Север|North

Звонкий стук каблучков на его сапогах наполнял эхом безлюдные коридоры дворца, словно удары маленьких барабанов. Сокджин бежал по знакомым, ветвистым лабиринтам, не разбирая дороги. Ноги сами несли его подальше от пиршества, подальше от музыки, танцев, смеха и вида обгладывающих мясо до кости северян. Принц знал, что ему не скрыться от судьбы. Не спрятаться. Но желание это было в нём столь велико, что хотя бы на одно мгновение омеге хотелось очутиться в безопасности и небытие. Он уверял себя, что смирился. Что это не сломает его. Но стоило только увидеть дикарей с белой земли в золотых залах дворца – вся его напущенная смелость трескалась на куски. Неужели всё это и, правда, происходит с ним? В юной душе Королевского сына царил беспорядок, отчаяние и хаос. И ни с кем не мог он им поделиться. Сокджину казалось, что ни один человек на свете не сможет понять его чувств. Даже папенька, что всего несколько часов назад утешал его в своих объятиях, не мог. Ведь это не ему предстояло стать узником северного Князя. Не ему суждено было сгинуть в снегах. — Сокджин! Окликнул его знакомый голос. Резко остановившись, омега обернулся, находя у лестницы взъерошенного из-за быстрого бега молодого Эрби. Заметив, что старший брат остановился, Минсок облегченно выдохнул, выравнивая сердцебиение. Видимо, наследник престола решил покинуть пир вслед за ним.  — Уже думал – не догоню. Мягко улыбнулся Сокджину брат, подходя всё ближе. Рассматривая его повзрослевшее лицо, омега нахмурился. Чувство долга билось в нём громче собственного бессилия. Какими бы разрывающими души не были его эмоции, но осознание своего предназначения и статуса всё равно было сильней. — Вы оставили гостей, Ваше Высочество? Это может оскорбить Кизиров. То, что сразу двое принцев решили покинуть устроенный для них пир. Молодой альфа громко фыркнул, наглядно показывая своё отношение ко всему происходящему. За лето наследник престола заметно вытянулся и стал шире в плечах. Но для Сокджина он всё еще оставался ребёнком. Младшим братом, которому требовался присмотр не меньше, чем маленькому Джихёну, что только-только собирался учиться держать в руках меч. — Будь моя воля, я бы и вовсе не стал учувствовать в этом спектакле. Я бы не позволил людям Князя даже шагнуть на наши земли, не то чтобы посметь покуситься на тебя. Ни за что не позволил бы этого брака. О чем только думал отец? — Ваше Высочество, не говорите так… — Нет. Прошу, перестань. Тебе ненужно обращаться ко мне так, когда мы одни. От этого тошно. Я перестаю чувствовать себя собой. Все вокруг только и твердят «Ваше Высочество», «Господин наследник», «юный Эрби». Не желаю слышать этого хотя бы от своих братьев! Сокджин шумно вздохнул и, подняв заледеневшие ладони к щекам, вытер лицо — будто бы согнав вуаль скорби. Альфа напротив него всё еще был так трогательно юн и невинен. Как же сильно Сокджину хотелось, чтобы это никогда не менялось. И как же отчаянно он желал, чтобы это поскорее прошло. Потому что иначе его брат не сможет отрастить зубы. Не научится защищаться. Мы растем и крепнем лишь благодаря силе, пережитой нами боли. — Минсок, всё уже решено. Тебе стоит вернуться к гостям. Ни ты, ни я ничего не сможем изменить. — Именно это и злит! Это так чертовски бесит меня, Сокджин! Разве… Разве тебя нет? Ты и, правда, готов выйти замуж за Князя? Бессилие. Вот, что это было. Эмоции, охватившие наследника престола, выглядели как злость. Как раздражение. Но на самом деле это была тоска. Осознание того, что, не смотря на свой высокий статус, он ничего не решал. Его голос слышался другим лишь почти не осязаемым шепотом, даже когда он кричал. Неразборчивое бормотание ребенка. — Но ты ведь готов жениться на лорде Эдере, когда придёт время. Осадил брата омега, и вся спесь Минсока тут же угасла. Альфа взглянул на брата, как на предателя. Словно видел его впервые. Сокджин знал, что эта тема для Эрби болезненна. Неприятна. Но всё равно позволил себе говорить прямо. Ровно так, как Минсок того и просил. — Это другое… Я и Тао друзья! Мы хотя бы знаем друг друга! Поэтому это совсем… — Это тоже самое, Минсок. Ты не любишь его. Вы друзья, но это нелюбовь. Ты женишься, когда вы оба достигните расцвета, потому что так велел сделать совет. И завтра я отправлюсь на Север по той же причине. Потому что это мой долг, как принца. Альфа опустил голову, поджимая губы от обиды. Слова омеги были правдой. А правда колола. Правда сшибала с ног, потому что была истинной. Константой, что не возможно было изменить и исправить. — Тогда какой смысл быть принцем? Зачем этот статус и власть, если мы ничего не решаем? Если я не могу защитить ни тебя, ни себя? Вопрос альфы так и повис в тишине между ними. Ему не требовался ответ, потому что он и так его знал. Сокджин мягко улыбнулся брату, в надежде хотя бы немного смягчить его сердце, но Минсок этого не желал. Он тряхнул головой, отгоняя прочь чувство бессилия. Попытался избавиться от него хотя бы на время. А после снова заговорил: — Отец сказал, что до Севера добираться не меньше месяца. И то, если скакать на быстром жеребце. Это… Это так далеко. — Да. Очень. Сокджин и сам не совсем еще представлял, что за путь его ждёт, но понимал, что расстояние от столицы до границ вечной мерзлоты и, правда, не малое. — Ты ведь будешь писать? Мне, Джихёну и папе? Он ведь позволит тебе нам писать? Правда? Он ведь не сможет тебе запретить? Отчаяние в голосе младшего брата казалось почти осязаемым. Юный Эрби не знал, как рассказать Сокджину о своих чувствах. Как поведать ему о всей той тоске и волнение, что он испытывал по отношению к нему. Потому говорил так, как умел. Спрашивал о столь маленьких, но важных вещах. О весточках с другой стороны земли, что желал получать, лишь бы только знать, что у брата, там, в вечной мерзлоте, еще бьется сердце. — Я не знаю, Минсок. На всё воля Князя. Но очень надеюсь, что да. Не стал врать альфе Сокджин, не желая обещать что-то, что не мог исполнить по своей воле. Омега вдруг подумал о детстве. О том, как на самом деле беззаботны и радостны были его дни когда-то давно. В его сердце всё еще были свежи воспоминания того, как они вместе с младшим братом любили играть в саду, еще не обремененные статусом, долгом и своим предназначением перед народом Западного Королевства. Когда епископ церкви Новых Богов еще не решил, что двум разнополым наследникам не стоит так часто проводить время вдвоем. Перепачканные в траве, земле и пропустившие обед из-за затянувшейся игры, они с Минсоком прыгали по кустам, в надежде поймать самую красивую бабочку. Перед глазами омеги даже сейчас, спустя десяток лет, так четко и ясно стояла широкая, беззубая улыбка среднего брата. А в ушах россыпью колокольчиков звучал его переливчатый смех. — Джихён глупый совсем. Ничего не понимает! Заговорил вдруг альфа, заставляя омегу покинуть омут своей памяти и снова вернуться в реальность. В холодный коридор дворца, стоя к Эрби лицом к лицу на расстоянии всего пары шагов. — Он просил меня уговорить тебя взять его с собой. На Север! Ребёнок! Возмущенно зафырчал Минсок, забавно раздувая ноздри и надувая губы от непонимания и обиды. Сокджин улыбнулся. — Ты тоже ещё ребёнок. Услышав это, будущий Король, кажется, совсем задохнулся от недовольства. — Мне через полгода пятнадцать! Яростно принялся отстаивать свою честь альфа, при этом совершенно по-детски топнув ногой. Наблюдая за этим, омега не смог сдержать хохота. Его смех звенел, как весенний ручей, — легко, заразительно, наполняя холодный каменный коридор дворца теплом и светом. Но это продлилось совсем недолго. Лишь краткий миг. Вскоре его улыбка дрогнула и смех оборвался, уступая место задумчивости и необъяснимой грусти. И когда последняя искра веселья в глазах принца угасла, взгляд омеги вдруг стал серьёзным, почти суровым. Его пухлые губы сжались, и в этой новой для них тишине родилась твёрдая, осознанная решимость. Сокджин сказал: — Пообещай мне, Минсок. Пообещай заботиться о нём и о папе. Наследник престола вздрогнул и замер, словно брат сказал ему что-то ужасное. Ровная линия его бровей надломилась. Альфа сжал руки в кулак. — Не говори так. Ответил он, смотря в медово-карие глаза старшего брата, такие же, как и у него самого. Разве что ресницы у Сокджина были чуть длиннее, да взгляд мягче. Очень похожий на папин. — Как? — Как будто прощаешься! В сердце омеги, вместо еще совсем недавно властвующего там отчаяния, страха и хаоса, вдруг родилась странная, тягучая тишина. Словно весь мир вокруг него замер и тут же побежал, но уже с большей скоростью. В его голове всё в этот момент будто бы прояснилось. Тёмный, тягучий туман рассеялся и открыл ему истину. Всё, что с ним происходит. Всё, через что ему предстоит пройти. Всё это ради него. Ради них. Его еще совсем маленьких и незрелых братьев. И в этой мучительной ясности внутри него родилось новое чувство — тихая, горькая благодарность за каждое мгновение, проведённое вместе с ними, и отчаянное желание удержать в сердце образ тех, кто вот-вот станет для него лишь далеким, сладким воспоминанием. — Но я и правда прощаюсь, Сок-и... Ласково, совсем как в детстве, обратился к Эрби Запада принц Сокджин. Если для мирной и счастливой жизни его братьев ему нужно будет выйти замуж даже за самого дьявола, то он сделает это. Он сделает это тысячу раз. Минсок закрыл лицо ладонями. И до ушей омеги донесся тихий, едва различимый всхлип. Эрби изо всех сил старался сдержать рвущиеся наружу слёзы, ведь он альфа и будущий Король! Но его плечи мелко дрожали, дыхание сбилось, а солоноватая вода всё же потекла по щекам тоненькими дорожками. Сокджин подошёл ближе, протянул руки к страдающему ребёнку и крепко обнял его, прижимая к своей груди. Стало теплее. — Я поеду на Север! Поеду, коли он посмеет тебя обидеть! Буду скакать целый месяц, но заберу тебя обратно домой! Забормотал альфа куда-то ему в плечо. С каждым новым словом всё крепче стискивая старшего брата в своих объятиях. Сокджин тихонечко рассмеялся, касаясь носом его макушки. Ах, и когда только Минсок успел так повзрослеть? Скоро и его уже в росте обгонит. — Не говори глупостей. Ты что, хочешь войны? — Да я сам её и начну! Если он тебя обидит, клянусь, начну! Омега шутливо ударил его по спине ладонью. И заворчал: — Даже не думай об этом! Ты будущий Король и должен думать, и заботиться о народе. — Но как же ты? Кто позаботиться о тебе? Вопрос брата застал принца врасплох. Сокджин не знал, что должен ответить ему на это. Но всё же решил быть смелее, чем он на самом деле был. — Я сам. Я сам могу за себя постоять. И… Больше не говори о Князе плохо. Ты должен уважать его. Ведь скоро он станет мне мужем. Шмыгнув носом, альфа отстранился от брата и уверенно взглянул на него своими заплаканными глазами. Минсок старался выглядеть серьезно и грозно, но покрасневшее от слёз лицо и слипшиеся реснички, этому совсем не способствовали. Омеге хотелось лишь потрепать младшего по щеке, да поцеловать в лоб, в надежде утешить мальчишку, как в детстве. — Не получу от тебя письма — поеду на Север. — Ох, напугал! Сокджин засмеялся. И его глаза тоже неминуемо увлажнились. — Я буду очень сильно по тебе скучать. — Я тоже, Сок-и. Я тоже. Пожалуйста, не ругайся с отцом по пустякам. Помни, он мудрее и старше. Слушайся папу. Помоги Джихёну вырасти хорошим человеком... И плачь, Минсок. Плачь. Кричи, если больно. Не держи чувства под замком. Чтобы кто тебе не говорил и не указывал, как себя вести, не слушай их. Ты такой, какой есть. Впечатлительный. Нежный. И добрый. Не убивай это в себе. Не смей убивать это в себе. Их последнее объятие вышло крепким, почти до боли. Каждый из них пытался вложить в него всё, что не мог сказать словами: и детскую нежность, и королевскую сдержанность, и тоску предстоящей разлуки. Пальцы Сокджина судорожно сжимали ткань дорогих одежд брата, а сердце билось так громко, что, казалось, его стук был слышен не только им двоим, но и всем во дворце. В этом объятии была и прощальная ласка, и молчаливая клятва, и тихая благодарность. Когда они наконец разомкнули руки, на ресницах у обоих дрожали слёзы — последние капли общего детства, которое уходило от них навсегда. И больше никто из них не сказал ни слова. А где-то там, в украшенном для торжественного приёма золотом зале, тоненькие мальчики, будто бы стебельки роз, кружились в танце под звуки скрипки и фортепиано.

──────── • ❆ ❆ ❆ • ────────

Узкие запястья взмывают ввысь, к расписанному фресками потолку. Квадратные носики пуант стучат по паркету в такт создаваемой оркестром музыки. Тонкие кисти премьера очерчивают гибкими движениями наполненный гостями банкетный зал и, кажется, будто не человеческие руки, а белоснежные крылья касаются воздуха. Легкие, почти невесомые движения в пустоте, и вот он уже нежен и трепетен, как первый луч солнца, пробивающийся сквозь утренний туман. Его стан – гибкий стебель лилии, колышущийся в такт малейшему дуновению ветра. В каждом повороте головы, в каждом изгибе спины – печаль и надежда, тоска по свободе и страх перед неизбежным. Квинген подносит хрустальный фужер к губам, отпивая вина. За королевским триклинием их осталось лишь трое. Самый младший наследник, совершенно не увлеченный танцами и искусством, ковыряет серебряной ложечкой шоколадный десерт. Суён переводит взгляд с него на стол, предназначенный для северян и не сдерживает появившейся на губах кривой усмешки. Альфы вечной мерзлоты наблюдают за танцующими омегами не с восторгом, а с неприкрытым ничем вожделением. Скользят глазами по тонким фигурам, раскрывающим коленки в шпагатах и пожирают юных танцоров в своих фантазиях вместе с костями. Прямо, как поданное к их столу мясо. Кордебалет – рой лебедей, с покрытыми длинной прозрачной тканью фаты головами, нисходящими до самых икр, с вышитыми на них белыми звездами, олицетворение чистоты и невинности. Движения омег синхронны и безупречны, словно волны на глади озера, мягко перекатывающиеся под лунным светом. Взмах ног, наклон головы, легкий прыжок – и вот уже кажется, что вдалеке слышится шелест крыльев, чувствуется прохлада речной воды. Лебединое озеро – когда-то любимый балет Сокджина. О хрупкости красоты и трагичности судьбы. Какая ирония. В воспоминаниях Квингена до сих пор стоят искрящиеся восторгом глаза первенца, еще совсем маленького, впервые увидевшего танец тонких, словно колосок, лебедей. Суён смотрит на пустое кресло рядом с собой, в котором еще мгновение назад сидел его старший сын и вздыхает. Снова отпивает вина. Какой это уж по счету бокал? Ему нужно остудить голову. Наказав слугам присматривать за Джихёном, супруг правителя покидает банкетный зал. Королевский сад встречает его приятным, прохладным ветерком. Начало августа в этом году непривычно дождливое и холодное. Будто бы сама природа противиться происходящим событиям. Оплакивает потерю своего юного солнца, сосланного замерзать в вечную мерзлоту. За его спиной раздаются тихие шаги. Квинген бросает взгляд на посмевшего потревожить его покой омегу через плечо и жестом велит страже оставить их наедине. Этот разговор не предназначен для лишних ушей. — Вам понравилось представление? Интересуется Суён, дожидаясь, пока рыжеволосый Кизир поравняется с ним и остановится рядом. Северный омега чуть ниже ростом, выглядит юно, но в его зеленых глазах всё же отчетливо проглядывается зрелость. Кажется, что они одного возраста. Быть может, Квинген лишь на пару лет старше. — Да, Ваше Величество. Я много слышал о Западных танцах, когда был юн. И рад, что смог насладиться ими сегодня. Учтиво отвечает рыжеволосый, накидывая на голову зеленую ткань платка, скрываясь от ветра. — Тем не менее, Вы не досмотрели балет до конца. — Мне показалось, что Вы желали поговорить. Это было правдой. Указав рукой на тропинку меж кустов роз, ведущую вглубь сада, муж Короля предложил: — Пройдетесь со мной? — Почту за честь. Они двинулись вперёд. Северянин с интересом рассматривал стоящие в саду скульптуры, маленькие фонтаны и разнообразие цветущих растений. Квинген наблюдал за Кизиром, грациозно ступая по усыпанным гравием дорожкам, но более не произнес ни слова, пока они, наконец, не достигли низенькой, черной оградки из кованного железа. Прежде чем потревожить покой мертвых, Суён сорвал с куста красную, дикую розу и, толкнув рукой створку изгороди, первым вошёл на тихое кладбище, спрятанное за многовековыми деревьями. Высеченные из белого камня скульптуры украшали надгробные плиты, в память об навсегда ушедших и оставивших эту землю членах Королевской семьи. — Это могила моего папеньки. Дедушки Сокджина. Наконец, разрушил тишину Квинген, остановившись у одной из белоснежных статуй. Юный ангел, укрывающий своими крыльями прямоугольную мраморную плиту, с выбитым на ней именем. Наклонившись, Суён оставил красную розу у босых ног защищающего могилу божьего создания, после чего провел по холодному камню рукой, словно здороваясь. Остановившись у мужа Короля за спиной, рыжеволосый склонил перед могилой голову, в знак памяти и почтения. — Он был принцем Востока. Первенцем прошлого Императора. И, так же, как и я, и мой сын, не имел прав на престол. Сосланный на Запад для того, чтобы выйти замуж. Мой папа надеялся, что однажды Сокджин увидит его родной дом. И все эти годы мы готовили его для того, чтобы он стал Инимом. Но судьба решила иначе. Обернувшись, Суён заглянул в изумрудные глаза Кизира. — Мино, верно? — Да, Ваше Величество. Рыжеволосый омега смело встретился с его взглядом своим. Не отводя и не пряча. Что-то на дне этой зелени сверкало. Искрило. Мино держал спину прямо и совсем не казался скованным или взволнованным. Северный омега нес себя так же, как и говорил — уверенно. Но с почтением. — Не сочтите мои слова грубостью, но вы отличаетесь от своих спутников. Вы воспитаны. И образованы. Все ли омеги на Севере таковы? — Нет, Ваше Величество. Вы правы, я отличаюсь от них. Мой отец северянин, но я родился на Юге. Позволив себе удивиться лишь на долю секунды, Квинген тут же вернул на лицо прежнее спокойствие. — Вот как. Значит, Ваш папа южанин? — Да, Ваше Величество. Он обучил меня грамоте и манерам. Я рос в Амире до десяти зим, но после его смерти отправился на Север, к отцу. Они снова умолкли. Суён поднял голову к небу, любуясь слегка виднеющимися за облаками звездами и серпом луны. В ветвях деревьев щебетали ночные птицы. У кустов мельтешили светлячки.  — На Севере танцуют? Спросил Квинген, получая в ответ на свой вопрос мягкую улыбку Кизира. — Да. Северные танцы не похожи на Ваши, но по-своему красивы. И музыка на белой земле тоже есть. — Это хорошо. Сокджину нравится музыка. Подумав о сыне, Суён не сдержал тихого вздоха. Не замерзнет ли в вечной мерзлоте его нежный, прекрасный цветок? Не погибнет ли от ударов судьбы? — Какой он, Северный Князь? Дав себе несколько секунд подумать, прежде чем ответить, Мино сказал: — Справедливый. Он достойный альфа, Ваше Величество. Вам не о чем тревожиться. Я понимаю Ваше беспокойство… — У Вас есть дети, Мино? Перебил рыжеволосого омегу Квинген, блеснув сталью во взгляде. — Нет, Ваше Величество. Пока нет. Старые Боги еще не миловали мне радость отцовства. — Тогда Вы не сможете меня понять. Следите за языком. Склонив голову в извинении, северянин ответил мужу Короля чуть тише, чем прежде: — Вы правы. Прошу простить меня за столь необдуманные слова. Вновь повернувшись к могиле родителя, Суён нервно потер друг о дружку успевшие заледенеть от ветра ладони. — Сокджин никогда не покидал дом. Разве что иногда отправлялся со мной в летнее поместье в Ласточкином гнезде. Но до него всего лишь несколько дней пути на карете. Мой сын всегда был окружен нянечками, стражей и слугами. А вы просите меня позволить ему отправиться в столь долгую дорогу одному. Без помощи. Без защиты. Я беспокоюсь за жизнь и здоровье своего ребёнка, господин Кизир. — Конечно, Ваше беспокойство оправдано. Но я обещаю помогать принцу и заботится о нём на протяжении всего пути. А северные мужи, прибывшие со мной во дворец, пусть и выглядят грозно, да мало беспокоятся о манерах, отличные воины. И ни за что не позволят будущему супругу нашего Князя погибнуть. Не только потому что на то была дана воля правителя белой земли, но и потому, что юный принц — омега. Северяне не обижают омег и детей. И не смеют тронуть кого-то, не получив на то согласия. Пусть их вожделеющие взгляды, давеча направленные на ваших прекрасных танцоров, не дадут Вам обмануться. Они смотрят. Желают. Но никогда не посмеют снасильничать. Потому что иначе помрут собачьей смертью от руки нашего Князя. Вы ведь волнуетесь именно об этом, Ваше Величество? О том, как будет обращаться Великий Князь с Вашим драгоценным ребёнком? — Я о многом волнуюсь, господин Кизир. Но об этом в большей степени. Как и любой родитель, я желаю своему сыну лишь счастья. И мне хочется верить Вам, но это ведь просто слова. Достав спрятанный в рукаве шелковой рубахи серебряный нож, незаметно взятый им с праздничного стола, Суён подставил острое лезвие к мягкой коже своей левой, раскрытой ладони. — Как я уже говорил, мой папенька прибыл на Запад с Востока. И однажды поделился со мной своей тайной. Будучи совсем юным, очень-очень давно, в одном из портов Королевства, он повстречал северян. Ким Мэй, так звали дедушку Сокджина, так и не поведал мне о том, что тогда случилось. Но после этой встречи он больше никогда не молился Новым Богам. Плечи рыжеволосого Кизира напряглись, а губы сомкнулись в тонкую линию. Мино с тревогой наблюдал за тем, как муж Короля ведёт лезвием ножа по своей ладони, разрезая остриём нежную, не тронутую тяжелым трудом кожу. Пуская первую кровь. Алые капли из глубокого пореза потекли наземь тоненьким ручейком. — За свою жизнь я слышал достаточно обещаний, господин Кизир. Но все они были лишь только словами. А верить словам я не склонен. Готовы ли Вы оберегать моё дитя, как своё, ценной собственной жизни? Осмелитесь ли поклясться в этом? Али всё, что вы говорили до этого, так и останется только словами? Где-то там, в торжественно украшенном зале, юноши в белоснежных одеяниях крутили свои грациозные фуэте, под свист очарованных хрупкими созданиями дикарей из вечной мерзлоты. Маленький Джихён качался на стуле, весь перепачканный в шоколаде. Король наслаждался лебединым озером вместе с гостями. Пока Ким Суён, стоя у могил, протягивал лисице украдкой стащенный с пиршества серебряный нож. В начищенном до блеска лезвии, перепачканном кровью, отразился серп молодой луны. — Я поклянусь, Ваше Величество… Ответил Кизир, делая мужу Короля шаг навстречу. Забирая нож из холодных и тонких пальцев Квингена. Без всякого сомнения и страха оставляя на своей собственной коже такой же глубокий порез. — Но моя кровь отравлена. Вы обожжётесь. — Пусть так. Жизнь сына мне дороже руки. Смело протянув раскрытую ладонь северянину, Суён вновь заглянул в его изумрудные очи. И вздрогнул. Вертикальный, узкий зрачок сверкнул в темноте. Это не были глаза человека. — Клянусь защищать, оберегать и заботиться о твоём сыне даже ценной собственной жизни. Зашептал рыжеволосый, не отводя взгляд. Позволив себе наивысшую дерзость, обратившись к правителю Запада панибратски. Их ладони встретились друг с другом, скрепляя обещание кровью. Квинген прикусил губу, сдерживая болезненный стон. Кожу руки запекло. Словно ладонь облизало своим горячим языком пламя костра. В считанные секунды она покраснела, закровоточила с большей силой и покрылась уродливыми пузырями. — Да примут мою клятву Старые Боги. Красная дикая роза на могиле Ким Мэя покачнулась от ветра. Начался дождь. Воздух наполнил запах железа.

──────── • ❆ ❆ ❆ • ────────

Когда старший принц вернулся в покои, служки уже успели собрать большую часть его сундуков. Сокджина ждала чистая постель и холодная ванна. Он молча позволил омегам снять с себя украшения и одежду, запретив трогать лишь дедушкин медальон на своей шее, а после шагнул в ледяную воду почти механически. Не чувствуя ничего. Ни грусти, ни радости. Разговор с братом словно встряхнул его, расставив весь накопившийся внутри бардак по своим местам. Полочка для тревожности, страха и ощущения безысходности была полна, как никогда, но сверкала от порядка и чистоты. Но он всё еще не знал, что ему делать. Не знал, как ему пережить эти обрушившиеся на него в одно мгновение перемены, будто стремительное цунами, сносящее всю его прежнюю жизнь в один миг. Облачившись в ночную рубаху и выпроводив всех слуг из покоев, самостоятельно зажигая свечи, Сокджин не мог отвести взгляда от золотой клетки, всё так же стоящей на подоконнике. Белый голубь, заточенный в ней, смотрел на него изредка курлыкая и двигая головой, словно отчаянно пытался ему что-то сказать. О чём-то предупредить. Но, к сожалению, даже будучи принцем Запада и почитая пернатых с самых пелёнок, Сокджин не знал языка птиц. Омеге казалось, что он исчерпал себя на эмоциональном уровне — полностью превратил кости в пыль, пытаясь справиться с этой кошмарной ситуацией, и теперь, когда адреналин от впечатлений совместного пира с северянами закончился, и он лежал в постели, не занимаясь ничем, кроме размышлений, принц вдруг ощутил, что она вновь возвращается к нему волнами. Паника. После разговора с Минсоком, Сокджин принял для себя твёрдое и уверенное решение – он не станет убегать. Храбро встретит свою судьбу, какой бы она не была. Сделает это ради своей семьи и всего Королевства. Но это никак не умоляло того, что ему всё еще было до оцепенения страшно. Какой же он, Север? Какой же он, Великий Князь? На золотых часах, весящих на стене напротив его кровати, время уже давно перевалило за полночь, когда омега услышал негромкий стук в дверь. Сокджин поднялся на постели, крепко сжав в руках края пухового одеяла, вынырнул из своих тревожных мыслей и робко разрешил гостю войти. Охраняющая его покои стража толкнула массивные двери и в спальню вошёл тот, кого принц точно не ожидал увидеть этой беспокойной, дождливой ночь. — Отец... Король мягко улыбнулся ему, позволив морщинкам у глаз стать более заметными при тусклом свете свечей. На нём всё еще было богатое одеяние, в котором правитель Запада восседал перед гостями на закончившимся недавно пиру. Омега боязливо поджал губы, совершенно не готовый к внезапному визиту отца. С тех пор, как юному принцу исполнилось десять лет, любому альфе, даже его братьям или родителю, было запрещено заходить в покои принца. Того требовали приличия и церковь. Но в эту ночь Король, не смотря на всю свою набожность, кажется, решил нарушить эти святые законы. — Я разбудил тебя? Спросил альфа почти шепотом. Сокджин откинул одеяло в сторону и поспешил выбраться из постели, совершенно не зная куда себя деть. Чувствуя стыд за свой растрёпанный и не подобающий вид. Потому сразу же потянулся к висящему на изножье кровати бордовому бархатному халату, чтобы поскорее прикрыть им свою ночную рубаху и голые коленки. — Нет, я не спал… — Извини за столь поздний визит. Не мельтеши. Одевайся спокойно. Заверил принца отец, воспитанно уведя взгляд в сторону трескающего в камине огня. Сцепив руки за спиной, альфа прошел к очагу, цепляя по пути несколько небольших поленьев, сложенных в ровный рядочек у каменной кладки и подкинул их в пламя, пару раз повозив по углям чугунной кочергой, совершенно не боясь перепачкаться в саже. Разобравшись с одеждой, омега пригладил свои успевшие спутаться на подушках длинные черные волосы и просеменил босыми ногами к резному диванчику у камина, на котором его уже ждал отец. Король похлопал ладонью по месту рядом с собой и улыбнулся. — Присядь. Я не отниму у тебя много времени. Просто никак не могу справиться с грустью из-за твоего завтрашнего отъезда. Сокджин опустил взгляд. И внезапно в его голове вдруг стало совсем пусто. Казалось, что все вокруг – папенька, Джихён, Минсок, отец и даже лорд Эдер переживают за него куда больше, чем он сам. Но разве такое возможно? Чтобы их чувства были сильнее, чем его собственные? Ведь когда он отправится на Север, в эту холодную неизвестность, в их жизнях ничего не измениться. Разве что в них больше не будет Сокджина. Быть может, в этом и был ответ? В том, что они не могли представить свои привычные дни без него? Омега громко втянул носом воздух. Пахло огнем. Тающим на свечах воском. Восточными благовониями, расставленными слугами по всем углам. И ещё им. Отцом. Почти неощутимо, практически эфемерно. Тёплый, природный запах Короля – аромат ладана, всегда ассоциирующийся у принца с защитой и поддержкой, тонким ручейком проник ему в самое сердце. Словно пытаясь успокоить его раненную совсем не детскими тревогами душу. — Не такой судьбы я для тебя желал. Простишь ли ты меня когда-нибудь за это решение? Сокджин посмотрел на отца и его седые волосы в свете огня показались принцу еще более белыми, чем обычно. Словно чистый, никем не тронутый, первый снег. — Разве Вы могли поступить иначе? Мне не за что на Вас злиться, отец. Вы —Король. И, в первую очередь, всегда должны думать о подданных Королевства. — Должен. Но сейчас я готов сжечь весь дворец дотла, вместе со всеми северными послами, лишь бы только не видеть твоих слёз. Омега хотел успокоить родители. Утешить. Заверить его в том, что он вовсе не плачет. Но как только подумал об этом, тут же почувствовал на глазах предательскую влагу. Сокджин ненавидел себя за эту слабость. Но в то же время и не понимал, от чего же он не имеет право ее испытывать? Всё так. Он должен быть обижен. Должен кричать о несправедливости. Но видя постаревшее, уставшее и полное боли лицо отца, все его собственные обиды и чувства, кажется, в миг испарились. У него навернулись слезы. Омега понимал, что, возможно, это последний их разговор. Сможет ли принц ещё хоть раз в жизни вернуться на Запад, чтобы снова увидеть родителей? На то теперь лишь воля одного Великого Князя. Сокджин хотел сказать отцу что-то сердечное, попросить у него прощения за все свои детские шалости, заверить его в своей любви, в своей искренней благодарности. Ему в голову приходили трогательные слова, миллион трогательных слов, но выговорить их он не мог. Омега продолжал сидеть рядом с Королём, глядеть на огонь и молчать. И отец тоже молчал. И вот так они и сидели на резном диванчике в его покоях, и огонь догорал и опадал, и с каждым выстрелом пламени Сокджин чувствовал, как между ними потухает и улетает что-то прекрасное и глубокое, что уже никогда не сможет вернуться. Их молчание прервалось лишь через десяток долгих, тягучих минут. Альфа повернулся к нему и протянул руку, коснувшись мягкой щеки принца, с ещё как будто совсем детской, налитой молоком кожей. Сокджин вздрогнул от неожиданности. Когда отец прикасался к нему вот так в последний раз? Король взглянул на его лицо и нахмуримся, не в силах сдержать отцовских чувств. Смотря на так быстро повзрослевшего и превратившегося в прекрасного юношу сына, альфа не смог скрыть тяжёлого вздоха. — Ты навсегда останешься моим маленьким зимним чудом, Джинни. Моё сердце болит при одной только мысли о том, что тебя может ждать там, на белой земле. Подскочив с места, омега кинулся в объятия отца. И громко заплакал. Так громко, как еще никогда-никогда не плакал. Даже когда сломал все десять пальчиков на руках в детстве, упав с высокого дерева. Король тогда поседел от волнения, казалось бы, за один только день, всю ночь проведя у кровати маленького, объятого лихорадкой от боли, омеги. О том страшном случае до сих пор напоминали ему неправильно, слегка криво сросшиеся пальцы ребёнка, из-за чего юный принц оставил занятия на фортепиано и спиленное до пенька дерево в самом центре королевского сада. Прижимая так отчаянно ищущего защиты ребёнка к своей груди, альфа гладил его по спутанным черным волосам, чувствуя глубокое чувство вины. Последний раз он обнимал сына, когда тому исполнилось десять. И больше не смел даже подойти к омеге ближе, чем на несколько метров. Потому что принц вырос. Потому что Король и так его баловал и всё-всё-всё ему разрешал. Омега вил из отца верёвки! И тогда, решив больше не потакать капризам любимого и долгожданного первенца, в целях воспитания и с подачи главного епископа, да всего Святого Совета, альфа твёрдо решил, что всё. Хватит. Никаких больше нежностей и объятий! Нечего ещё больше разбаловывать будущего супруга Императора.  А теперь, собственноручно собираясь отдать самое любимое. Самое ценное. Самое дорогое. На растерзание северным Варварам... Король сожалел. Так сильно и так глубоко сожалел о том, что не обнимал и не хвалил сына каждый день, милостиво подаренный им Богами. — Я горжусь тобой. Ты вырос очень смелым омегой. Намного смелее своего папы и даже меня. — Это не так! Мне так страшно, отец… Я не смелый. Я боюсь. Очень боюсь. Я трус, который переживает за свою шкуру! — Ты вовсе не трус, Сокджин. Вовсе нет. Отстранившись от хрупкого, дрожащего тела сына, альфа принялся стирать ладонями с его щёк солёные капли. Боль первенца была невыносимее собственной. Спустя несколько громким всхлипов, омега понемногу стал успокаиваться. Наблюдая за шмыгающим раскрасневшимся носом мальчишкой, Король наклонился и мягко поцеловал принца в лоб, убирая с него прилипшие пряди черных, как самая тёмная ночь, волос. — Я тоже многого боюсь, дитя. Каждый день, открывая глаза, я провожу в страхе. — Вы боитесь за Королевство? Спросил омега тоненьким, охрипшим из-за рыданий голоском. Ким Лебон нежно улыбнулся ребёнку, приглаживая свою белую, густую бороду пальцами и отрицательно покачал головой. — Нет, Сокджин. Я боюсь за тебя. За Минсока. Джихёна. И за твоего папу. Слова отца явно успокоили юношу. Уже самостоятельно утерев красное лицо бархатным рукавом халата, омега неловко отстранился от Короля. Диванчик, стоящий у камина, был совсем маленьким, предназначенным только для него одного, сидеть на нём вдвоем, даже в обнимку, было весьма неудобно. Посему, недолго думая, принц уселся перед ним на полу, голые ступни омеги тут же утонули в мягком, меховом ковре, согреваясь. Сокджин положил голову к отцу на колени, слегка приобняв его ноги руками и снова устремил взгляд на мирно мерцающее в камине пламя. Когда сын уселся удобнее, Король положил свою большую ладонь на его взъерошенную макушку, медленно и нежно поглаживая омегу по голове. Утешая, как в детстве. Разве что теперь, совсем оперившийся, превратившийся в прекрасного юношу, что вскоре собирался стать чьим-то мужем, его первенец больше никак бы не смог уместиться у него на руках, обнимая ногами и руками, будто прилипчивая южная обезьянка. — Отец, скажите… Вы ведь с папенькой тоже не знали друг друга до свадьбы? Я совсем ничего не ведую о Князе белой земли. Как же мне быть? Спросил Сокджин, совсем не скрывая волнения. Король задумался, но ни на секунду не прекращал гладить сына по волосам, будто бы убаюкивая и защищая мальчика ото всех бед этого жестокого мира одним лишь только своим касанием. — Да. Мы с Суёном впервые встретились только на свадьбе. Я рос, как лорд и даже подумать не мог, что однажды стану Королём. Но когда дворцовые лекари объявили, что Новые Боги больше не подарят предыдущему Квингену, твоему деду, детей, и наследником престола был объявлен едва появившийся на свет Суён, Священный Совет тут же занялся поиском для него подходящего жениха. Когда в Ласточкино гнездо прилетел голубь из дворца, мне едва исполнилось тринадцать лет. Подумать только, я был лишь немного старше Минсока сейчас, когда мне сказали, что появившийся на свет принц — мой нареченный супруг. С того дня я много учился, чтобы стать хорошим Королём и ждал, когда твой папа достигнет зрелости. Это произошло на его пятнадцатый год. Мой отец, твой дед, что оставил наш мир еще до твоего рождения, конечно же, много раз предлагал мне наведаться в Бирмингтон, чтобы познакомиться с будущим мужем. Но я не видел в том смысла. Зачем бы я стал тревожить своими визитами мирное детство ребёнка? Мне хватало и тех маленьких вестей о нём, что привозил отец с ежегодных лордовских собраний во дворце. О том, что юный наследник в добром здравии, умен не по годам и, конечно же, весьма недурен собой. Тихо начал свой рассказ альфа, с легкой улыбкой на устах погружаясь в воспоминания былой молодости. — И Вы влюбились в него, как только увидели? Ким Лебон хрипло рассмеялся. И решил быть с сыном, как никогда откровенным. В конце концов, Сокджин был уже достаточно взрослым и мог тут же раскусить его ложь. — Нет. Бесспорно, твой папа красив. Был красив тогда и остаётся красивым сейчас, даже спустя много лет. Никогда я не знал омеги прекраснее и милее, чем Ким Суён. — Но дело не в красоте? — Именно. Помнится, в те дни мы с ним частенько ругались и не понимали друг друга. Ссоры были такие, что стены дворца дрожали от наших с ним криков! Мы долго пытались сладить друг с другом. Суён был так же юн, как и ты сейчас, а мне оставалось всего пара лет до тридцати. Я очень боялся обидеть его или огорчить, относился с нежностью, как к младшему брату. Но никак к любовнику. Не впервые слыша о том, что по первой родители не питали к друг другу нежных чувств, но впервые услышав об этом именно от отца, юный принц, с нетерпением, продолжил задавать седовласому Королю свои пытливые вопросы. — Когда же Вы тогда поняли, что любите его? — Когда родился ты. Оторвав взгляд от огня и подняв глаза на отца, Сокджин искренне удивился: — Я? — Всё так. Лекари и твой дедушка сильно переживали за здоровье Квингена, все-таки первые роды всегда самые сложные. Поэтому заточили Суёна в северной башне, когда живот только-только стал округляться. И запретили каждому, даже мне, к ней приближаться. Тогда, проведя во дворце без него несколько месяцев, я вдруг понял, что ужасно скучаю по своему колючему и вечно разгневанному супругу. Скучаю по нашим глупым ссорам и перепалкам. Эта была ещё не любовь, но тоска. Самая искренняя и ощутимая. Но как сейчас я помню ту зимнюю ночь. Служки разбудили меня, сообщив, что на свет появился ребёнок. Я распорядился подать колокольный звон в твою честь, спешно оделся и тут же направился к мужу. Волновался так сильно, что, кажется, даже зубы тряслись. Хотел поскорее услышать от лекарей всё ли с Суёном и тобой хорошо. И вот, миновав сотню ступеней башни с такой скоростью, словно убегал от разъяренного медведя, я наконец-то добрался до его родильных покоев. Весь запыхавшийся, красный, в первых попавшихся на глаза сапогах. И только у самой двери понял, что натянул камзол на голое тело, совсем забыв о рубашке. Король снова захохотал, не утаивая от сына даже такие подробности. Честно признаваясь в своей растерянности и в своём позоре. — Мне хотелось познакомиться с тобой, выглядя подобающе. Но радость и паника были столь сильны, что я совершенно позабыл обо всём. Хорошо хоть, что в камзоле, да в ездовых сапогах, а не в одном лишь только ночном халате, как то потом было с Джихёном. Сокджин улыбнулся. Внешний вид для альф Запада всегда имел большое значение. Идеально выглаженные брюки, рубахи и пиджаки, начищенные до блеска туфли, опрятные прически и лучшие украшения. Омега знал, как для отца это важно — выглядеть соответственно статусу. Подавать остальным пример. И столь милые детали о той ночи, ночи его рождения, грели душу принца, словно сладкий горячий чай. — Когда я распахнул дверь в покои, Суён сидел на кровати с тобой на руках. Он был такой ужасно уставший. Бледный. Измученный долгими родами... Но невероятно счастливый. По-настоящему прекрасный. Он взглянул на меня, тяжело дышащего, взъерошенного и красного из-за бега, так бесцеремонно влетевшего в его тихое убежище в северной башне и… Улыбнулся. Пройдя через невыносимую родовую боль, он качал тебя своими дрожащими тоненькими ручками, неумело прижимая к груди и улыбнулся мне. Так мягко и нежно. В ту ночь я впервые увидел такую его улыбку. Искреннюю и настоящую. И из всех людей на свете он подарил её именно мне. И тогда я вдруг понял, что готов ради этого омеги на всё. В ту зимнюю ночь я в полной мере принял и осознал то, что он  м о й. Сокджин слушал отца не дыша. Предвкушая каждое новое слово. Но, когда тот закончил свой рассказ, лишь непонимающе хлопнул ресницами и почти разочарованно спросил: — Улыбнулся? И всё? — А разве нужно что-то ещё? Иногда для любви достаточно самого малого. И я очень хочу, чтобы однажды, и ты, моё маленькое зимнее чудо, познал это чувство. Прости старого, гордого Короля за то, что я не смог уберечь тебя ото всех невзгод и всей боли, хоть и тысячи раз обещал это у твоей колыбели. Что отправляю тебе так далеко и вручаю чужим людям. Чужой семье. Но знай, пусть даже и на холодном Севере, но я желаю для тебя лишь одного: чтобы ты любил и был любимым. Чтобы твой супруг однажды взглянул на тебя и осознал, что ты его. А он — т в о й. Загрубевшие от приближающейся старости пальцы отца продолжали очень мягко перебирать длинные волосы сына. Сокджин млел от этих желанных, нежных прикосновений, не отрывая глаз от потрескивающих в камине дров. Вновь почувствовав себя совсем маленьким рядом с родителем, имеющим право на глупые вопросы, капризы и беззаботность, омега тихонько спросил: — А если... Если Великий Князь меня не полюбит? Король Лебон растянул губы в улыбке, от чего-то кажущейся очень и очень грустной. — Это невозможно. — Что? Переспросил омега, заглядывая в слегка влажные от подступающих слёз глаза отца. — Невозможно тебя не любить. Уж я-то знаю это, как никто другой. От ответа Короля Сокджину вдруг сделалось ещё более невыносимо. Тоска окутала всё его естество. Альфа убрал руку от волос юноши и ласково коснулся ей его мягкой щеки. — Не торопись поддаваться стереотипам о северянах. Это признак глупого ума и большого невежества. Постарайся для начала узнать их поближе. И только потом делай выводы. — Но… Но они же варвары! Настоящие дикари и…! Запротивился советам отца омега, в ту же секунду встрепенувшись, словно воробушек. — Да. Ответил Король. Но совсем скоро продолжил чуть тише, так же, как и принц до этого, задумчиво обратив взгляд к огню. — Но даже внутри варвара бьется живое сердце.

──────── • ❆ ❆ ❆ • ────────

Проснувшись утром в своей постели, заботливо укрытый одеялом, Сокджин не помнил, когда именно уснул. Кажется, его сморил тихий и вкрадчивый голос отца. Сны принцу тоже этой ночью не снились. Он просто распахнул глаза, сквозь остатки дремоты услышав в покоях шорох и тихое щебетание служков, продолжающих спешно собирать сундуки. От завтрака старший сын Короля отказался. Казалось, что если он съест сейчас хотя бы крошку, то она тут же выйдет наружу. Закончив с утренним туалетом, омега облачился в свой ездовой костюм, состоящий из черных штанов, высоких сапогов, рубахи с затянутым поверх неизменным тугим корсетом и плотного синего плаща с широким капюшоном, чтобы можно было укрыться под ним как от дождя, так и от заинтересованных взглядов поданных Королевства. — Ваше Высочество, сундуки уже погрузили в повозки. Мне велели предупредить Вас о скором отбытии. Пролепетал один из фрейлин, склонив перед принцем голову в глубоком почтении. — Хорошо. Выйдите все. Я скоро спущусь. Оставшись один, Сокджин тяжело вздохнул. В покоях теперь было удивительно пусто. Лишь только вырезанный из слоновой кости кукольный домик так и остался стоять на своём месте. Не к чему он принцу в вечной мерзлоте. Из открытого настежь окна в комнату проникал теплый летний ветерок. Но после вчерашнего ночного дождя он не приносил за собой и капли прохлады. Омега поправил жабо, туго повязанное на шее и попытался вдохнуть полной грудью. Но почувствовал лишь ребра туго затянутого корсета и духоту. На подоконнике, запертый в золотой клетке, всё еще сидел и ворковал белый голубь, ознаменовавший собой начало его, принца, падения. — Ах, точно. Совсем я о тебе позабыл. Надо было сказать слугам снести тебя в повозку вместе с вещами. Обратился к птице Сокджин, словно пернатый мог понять его человеческую речь. Омега подошел к окну и закрыл его. Задернул шторы. Снова попытался вдохнуть, но в покоях все равно продолжал витать августовский воздух. Им пропиталась стены, мебель, земля, и принцу он казался смрадом. Стоя в комнате с задернутыми шторами Сокджин ненавидел август. Ненавидел все, что он принес ему. Ненавидел тупую боль, которую он вызывал в его теле. Кажется, что принц ещё никогда и ничего так сильно не мог ненавидеть. Юноша потянулся рукой к золотой клетке, чтобы забрать с собой в дорогу своего белого, заточенного в золото, заложника, но остановился. Его взгляд упал на лежащие рядом ножницы. Недолго думая, омега перекинул через плечо затянутые в тугую косу длинные черные волосы и схватился пальцами за гладкую, отлитую из серебра рукоять. Когда принц вышел во двор, у ворот дворца его уже ждали северяне, с груженными доверху повозками. Темноволосый Кизир уже сидел в седле, недовольно скрестив на груди руки, всем своим видом показывая, что готов сорваться с места и покинуть Орлиный приют прямо сейчас, ни секунды больше немедля. Там же, стоя чуть поодаль от воинов белой земли, дожидалась омегу и его семья. Пройдя мимо стражи, Сокджин передал слугам клетку с голубем и тут же услышал удивленный голос своего папеньки. — Джин-и, что случилось с твоими волосами?! Залепетал Квинген, преодолев расстояние между ними за несколько широких шагов и коснулся руками в спешке срезанных омегой прядей. Никогда ещё принцу его голова не казалась такой легкой. — Длинные волосы ценят на Востоке. Они не к чему мне на белой земле. Да и в пути будут лишь только мешать. Мягко улыбнулся родителю принц. Прикосновения папеньки были холодными из-за кожаных перчаток, коими тот зачем-то обтянул свои изящные руки, не смотря на духоту лета. А глаза родители выглядели припухшими и красными, наверняка из-за пролитых ночью слёз. — Правда в твоих словах есть, но зачем же так неаккуратно? Так коротко? Продолжал причитать о навсегда потерянных локонах Квинген. Сокджин взглянул на отца. На стоящего рядом с ним Минсока. И крутящегося юлой вокруг брата малыша Джихёна. И мягко улыбнулся каждому из них на прощание. Изо всех сил стараясь запомнить этот момент. Как же хотелось ему сейчас обнять каждого из них. Крепко-крепко. Но из окон башен за происходящим во дворе наблюдали альфы священного совета, будто коршуны, так и норовившие распознать в юном принце любую, даже самую малую, слабость. И лишь только виднеющаяся с одного из балконов струйка тонкого белого дыма, исходящая от кисэру лорда Хэлфита, была для него чем-то приятно родным. Совсем скоро, ведя за собой на поводьях крупного северного жеребца, к принцу подошел рыжеволосый Кизир. Северный омега поклонился ему и Квингену, сообщая о том, что пора отправляться в путь. — Это молодой, но хорошо управляемый, мягкого нрава конь, Ваше Высочество. С ним Вам в пути будет не сложно. Нахмурившись, Сокджин убрал от своих обкромсанных ножницами волос руки всё еще продолжающего что-то лепетать папеньки и, сжав его обтянутые кожей перчаток ладони в своих, недовольно спросил: — Зачем это? У меня есть своя замечательная кобыла. Я отправлюсь на ней. — При всём уважении, Ваше Высочество, Ваша кобыла не сможет выдержать северных холодов и сдохнет еще на подъезде к границам. Наш путь будет долгим и не простым. Не губите животное почем зря. Кровь в принце вспыхнула и вскипела. Ему не разрешили взять с собой ни слуг, ни фрейлин, ни охраны! А теперь еще и решили отобрать любимую лошадь! Даже такую малость Великий Князь, да его воины, ему не позволили! И когда Сокджин уже был готов открыть свой рот, дабы высказать рыжеволосому омеге всё свое накопленное недовольство, его вдруг отвлек тонкий мальчишеский голосок. И маленькая детская ручка, отчаянно цепляющаяся за полы его плаща. Джихён смотрел на брата своими большими, искрящимися, словно золото, глазами. Сердце омеги затрещало. Оттаяло. И взгляд наполнился одной лишь только любовью. — Брат, я немного подрасту и приеду к тебе в гости! Хорошо? Папенька разрешил! Ты там всё-всё изучи и посмотри, ладно? Потом мне покажешь! Отпустив руки папы, что тут же отвернулся от сыновей и северян, не желая никому показывать своих слёз, Сокджин присел на корточки рядом с братом. Пригладил ладонями его темные, растрепанные от ветра волосы. И улыбнулся. — Хорошо. Я обязательно покажу тебе Север, но только если ты сохранишь это и привезёшь мне. Договорились? Поставил условие принц, стянув со своей шеи золотую цепочку, на которой болтался дедушкин медальон. Змей, кусающий собственный хвост. Продев цепь через голову ребенка, не сдержав смешка от того, насколько длинной та была для маленького альфы, медальон болтался где-то в районе его пупка, омега сказал: — Не вздумай потерять, понял? Это очень-очень ценная вещь. — Конечно, братик! Я буду его беречь! Радостно заулыбался Джихён, тут же загордившись подарком. Поцеловав мальчика в макушку, Сокджин поднялся с корточек. В последний раз взглянул на родных. На отца. На стоящего рядом с ним, изо всех сил сдерживающего эмоции, Минсока. На спину так и не развернувшемуся к нему снова папеньки. И на светящегося от счастья, будто бы солнце, младшего брата. Не познавшего в этом мире еще ни потерь, ни утрат. Приняв из рук рыжеволосого Кизира поводья, омега ловко забрался в седло, бедрами ощутив под собой мощную спину северного коня. Неровные края его теперь коротких, черных, словно самая темная ночь волос, развивал легкий ветер. Ветер, что не приносил за собой и капли прохлады. Сокджин решил навсегда возненавидеть август. Возненавидеть всё, что тот принёс ему. Стража открыла перед ним тяжелые ворота дворца. Обратного пути больше не было. Юному принцу теперь не сбежать. Не повернуть назад. Только вперёд, в таинственную, холодную неизвестность. К варвару, внутри которого бьётся живое сердце. Вперёд, на Север.