гложет изнутри, оставляя на душе горький привкус вины.       Ядвига Петровна, наблюдая за её метаниями, с тихим вздохом достаёт из хрустальной вазы на столе конфету в яркой обёртке и метким движением подбрасывает её так, что она приземляется прямо поверх разбросанных отчётов. На столе у Яги всегда стоят эти вазы, доверху наполненные сладостями. Может, для забегающих на переменках детей. А может — для таких вот измотанных, отчаянных взрослых, в чьих глазах читается усталость от непосильных решений. Точного ответа никто не знал, да и спрашивать не решался.       «Уже тогда, в тот день в лесу, надо было твёрдо отказаться, — проносится в голове у Василисы. — Не поддаваться на их умоляющие взгляды, не вестись на эту детскую надежду». Ведь что она делает? Не учит их жить в мире. Не показывает, как выращивать цветы или находить радость в мелочах. Нет. Она лепит из них боевые единицы — учит чувствовать слабые места противника, рассчитывать удар, беречь силы для долгой схватки. Она готовит их к войне, снова и снова, изо дня в день.       И Яга, как всегда, права. Не ей, Василисе, с её израненной душой и шрамами, что скрыты под рукавами пиджаков, решать судьбы этих детей. Всё уже предопределено. Система, война, жестокие правила этого мира — всё уже расставило их по местам задолго до того, как они сделали свой первый снежок с помощью магии. И от этой мысли становится особенно горько.

***

      В медпункте Варя ревёт и кричит в подушку, стараясь заглушить собственные рыдания. Кажется, болит всё — даже ресницы и волосы. Каждое движение отзывается огненной волной по всему телу. Медсестра, меняющая повязки, говорила что-то про расширение магических каналов — чем больше тратишь сил, тем шире они становятся, чтобы вместить растущую мощь. Но Варю мало волнует эта физическая боль. Да, она жжёт и выматывает, но её можно перетерпеть — в конце концов, эта боль говорит о силе, которая зреет внутри.       Гораздо больнее от слов Василисы Васильевны: «Ты ещё слаба». Они звучат в голове снова и снова, как приговор. И ведь это правда — самая горькая и неприкрытая. От этой правды становится противно самой себе, хочется исчезнуть или провалиться сквозь землю.       Но её маленький мир не оставляет её в одиночестве. Снежка, такая же сирота, как и она, каждый день пробирается в палату, принося заветные сладости, спрятанные под курткой, и потрёпанные игрушки — всё, что у неё есть ценного. А Маша, недавно появившаяся в их поселении, приносит цветы. Даже когда за окном лютует зима и всё покрыто снегом, она находит способ взрастить у подоконника хрупкие подснежники и веточки вербы, лишь бы Варя не грустила.       И от этой заботы Варе становится неловко и стыдно. Вместо того чтобы заниматься своими делами и учиться магии, девочки бегут к ней, таща самое дорогое: Снежка — последнюю конфету, Маша — тепло живого цветка, а Василиса Васильевна — тяжёлые фолианты с заклинаниями и редкие в это время года фрукты.       Как-то раз, оставшись одна, Варя смотрит на огромный фиолетовый синяк, расцветший на коленке, а затем поднимает глаза на зеркало перед койкой. В отражении — исхудавшее лицо с лихорадочным румянцем, но в глазах горит огонь. Не просто решимость — ярость. Ярость против войны, против слабости, против несправедливости.       Она сжимает край одеяла и шепчет сквозь стиснутые зубы:       — Я смогу. Вырасту. Стану сильнее всех. И покончу с этой чёртовой войной.       И в этот миг по руке пробегает едва заметная золотистая искра — неконтролируемый выброс магии, рождённый от обещания самой себе. Боль отступает, уступая место жгучему, почти болезненному желанию двигаться вперёд.

***

      — Неплохо, Морок. Ещё немного, и будем отправлять тебя на одиночные миссии в поселения, — старший инструктор хлопнул Влада по плечу, оставив на потной майке влажный отпечаток ладони.       Влад молча вытер кровь с разбитой губы и злобно рыкнул на зазевавшегося подчинённого, который должен был принести полотенце. Парень шарахнулся в сторону, споткнувшись о ящик с амуницией. В двенадцать лет Влад уже был лучшим среди подростков-рекрутов. Его тело покрывали шрамы, которых хватило бы на двоих взрослых бойцов.       Его называли высокомерным и напыщенным, но за спиной, скрепя сердце, признавали: одарённый. Его магия — умение менять облик — считалась бесполезной в открытом бою, но идеально подходила для шпионажа и диверсий. Другие источники магии были недоступны. Он не управлял стихиями, не метал молнии, не призывал пламя. Должен был быть слабым. Но он оказался сильнее многих. Одной лишь магией образа, дарованной ему тёмными чарами, Влад достиг невероятного. В двенадцать лет он уже входил в элитный отряд воинов. Его когти не раз разрывали в клочья белых фей и магов. Он привык к виду крови и хрусту костей — это стало частью его жизни, как дыхание. Ещё семилетним пацаном его бросили в самое пекло — в надежде, что слабое звено самоустранится. Но он выжил. Тогда его отправили снова. И снова. Когда он в пятый раз вернулся живым, покрытым грязью и кровью, но с трофеями, командиры наконец разглядели в нём потенциал. Теперь двенадцатилетний мальчишка с пустыми глазами стоял в одном строю с лучшими.

***

      Лагерь тёмных был скопищем грязных палаток, вонючих бараков и вечной грязи под ногами. Мило, если не знать, что каждую ночь здесь кто-то исчезал. Сверстники и подростки постарше точили ножи, мечтая перерезать глотку выскочке. У Влада не было друзей. Он пытался — слабые, наивные попытки найти боевых товарищей. Но успех, благосклонность командиров и звериная хватка отпугивали всех. «Любимчик», — шипели за спиной. «Подхалим», — раздавалось из каждого угла. «Просто повезло», — слышал он во время очередного напыщенного поздравления.       Влад бы ушёл. Но в мире, расколотом войной на две враждующие стороны, двенадцатилетнему парнишке, пусть и одарённому, деваться было некуда. И он оставался. Потому что белых он ненавидел ещё больше.

***

      Когда-то его нашли младенцем в разграбленном поселении «добрых». Один, в люльке, в холодном приюте. Во время панической эвакуации про него просто забыли. Спасая свои шкуры, белые и пушистые оставили ребёнка умирать. Влад был не единственным найдёнышем — тогда подобрали пятерых таких же оборвышей. Тёмные решили оставить их в качестве расходного боевого материала. Возможно, они могли бы сдружиться, но трое погибли в первой же стычке с феями, четвёртый слёг от лихорадки. Влад остался один. Без рода, без семьи, без прошлого.       Но его это устраивало. Главное — у него был он сам. И когда эта война закончится, а победа будет за тёмными — в этом он не сомневался, — он наконец заживёт для себя. А до тех пор он с наслаждением будет рвать на куски этих белолицых фей, которые когда-то оставили его умирать в одиночестве.