Север|North

В сером, затянутом облаками небе над городом, где дома, как хранители древних тайн, притаились за каменными стенами, порхало множество птиц. Орлиный приют, столица Западного Королевства, обрамленный высокой крепостью, был полон контрастов: шумные лавки с ароматом свежего хлеба, кричащие тут и там торговцы, зазывающие к себе покупателей, нищие, просящие милостыню у стен величественных соборов, а в воздухе отчетливо чувствовались сладковатые нотки вина, пряностей и гнили. Колонна всадников, одетых в начищенные до блеска доспехи, величаво продвигалась вперед и их стальные латы сверкали в тусклом свете, отражая собой остатки солнечного света. Как только Королевская гвардия вошла в город, пышущая жизнью всего несколько минут назад торговая площадь внезапно затихла. И теперь здесь слышно было лишь кричащих в облаках птиц да копыта, стучащие по булыжной мостовой. Колона, напоминающая серебряную ленту, продолжала свой путь, с каждым шагом внося в сердце города легкое волнение и ожидание перемен, которые неумолимо приближались. — У них дети от голода мрут, а они своих ложных Богов почитают, крыши из золота отливая. Выругался северянин, сплевывая на землю, бегло бросив взгляд на купола церкви, следуя за рыцарями Короля на своем крепком, покрытом плотной шерстью жеребце. Северные кони были куда больше и сильнее тех, что вскармливались в конюшнях трех королевств. — Тише, Седжин. Не наше то дело, кого народ Запада выбрал блажить. Не вздумай сиё при Короле ляпнуть. Нос откушу. Зашипел на товарища рыжеволосый омега, поправляя на своей голове льняной зеленый платок, словно скрываясь за ним от возбужденных взглядов горожан. Не вышло у них проникнуть в столицу незримо, у самых ворот поджидала северян королевская гвардия, по указу Короля призванная сопроводить гостей во дворец. Чем дальше они продвигались по площади, тем дороже и изысканней становились дома. Отойдя от шока и переборов страх, уже не стесняясь ничего, шептались люди в толпе, глаза которых в равной мере искрились и тревогой, и любопытством. Ни разу еще не видели здесь северян. Народ белой земли, что прятался за ледяными стенами граничных скал, был настолько нелюдим и самодостаточен, что казался жителям трёх королевств лишь страшной легендой. Но теперь, когда северные всадники двигались вслед за рыцарями по улочкам их столицы, ужасная сказка, кою передавали они из уст в уста много лет, словно ожила и окрасилась красками, как иллюстрация из книги на холщовом холсте. Рыжеволосый Кизир Князя, в отличии от своих угрюмых спутников, с интересом оглядывался по сторонам, все так же скрывая лицо под платком, желая насладиться течением местной жизни. Кто знает, удастся ли еще когда-нибудь побывать ему в местах столь отдаленных от дома? Любознательность омеги боролась с чувством долга в груди, постепенно побеждая и позволяя горячему сердцу окунуться в колорит другого народа. На протяжении всего долгого месяца, добираясь с Севера на Запад, не заезжали они ни в города, ни в деревни, встречающиеся на пути. Избегали караваны торговцев и поля земледельцев, не желая встречаться с простым народом и тревожить их своим присутствием. Ночевали в лесах да на теплых полянах у рек и озер, не суясь в поселения людей, вдоволь насладившись местной природой, но так и не успев познать чужой культуры, труда и быта. Потому, всё, что видел сейчас Кизир вокруг себя, было ему ново и любопытно. В Бирмингтоне, под тенью высоких крепостных стен дворца, улицы вьются зигзагами, как извивающиеся реки и ручьи вечной мерзлоты по весне. Они вымощены крупными и мелкими камнями, которые обросли мхом и лишайником, а между рядами домов тянутся узкие проходы, где порой еле ощущается солнечный свет. Древесные балки, свисающие с крыш, создают эффект полутени, в которой невольно прячутся шорохи и шепотки. На каждом шагу радуют глаз яркие вывески, на которых обязательно изображена какая-нибудь маленькая или большая птица. Много здесь и молодых ремесленников, торгующих свежими изделиями, и старых лавочников, в домах которых запахи специй и пряностей смешиваются с ароматом хлеба, только что вынутого из печи. Воздух вокруг них, пронизанный звуками тихонько переговаривающихся друг с другом жителей, постепенно наполняется также и утомительным лаем собак, и взвизгиванием детских голосов, что резонирует между камнями. Жители Орлиного Приюта — люди разных статусов и профессий. Здесь можно встретить горделивого одинокого рыцаря в блестящих доспехах, который, не глядя по сторонам, направляется прямиком к замку, и его лошадь пышет волной дыма. Мимо проносится монах в простом одеянии, его шаги легки, а лицо скрыто капюшоном — он несет в руках свиток, о котором знает лишь он сам. На площади, заполненной жителями и узлами тихих разговоров, можно заметить крестьян с корзинами, полными овощей и фруктов. Каждый их взгляд и разговор полны простоты и радости, но в глазах проскальзывает тень нелегкого труда и забот о завтрашнем дне, и изменениях, что непременно принесут в их жизни гости из далеких земель. Омеги, затянутые в тугие корсеты, старательно прячут детей за своими спинами, в то время, как сами ребятишки, невзирая на страхи и горести взрослых, играют друг с другом в простые игры, обгоняя тени заката. Улицы столицы Западного королевства полны жизни и мелочей, не замечая которых, невозможно понять его истинный дух. Здесь каждый камень, каждая усмешка, каждый крик — это сердца и судьбы людей, вплетенные в единую ткань жизни. Замок Короля возвышался над низкими домиками, словно гигантская скала, вырытая из самой земли. Его массивные каменные стены, за которыми скрывалась семья правителя и его приближенные, были оснащены бойницами и машикули, высота которых от самого основания до зубчатого верха равнялась четверти граничных северных скал, а то было вовсе не мало. Приблизившись к вратам, сделанным из темного дерева и обитых железом, конница остановилась. На дубовых дверях сверкал отлитый из стали герб королевской семьи — величавый орел, символизирующий собой силу и мудрость правителя. Он пристально смотрел с высоты на незнакомых ему путников с легким пренебрежением, словно желая проверить их намерения на прочность и чистоту. Небо над ними стало совсем тёмным, затянулось тучами и вот-вот готовилось разродиться на землю дождем. Рыжеволосый омега сжал в ладонях поводья, унимая волнение. Врата пред ними, наконец, распахнулись.

──────── • ❆ ❆ ❆ • ────────

Первые капли упали с небес, разбившись о каменные дорожки. Сокджин, будучи послушным и прилежным сыном, всегда усердно учился, внимательно слушал то, что рассказывают ему учителя да нянечки, и никогда никому не врал. Даже братьям и даже во благо, предпочитая вместо этого вовремя заткнуться или промолчать. Юный принц искренне верил в то, что честность может стать куда большим оружием, нежели ложь или лукавство. Но сейчас, стоя у стен дворца в расшитом и богатом платье, состоящем из кружевной белой рубашки, песочных брючек и тянущейся от плеч голубой мантии, с вышитыми на ней золотыми звездами, он не смог сказать правду, когда папенька, стоящий рядом, чуть слышно спросил у него: — Всё хорошо, милый? Сокджин не промолчал. Он соврал. Потому что ответил: — Да. Уже вечером, на следующий день после новостей о замужестве, омегу омыли, причастив по всем церковным канонам, и начали готовить к встрече с будущим супругом. В своём последнем письме к Королю Князь не удосужился написать о том, сколько именно человек прибудет вместе с ним во дворец, и посему всех придворных слуг охватила настоящая паника. И стар, и млад носились туда-сюда по огромному замку, накрывая столы чуть ли не на целую гвардию, конюхи отмывали лошадей, а прачки крахмалили шторы. Отовсюду слышалось лишь: «Северяне едут! Настоящие северяне!», и, честно сказать, это только усугубляло и так печальное настроение принца. Совсем скоро к омегам присоединились и альфы в сопровождении стариков из священного совета. Маленький Джихён вился вокруг собравшихся озорливым щенком, путаясь под ногами у слуг и родителей. Младший брат всё никак не мог устоять на месте, заинтересованно выглядывая из-за спин, его детское любопытство можно было простить, ведь такое событие происходит впервые, посему взрослые и не думали бранить альфочку за непоседливость. Запад распахивал парадные двери для Севера. Вот уж шутки. Настоящие чудеса. Средний же брат ― Минсок, стоял от отца по левую руку, обменявшись с Сокджином нежными взглядами, но не решаясь подойти ближе. За те несколько месяцев, что они не виделись, эрби успел прибавить в росте несколько сантиметров. Белоснежная рубашка с рукавами фонариками и замысловатым воротником идеально сидела на его стройной фигуре, подчёркивая тонкую талию и широковатые плечи, но принц не спешил расправить их во весь мах. Негоже наследнику сиять ярче правителя. Минсок пока был всего лишь птенцом, не имеющим дозволения распахнуть свои данные от рождения крылья престола. Он плотно сложил их за спиной, будто бы птица в ливень. Свои крылья ― неровня крыльям Короля. Совсем уже взрослый, ― грустно подумал омега, не скрывая печальной улыбки. Его Величество же, разместившись на деревянном троне, специально вынесенном для него слугами в сад, тихо переговаривался о чем-то с наклонившимся к нему казначеем. Король сидел на троне прямо, его спина была ровной, широкие плечи чуть подняты, а руки, украшенные перстнями, располагались на позолоченных локотниках. Подол его алой мантии, будто поток крови, устремлялся к земле, по ней же и растекаясь, словно река. Завидев с башен приближающихся гостей, охрана протрубила в рог, и королевская чета приготовилась встречать северян. Погода, несмотря на накрапывающие капли дождя, стояла жаркая, и Сокджин ненароком подумал о том, что было бы хорошо, если б северяне боялись жары и таяли от неё, словно снеговики. Осознание того, что его дальнейшая жизнь пройдёт в вечных снегах, страшила принца до дрожи. Омега любил тепло и обожал климат родной земли, где снег выпадал лишь на пару недель в году, и большую часть времени глаза принца радовали цветы, а слух ― поющие птицы. Но ничего уже не могло изменить его судьбы. Стараясь дышать глубже, Сокджин чувствовал, как леденеют кончики его пальцев. Лишь сейчас, наверное, в полной мере осознав, что всё это не сон. Он едет на Север. Как же хотелось ему разрыдаться, упав в ноги к отцу, целовать кожу его сапог и умолять. У м о л я т ь. Я больше никогда не буду играть с огнём в камине, отец. Больше никогда не опрокину кастрюли с кипятком в кухне. Больше никогда не сбегу без стражи в город. Больше никогда... Никогда… Об одном лишь молю ― не губи. Когда же ворота, наконец, отворились, и гости в сопровождении рыцарей вошли в королевский сад, взору собравшихся предстало человек тридцать, не больше. Папенька, незаметно для остальных, крепче сжал ладошку Сокджина в своей руке, по-своему оберегая и успокаивая их с Королём напуганное дитя. Рыжеволосый Кизир с восторгом рассматривал открывшийся перед ним богатый и ухоженный сад. Особенно свисающие с ветвей вершие гранатовых деревьев, любовно высаженные рядом с кустами роз и шиповника. Седжина же, в отличии от омеги, совершенно не волновали цветы и убранство дворца. Альфа сразу же зацепился взглядом за юношу, боязливо стоящего у трона отца, рядом с папой, и продолжил недовольно ворчать, как и весь путь до этого, но в этот раз додумавшись сбавить голос до шепота: ― Тощий совсем. Его голодом здесь морили? Сердито цокнув языком, северный омега вновь поправил на голове свой зеленый платок и ответил Кизиру так же неслышно для остальных: ― Княже откормит. Не твоего ума дело. Но в чем-то альфа всё же был прав. Обещанный им на выданье королевский ребёнок был совсем не тем, кого они ожидали увидеть. Парнишка, внимательно следивший за ними перепуганными глазами, казался вчерашним ребёнком ― ещё цыплячий пух не осыпался. А уже замуж собрался? Вздор, да и только. Такое северянам было не по душе. Мелкая дрожь пробила всё тело Сокджина, словно сотни маленьких иголочек внезапно впились в его нежную кожу. Юноша с опаской рассматривал каждого прибывшего гостя, пытаясь понять, кто же из них северный Князь? Воины, проделавшие долгий путь, выглядели не лучше вахлаков. Грязные, местами порванные и ни раз штопанные одежды, спутанные от пыли и пота волосы, руки, покрытые сажей. Настоящее безживотие, какие уж там правители или послы? Их сапоги были покрыты толстым слоем пыли, а крепкие, защищенные плотной шерстью и толстой шкурой лошади, не похожие ни на одну из тех, что брыкались в королевских конюшнях, выгибали в сторону могучие шеи, размеренно бухая подкованными копытами по каменным дорожкам навстречу к королевской семье. Подойти ближе, чем на двадцать метров, коннице не разрешила стража. Сопровождавшие северян рыцари расступились в стороны, позволяя Королю увидеть прибывших гостей во всей их красе. Одёрнув поводья, один из самых крепких мужей, возглавлявших колонну северян, спрыгнул с коня на землю, поправляя съехавшую на плечах льняную рубаху. Юный принц затаил дыхание, внимательно рассматривая альфу, прибывшего из таинственного королевства снега и льда. Он ли и есть его суженный Князь? Темные волосы, жесткие на вид, были небрежно подстрижены, карие глаза прожигали до пепла, а на шее, груди и открытых запястьях виднелись нити незнакомых ему черных узоров и символов, вбитых под кожу. По сравнению с их воинами, северяне казались куда сильнее и выше. Точеные мускулы, волевые подбородки и широкие спины внушали страх и некое благовоние. Среди тридцати прибывших ко двору Короля гостей, был лишь один омега, его Сокджин заметил не сразу. Лишь тогда, когда ловкая невысокая фигура спрыгнула с лошади вслед за альфой, становясь с воином рядом и стягивая с головы зелёный платок, позволяя каплям дождя окропить собой рыжеватые вьющиеся на концах мягкие локоны. Опустив в землю изумрудные очи, омега, что на вид был лишь немного младше его папеньки, вежливо поклонился Королю и его семье, но альфа того же выполнять не спешил. Громко прочистив горло, северный воин заговорил с собравшимися громко и четко: ― Лучшие мужи северного народа прибыли к Королю Запада, чтобы сопроводить сватанного супруга нашего Княза на Север. Я ― Седжин, Кизир правителя белой земли. Несколько секунд потребовалось Королю, чтобы осознать сказанное грозным воином. Нахмурил Его Величество свои седеющие брови, застучал пальцами по позолоченному локотнику и спросил: ― А где же сам Князь? И что значит это слово ― «Кизир»? Переглянувшись с рыжеволосым омегой, стоящим к нему плечом к плечу, словно пытаясь найти ответ в зеленых глазах, воин ответил: ― Великий Князь не смог оставить народ без защиты на столь долгий срок. Потому и послал нас, Кизиров, своих главных советников, полностью доверяя нам столь важное дело. ― Моё имя ― Мино, Ваше Величество. Великий Князь приказал мне сопровождать принца в пути, оберегая и помогая ему во всём. Подхватил речь альфы рыжеволосый омега, смотря прямиком на застывшего и, кажется, совсем забывшего, как дышать Сокджина, даруя юноше тень своей нежной улыбки. ― Дорога до граничных скал нелегка и не близка. Посему, коли принц готов, мы бы желали отправиться в путь сегодня же. Снова подал голос черноволосый альфа, так и не удосужившись склонить головы перед чужим Королём. ― Сегодня же? Не выдержав, переспросил Квинген, всё еще крепко сжимающий в своей ладони холодные пальцы старшего сына. И, несмотря на осуждающие взгляды стариков из святого совета, всё же продолжил говорить, не желая мириться с подобным положением дел: ― К чему же такая спешка? Прошу, не откажите нам в гостеприимстве, останьтесь на ужин, смойте с тел копоть долгой дороги да заночуйте. Мы и думать не могли о том, что вы захотите продолжить путь так скоро, потому даже сундуков собрать не успели да служков подобрать, кои отправятся с принцем в его новый дом. ― Служков? Недовольно уточнил Кизир, собираясь уже сказать что-то еще, но оказался вовремя перебит своим рыжеволосым товарищем. ― Ваше прекрасное Величество… Начал омега лукаво, задабривая супруга Короля комплиментом и ласковым голосом. ― Его Высочество, обещанный в мужья нашему Князю, отправится на Север один. Никому, кроме него, не позволено более пересечь наших границ. Что же до слуг ― не волнуйтесь, как уже было сказано, я лично буду прислуживать принцу в пути. От осознания сказанных рыжеволосым Кизиром слов, у Сокджина внезапно потемнело в глазах. В его медовых очах промелькнула тень страха, и омега неосознанно вздрогнул, испугавшись собственной участи, так, как вздрагивают дети, внезапно проснувшиеся от кошмара. Что это значит? Как же это так? Ни слуг? Ни охраны? Лишь только он один в окружении северян? И никуда ему от них будет не деться, никуда не спрятаться, не сбежать. К горлу подступил ком. Молчал Король. Молчал и священный совет. И лишь только маленький Джихён продолжал виться вокруг взрослых озорливым щенком, тыча пальцами в невиданных ранее лошадей и восхищенно шепча: ― Папенька, посмотрите! Посмотрите, какая лошадка! Разве такие бывают? Капли дождя разбивались о землю, словно скорбя вместе с принцем о его потерянной навечно свободе. В затянутом тучами небе не было видно ни одной птицы. Настоящие северяне стояли пред ним, созданные из плоти и крови, и даже не думали таять от теплого воздуха, словно снеговики по весне. Папенька крепко сжимал его ладошку в своей. И лишь только знамёна с изображением величественного орла развивались над стенами башен Королевского дворца, погруженного в тишину.

──────── • ❆ ❆ ❆ • ────────

В пышных покоях принца, освещенных мягким светом свечей, царило безмолвное отчаяние, нарушаемое лишь почти неслышными шагами слуг, что покорно, не разгибая спин, собирали в дальнюю дорогу его богатые сундуки. Сокджин, так и не сменивший до сих пор своих одежд после встречи с северными гостями, стоял у стены, наблюдая за ними с холодным, как первый снег, равнодушием. Его лицо было бледным, а глаза полны печали и тревожного жара. Каждый скрип сундука отражался в его груди, словно колокол, звонящий по всё ближе и ближе приближающейся беде. Слуги молчали, переговариваясь друг с другом лишь короткими взглядами, и, казалось, боялись даже дышать в присутствие своего господина, нутром чувствуя его скверное настроение. Изредка кто-нибудь из них показывал Сокджину очередное украшение или кружевную рубашку, спрашивая, мол, нужно? Возьмете? Но принц не находил в себе сил даже на то, чтобы кивнуть или покачать головой им в ответ. Да и разве знал он, что ему там пригодится? Что взять ему с собой на Север? В неизвестную холодную пустоту. Сокджин рассматривал разбросанные по полу вещи, пошитые на заказ лучшими мастерами, шкатулки, полные драгоценных камней, туфельки да сапожки, изготовленные из лучшей кожи, и чувствовал, как к его горлу подкрадывается тошнота. Всё есть у принца, кроме свободы выбора, слова и права любить. Кружева и жемчуга переливались от света свечей, словно насмехаясь над юным омегой. Вот уж и правда. Что нужно – нет, чего не надо – много. Двери покоев с грохотом распахнулись, впуская внутрь, в отличие от Сокджина, успевшего сменить наряд к ужину Квингена. Служки оглянулись на вошедшего в спальню правителя и тут же засеменили к выходу, когда старший омега приказал оставить их с сыном наедине. Квинген, чье лицо было словно высечено из слоновой кости, приблизился к принцу, стуча по полу острыми каблучками сапог. Одного лишь взгляда на папу хватило Сокджину, чтобы окончательно сдаться бушующим в сердце эмоциям. Омега был больше не в силах сдержать в себе все обиды, страхи и горести, которые переплелись внутри его грудины мерзким лохматым клубком. — Он даже не удосужился забрать меня лично… Прошептал принц родителю, и голос его предательски надломился, а по щекам, выбеленным восточной пудрой, побежали горячие капли, хлынувшие из глаз ручейками, будто бы прорвав, наконец, неприступную каменную плотину. — Слезы – оружие мальчишек, но не Королей. Произнес Ким Суён, и голос его был тверже, чем сталь. Сокджин вздрогнул, стыдливо опустив взгляд. — Но я и не Король. И никогда им не буду. А став супругом Князя и вовсе… — И вовсе «что»? Переспросил старший омега чуть тише, подойдя к сыну еще на несколько шагов ближе. Принц взглянул в лицо родителя, чувствуя, как из глаз, несмотря на усилия, все равно продолжают литься хрустальные слёзы горечи и обиды. — Стану куском мяса для удовлетворения его похоти, пока не умру… Протянув ладони к щекам своего драгоценного первенца, Квинген принялся утирать с юной кожи ребёнка соленую влагу, даря ему ласку и утешение в каждом своём касании. — Зачем же ты зовёшь к себе смерть раньше времени, моё прекрасное зимнее дитя? Слегка подтолкнув принца к рядом стоящей кровати, супруг Короля усадил юношу на заправленную постель, примяв перину и своим весом тоже, усевшись рядом. Сокджин сделал глубокий судорожный вдох. Слёзы отступили, но в его глазах всё еще двоилось из-за не до конца пролитой влаги. Папенька сжал его холодные руки в своих и прошептал одними губами, так, словно ведал сыну сейчас свой самый большой и страшный секрет: — Роди наследника. Хлопнув ресницами, всё же позволив последним капелькам слез с них сорваться и покатиться по молочным щекам, принц спросил: — Что? — Подари Князю сына. Ребёнок станет твоей отрадой, защитой и нашей гарантией мира. Каким бы не оказался твой суженный, ни один альфа, почитающий хоть Новых, хоть Старых Богов — не посмеет убить папу своих детей. Каждое слово родителя проникало в него, словно раскаленный нож в масло. Сокджин знал, что рано или поздно его отдадут на алтарь нужд королевства, не моргнув и глазом. Но призрачное знание этого казалось куда безобидней, чем боль истинного осознания. Принц открыл рот, набирая воздуха. Потом закрыл, выдохнул через нос и произнес одними губами: — Родить наследника… это все, что от меня требуется? Всё, чего желает отец и священный совет? — Оставь свои терзания и обиды. Это говорю тебе я, а не Король. Потому что знаю, какого это — быть омегой рядом с правителем. Сын — это гарантия твоей жизни. И твоего права на трон. Такова участь омег, Сокджин. Мы – сосуды, хранящие будущее. Вырвав свои ладони из пальцев родителя, юноша вскочил с постели, нервно вышагивая по комнате, словно загнанная в клетку птица. А белый, свадебный голубь, запертый в своей золотой темнице на его окне, будто издеваясь, молчаливо наблюдал за развернувшейся в покоях сценой, начищая свои перышки закругленным маленьким клювом. — Уходи. Сейчас я явно не готов к этому разговору. Процедил, наконец, Сокджин сквозь плотно сжатые губы куда злее, чем изначально того хотел. И тут же почувствовал в груди укол стыда и вины. Разве же виноват его папенька, что всё так ужасно сложилось? — Я тоже. Но мы с тобой уже говорим. Не показывая сыну и капли обиды, спокойно ответил Квинген, продолжая наблюдать за его суетливыми перемещениями из одного края спальни в другой. — Ты говоришь об этом так уверенно, словно… Словно для тебя я, Минсок и Джихён… Для тебя мы гарантия жизни, папа? Гарантия власти? Вот, с какими чувствами я был рожден? — Не переворачивай мои слова, Сокджин. Да, выходя за твоего отца, я не питал к нему чувств. Мы зачали тебя, потому что так велел статус. Того требовал престол. Но после свадьбы всё изменилось. Мы стали ближе. И я искренне полюбил Короля. Ты, как и твои братья, был рождён в любви. Но наша с твоим отцом история совсем не похожа на ту, что предстоит тебе. Я говорю обо всём этом лишь потому, что безумно волнуюсь и беспокоюсь за тебя. — А что, если он будет жесток ко мне? Что, если он будет ужасен? Если… Если я никогда не смогу полюбить его, даже ради ребёнка? Что тогда со мной будет, папенька? — Любовь – дитя времени, она может расцвести и в самой бесплодной почве, Джинн-и. Но твоя главная задача – это выжить, не слепо искать призрак любви, а исполнить свой долг. — И что же? Быть мне тогда одиноким и несчастным до конца дней своих?! Квинген вздохнул, и этот звук был похож на шелест опавших листьев, предвещающий зиму, пусть за окном и стоял знойный, богатый на тепло август. — Ты не будешь одинок. У тебя будут дети, власть и влияние. А любовь… любовь – это искра, которая быстро угаснет. Не каждому дано познать её в браке. Вместо столь наивных чувств, куда важнее, чтобы между тобой и твоим суженным было понимание и уважение. Поджав пухлые губы, принц потянулся пальцами к спрятанному под рубахой дедушкиному медальону на шее, желая отыскать в нём надежду на успокоение и защиту. Родитель проследил за ним своим цепким взглядом, ожидая новых вопросов, будто чувствуя, что разговор их, столь болезненный для обоих, ещё не окончен. — А если… Продолжил Сокджин почти шепотом спустя несколько долгих минут, больше не мельтеша по комнате, а замерев на одном месте и устремив свой взгляд к окну, на подоконнике которого всё еще блестела от закатного солнца золотая клетка с запертым в ней белым голубем. — Если я не расцвету до свадьбы? Задал принц папеньке свой главный вопрос, чувствуя, как от стыда наливаются кровью щеки. Никогда до сих пор не обсуждали они с Квингеном столь интимных и смущающих тем. — Чего именно ты боишься, дитя? Того, что Князь, узнав о том, что ты еще не стал взрослым, отошлет тебя прочь? Или что снасильничает над тобой, не дождавшись первой течки? — Всего. Я всего этого боюсь. Глубоко вздохнув, супруг Короля похлопал ладонью по перине рядом с собой, приглашая сына вернуться обратно к кровати и сесть с ним рядом. Исполнив его желание, Сокджин умостился у его бока, как никогда прежде нуждаясь в ласке и объятьях родителя. На Западе, в отличие от потонувшего в пороке Юга, первый расцвет был главным условием для выдачи омег замуж. Ни один отец не согласился бы отдать за альфу сына, ещё не познавшего первую течку. Ведь лишь она означала готовность тела омеги к зачатию. Чаще всего юноши расцветали на рубеже четырнадцати или пятнадцати лет, но встречались и поздние пташки, такие, как Сокджин. Всего через четыре месяца принцу уже должно было исполниться семнадцать, но его чрево все никак не желало раскрыться. Дворцовые лекари, качая головами, уверяли юного наследника, что в этом нет никакой беды, просто нужно еще чуть-чуть подождать. Но разве было у него теперь это «чуть-чуть»? Ведь, не познав первого расцвета, омега даже не мог слышать ни свой, ни чужой феромон, нося на коже лишь запах родителей и чистоты. Принц знал, что его отец пахнет ладаном, а папенька – черешней, посему, как и любой ребёнок, с младенчества успокаивался, когда слуги жгли у его люльки благоволения с этими ароматами. Но что, если феромон мужа покажется ему омерзительным? А он даже не сможет услышать его до свадьбы? Или же, напротив, Князь не примет его природный запах после расцвета? Что, если каждая попытка войти к нему для супруга будет пыткой для них обоих? Или же дикарей севера вовсе и не волнуют подобные мелочи? В конце концов, какая правителю вечной мерзлоты разница, как пахнет тело, что он рвёт на куски? — Я не могу врать тебе, дитя. Я не знаю, как поведёт себя Князь, если до свадьбы ты так и не познаешь расцвета. Да и в северных законах несведущ. Кто знает, быть может, альфы там, как и на Юге, не считают нужным ждать, когда омега потечёт, чтобы взять его замуж. Но коли ты не расцветешь за время, проведённое в пути до границ, и молодой Князь сочтёт сиё оскорблением… — Он отошлёт меня назад! И тогда… Тогда ни один альфа, даже самый старый и мерзкий аристократ Запада, не захочет взять меня в мужья. Кому понадобится омега, побывавший в лапах дикарей и возвращенный с позором? Нежно гладя сына по заплетенным волосам, иногда цепляя их драгоценными перстнями на своих пальцах, Квинген долго молчал, то ли жалея юного принца, то ли размышляя над подходящим ответом. — Тогда ты должен сделать так, чтобы он ничего не узнал. Разрезал вскоре голос его родителя спёртый воздух покоев. Сокджин вздрогнул, подняв на папеньку взгляд. — Но… Как же? Я ведь совсем не пахну и… — Распоряжусь, чтобы слуги положили в твой сундук сладкий восточный парфюм. Надушишься им, прежде чем предстать перед ним. Пусть Князь считает, что ты уже готов понести. А после того, как обженит… Он уже не посмеет тебя отослать. Иначе твой отец будет в праве затребовать с него плату кровью. Поджав в миг побелевшие губы, принц почувствовал, как в страхе перед уверенными словами родителя сжалось в глубине грудины его бедное юное сердце. А потом застучало с бешеной скоростью, разгоняя по телу теплую кровь, сбивая дыхание и холодя потом спину. — Папенька… Но как же он обженит меня, коли я еще не потёк? Коснувшись щеки старшего сына ладонью, Квинген лишь на мгновение заглянул в его глаза, и в очах папы Сокджин увидел тень родительской боли, тревоги и жалости, перемешенные со сталью твёрдой уверенности в правоте своих слов. — Масло поможет тебе избежать боли и принять в себя альфу. Ты должен выжить, Сокджин. Даже если для этого придётся многое проглотить и стерпеть. Душа принца разбухла — теснилась в глотке. В золотой клетке на подоконнике его покоев, словно насмехаясь над ним, всё так же ворковал сам с собой белоснежный свадебный голубь. Его перья цвета свежевыпавшего снега сияли в лучах закатного солнца, проникавших сквозь витражные окна. Маленькие, словно бусинки, черные глаза, казалось, смотрели в самую душу юного принца, и не было в этом взгляде ни сочувствия, ни мольбы, только презрительное любопытство, словно птица наблюдала за развернувшимся перед ней представлением с первого ряда партера. Сокджин, в последний раз спрятавшийся от всех несправедливостей этого мира в крепких объятиях родителя, смотрел на вестника своего падения в ответ не моргая. Его лицо – бледное полотно, на котором, будто колоски на ветру, дрожали тени отчаяния. В его глазах, обычно медовых и ясных, плескалась мутная волна тревоги, бессилия и страха перед завтрашним днём. Сын Короля, что с первого своего вздоха не имел прав на престол по причине своей природы, облаченный в бархат и шелк, в эту минуту чувствовал себя таким же пленником, как и этот голубь, только его клетка была гораздо больше и богаче, пышнее – клетка долга перед Королевством и возложенных на хрупкие плечи омеги слишком больших для него ожиданий. Птица, рожденная для полета, покорно томилась в золотой темнице. Принц, рожденный править, готовился встретить свою погибель в руках дикаря.

──────── • ❆ ❆ ❆ • ────────

Прибывшим на Запад гостям во дворце Короля по распоряжению мужа правителя оказали самый лучший приём. Альфам, сопровождающим советников Князя, выделили целый этаж в казармах королевской гвардии, позволив воинам Севера, как следует отдохнуть перед ужином. Самим же Кизирам распорядились выделить отдельные покои, каждому свои, но расселили их так, как требовали того Западные устои и правила – в противоположных друг от друга частях замка. Не было принято у сего благочестивого народа селить альф и омег вместе, посему рыжеволосый спутник Седжина оказался от него в другом крыле, рядом с покоями Квингена и юного принца. Распахнув тяжелые двери милостиво предоставленных ему владений, северянин шумно выдохнул через нос скопившийся в широкой груди воздух, тем самым пугая находящихся внутри и склонивших в ожидании него головы молоденьких служков. Омеги, один другого тоньше, не смели даже шелохнуться, пока новоиспеченный хозяин покоев им то не велит, потому и замерли пред альфой в мучительном ожидании. Седжин бегло осмотрел слишком большую для одного него комнату, стянул с плеч тяжелый лук да колчан с острыми стрелами, бросив их у ближайшей стены, но пока не спешил избавляться от спрятанного в ножнах на поясе кованого меча. В покоях пахло заморскими благовониями и топленым воском. Альфа прошел внутрь, пачкая начищенный до блеска пол грязью со своих кожаных сапогов, и, прочистив горло, обратился к выстроившимся в ровный рядок юношам: — Где здесь у вас баня? Встрепенувшись, словно воробушек от попавшей на голову холодной снежинки, самый старший из них, боязливо приподнял на альфу глаза, отвечая северянину чуть ли не шепотом: — Мы набрали для Вас горячую ванну, господин Кизир. Но ежели Вы желаете мыться иначе, то мы всенепременно позаботимся об этом и… — Ванна? Это что ли купель али чан? Спросил Кизир вслух, но тут же махнул рукой, не став дожидаться от служков ответа, и продолжил: — Сойдёт. Главное, чтоб вода была, а всё остальное не нужно. А после добавил чуть тише, бормоча себе под нос, наконец, расслабившись, и, не почуяв в покоях угрозы, расстегнул свой поясной ремень, оставляя меч у мягкой, обшитой шелком софы. — Не то рыжий лис загрызёт меня, коли посмею явиться на пир к Королю не отмывшись. В глазах рябило от роскоши. Стены покоев, словно бархат ночи, в коем звезды – золотая нить вышивки – горели отблесками свечей. Взглянув на огромную, усыпанную множеством подушек кровать, северянин фыркнул, заставив задрожать всё еще находившихся рядышком слуг. Одетые в неприметного цвета рубашки и брючки, с повязанными на талии молочного цвета передниками и с убранными под боннет волосами, юные омеги вызывали в груди дикаря лишь липкое отвращение. Всякая деталь в них, начиная от дворцовой униформы, до хрупких запястий, призывно указывала каждому во дворце на их статус и роль — невидимые тени в услужении заплывших жиром господ. Резьба по дереву, словно кружево, украшала каждый угол предоставленной альфе спальни. Он, привыкший к бою, холодной земле и грубой коже, чувствовал себя незваным гостем в этом храме красоты и величия. Искусство, рожденное для того, чтобы бросать пыль в глаза недостойных невежд, было чуждо его северной, вольной душе. Пройдя за одним из омег в смежную с опочивальней комнатку, посреди которой Кизира и ждала та самая «ванна», альфа принялся стягивать с тела напитавшуюся потом и копотью костра свою льняную рубаху. Ароматы мирры и ладана сплетались в густой дурман под расписанным художниками потолком, забиваясь в ноздри и удушая. Ванна ждала, мраморная чаша, полная теплой воды, усеянной лепестками роз – утопия для дикого зверя. Он шагнул к ней, словно к пропасти, и, усевшись на край, принялся развязывать плотно обмотанные вокруг икр тяжелые сапоги. – Господин, позвольте нам… Засуетились вдруг вокруг дикаря худощавые тела служков, припадая коленками на мраморный пол рядом с его ногами и потянулись своими тонкими пальчиками к коже чужих сапог. – Я не калека и не ребёнок, руки и ноги на месте, сам могу снять с себя одежды. Грубо зарычал варвар в ответ на их услужение, хмуря толстые черные брови. – Но… Задрожал в страхе перед злостью северянина самый старший из них, словно пойманный за крылышки мотылёк. – Но это наша работа… – На Севере с альфы сапоги имеет право снимать только супруг. Али что, кто-то из вас желает им для меня стать? Смягчившись, не желая ещё больше пугать юных омег, чуть тише спросил Кизир. Побледнели их лица, а после осознания сказанных воином слов, заалел на щеках у омег румянец смущения. На выбеленной белой пудрой коже он был похож на гроздья красной рябины посреди укрытых снегом ветвей. Но даже если и хотели служки что-то ему ответить, то не успели, тишину покоев Седжина прервал недовольный увиденным смешок его рыжеволосого спутника, застывшего у дверей ванной комнаты, в одном лишь шелковом темно-красном халате, едва прикрывавшем коленки. – Я покинул тебя лишь четверть часа назад, а ты уже совращаешь едва достигших расцвета детей? При виде незваного гостя, омеги тут же поднялись с пола, выстроившись в ровный рядок и склонив перед вторым Кизиром свои хорошенькие головки в знак уважения и почтения. Даже если и не уважали никого из здесь присутствующих и не почитали. Одно лишь это вновь заставило Седжина почувствовать липкое отвращение. Но не к вынужденным соблюдать правила и устои юношам, вовсе нет, а к тем, кто эти самые правила им навязал. – Мы лишь помогали господину Кизиру раздеться... Зачем-то поспешил оправдаться один из служков, но рыжеволосый северянин остановил его жестом открытой ладони. – Полно. Господин Кизир в том совсем не нуждается. Вы свободны. Ступайте. Не став спорить с очевидно из-за чего-то раздраженным омегой, юноши поклонились, прощаясь, и молча засеменили к выходу, плотно прикрыв за собой тяжелые двери купальни. Оставляя Кизиров наедине друг с другом и набранной ванной. – Разве можно тебе находиться в этой части дворца? Усмехнулся Седжин, покрепче ухватившись руками за края мраморной чаши. От исходившего от воды пара успели запотеть стекла витражных окон, погружая комнатку в еще большую полутьму, света расставленных по углам свечей не хватало, чтобы заполнить собой всю купальню. Но было вполне достаточно для того, чтобы альфа мог хорошо рассмотреть уверенно двинувшегося к нему ближе омегу. – Нет, но я был настойчив в своём желание тебя посетить, посему рыцари Короля, охраняющие мои покои, были вынуждены меня сюда привести. Ответил лис, склонившись над ванной и со вздохом наслаждения провел кончиками пальцев по водной глади, усыпанной лепестками. – И ты шёл в таком виде? Зарычал Кизир, грубо перехватывая тонкое запястье, заставляя омегу встретиться с ним очами. – Думаешь, моё сердце способны взволновать чужаки? – Нет. Но вот ты их сердца взволновать вполне мог. Рассмеявшись от честности чужого признания, Мино вырвал свою руку из кольца его плена, опускаясь пред северянином на колени с грацией дикого зверя, знающего цену своей красоте. Заняв место еще мгновение назад стоявших у ног альфы слуг. И, не встретив сопротивления, принялся развязывать его сапоги, стягивая с дикаря тяжелую, грязную обувь. – Только представь – на Западе омег заставляют мыться в холодной воде. Даже знатных! Мол, того требует их грязная вера. И меня в такой хотели купать. Вот я и сбежал к тебе, не собираясь это терпеть. – Это зачем же? – Якобы мытье во льдах помогает омегам унять желание плоти. Пресекают похоть с помощью пыток. Заскользив взглядом по красному шелку, задравшемуся на голых бедрах Кизира, Седжин шумно выдохнул в пустоту, чувствуя тяжесть в затвердевшем паху. – Одно лишь радует – если всё так, то юный принц хотя бы не испугается северных холодов. За шестнадцать лет подобного купания он, должно быть, стал достаточно закалённым. Подытожил рыжеволосый, наконец, расправившись с обувью варвара, и, поднявшись с колен, потянулся пальцами к повязанному на своей талии поясу. Словно заколдованный, альфа следил за тем, как шелк струится по телу омеги, опадая на мраморный пол, обнажая его зрелые чресла, с затвердевшими от обоюдного возбуждения розовыми сосцами. Не смея отказываться от сей привилегии, Седжин рывком притянул к себе за бедра желанную плоть, с жадностью припадая к плоскому животу своими сухими губами. Природный аромат сладкого мёда, принадлежавший лисице и исходивший от его кожи, тут же заполнил купальню, перебив собой все расставленные слугами по углам благовония. – Обожди, дикарь. Засмеялся омега и смех его, словно звонкий ручей, мурашками побежал по спине воина. – Дай мне насладиться горячей ванной. А после – бери, как захочется. – Грязная бестия. Возмутился Кизир, но желание ведьмы исполнил. Отстранился от рыжеволосого, позволяя ему первому скользнуть в мраморный чан, разделся сам, скинув на пол штаны и портки, словно старую кожу, и следом за ним погрузился в теплую воду. Умостившись между разведенных ног альфы, Мино облокотился спиной о его увитую черными метками грудь и, не сдержав стон удовольствия, полностью расслабился в грубых руках северянина. И пока лис намывал своё тело, Седжин терзал губами кожу на его чистой, ещё не тронутой брачными метками шее. – Ты помнишь всё, что должен сказать Королю на пиршестве? – Хочешь поговорить об этом сейчас? Раздраженно зарычал Кизир, сжимая мягкие бедра любовника под водой до красных отметин. – Не забывай о том, зачем мы здесь, Седжин. Смотря на нас, все эти господа видят Князя. Видят Север. Ловко вырвавшись из чужой хватки, процедил лис сквозь плотно сжатые зубы и перевернулся, теперь находясь с альфой лицом к лицу. Руки северянина заскользили по разгоряченному телу омеги, оставляя за собой след из мурашек и дрожи. Казалось, что сама ванная плавится от напряжения и мгновенно зародившейся между ними животной страсти, повисшей и клокочущей в воздухе, будто гром среди облаков. Поцелуй – яростный, требовательный, будто битва за право дышать. Зубы, оставляющие отметины, язык, оплетающий язык, словно плющ, обвивающий древнюю стену. С усилием оторвавшись от губ дикаря, рыжеволосый привстал, оперевшись острыми коленками о дно мраморной ванны, позволив альфе припасть устами к своей покрасневшей от жара коже, тихо похныкивая от особо чувствительных прикосновений к груди большого и влажного языка Кизира. Не желая тратить драгоценные минуты уединения на ненужную ни одному из них нежность, Мино завел правую рук за спину, нащупывая в воде крепко стоящий член дикаря, и погрузил крупную влажную головку в свою приятную узость, лишь на миг застывая, каждый раз, словно в первый, заново привыкая к его теплу и размеру. – Ненавижу тебя, ведьма. Прорычал Седжин, впившись пальцами в кожу на талии омеги, оставляя на ней багровые следы от своих мозолистых пальцев, верно пытаясь вырвать тайну или откровение из самой его сути. – Ложь… Выдохнул в ответ рыжеволосый, сжимая второй рукой темные пряди короткостриженых жестких волос дикаря. Жар тел усиливался, отражаясь в их глазах, как в осколках разбитого зеркала. В каждом взгляде – вызов и мольба, ненависть и обожание, сплетенные в тугой узел желания. – Чувствуешь, альфа? Ты горишь во мне. Наполняешь меня всего, без остатка. Чувствуешь, как горячо? Слова омеги утонули в обжигающем поцелуе, яростном и жадном. Отчаянная попытка утолить вечный голод. Седжин, не в силах более сдержать зова плоти, толкнулся в него на пробу с той силой, с коей только позволяла ограничивающая их в движении теснота мраморной чаши, и получил в ответ на это сладостный стон наслаждения. Аромат мёда затмил собой всю купальню, так правильно и привычно переплетающийся с его – яблочным. Кислая сладость таяла на их языках в глубине ртов друг друга. Соборный колокол Бирмингтона зазвонил благовест над столицей, приглашая поданных Королевства к вечерней службе. Солнце в последний раз окропило землю алыми лучами заката и скрылось за горизонтом, прося луну на престол.

──────── • ❆ ❆ ❆ • ────────

Длинные столы ломились от снеди, столовое серебро тускло отсвечивало в полумраке залы. Сокджин медленно осмотрел блюда, предложенные ему лучшими поварами королевства и едва заметно сморщил свой хорошенький носик. В животе сосало от голода, но есть при этом принцу всё равно ни капельки не хотелось. Казалось, испробуй он хоть кусочек, и тот тут же полезет наружу. Всё же успев переодеться к званному ужину, облачившись в весьма скромную шелковую рубашечку с рюшами, бежевые брючки из плотной парчи да в тугой корсет, не дающий омеге и шанса вдохнуть полной грудью, первенец Короля занял своё место за отдельным, подготовленном для правителей Запада столом. Принц сидел между папенькой, что встречал гостей с радушной улыбкой и младшим братом, который уже успел незаметно стащить из хрустальной вазочки пару шоколадных конфет, отчего теперь причмокивал пухлыми губками, наивно полагая, что никто этого не заметит. Справа же от Кивнгена расположился Минсок, как Эрби – будущий наследник престола, а уже рядом с ним, на самом роскошном, оббитом красным бархатом стуле, восседал и их высоко почтенный батюшка. Королевская семья разместилась на возвышении, за столом ниже же, вальяжно расселись прочие управители государства — священный совет. Был среди них и лорд Хэлфит, что украдкой переглянулся с принцем, как только тот вошел в украшенный к пиру зал вместе с папенькой. Рыцарей, охраняющих приём, стоящих у стен и окон, было значительно больше, чем обычно, Сокджин неосознанно отметил это с некоторой грустью. Каждый из присутствующих здесь не ведал, чем закончится это застолье, и готовился к любому из возможных исходов. Кто ж знает, что там у них в головах, у этих дикарей с белой земли? Аристократы, облаченные в тяжёлые, богатые одежды, словно живые статуи из драгоценного металла, величаво входили в оформленный зал, не забыв поклониться столу правителя, прежде чем пройти к накрытым для них столам. Льняные и шелковые кафтанчики, расшитые золотыми и серебряными нитями, облекали их тучные чресла. Лики же их были зловещи и мерзки, отражающие лишь лицемерие да жеманное величие. Червивые умы, полные коварства, интриг и желания откусить кусок посочнее. Сокджин никогда не обманывался ни одной из их лживых улыбок, с самого детства, благодаря учениям дедушки, усвоив и запомнив, как данность — нет среди знати друзей для Короля и его детей. Каждый, лишь только волю ему дай, обезглавит и займет твоё место. — Джихён, хватит уплетать сладости. Не убирая с лица фальшиво-радушной улыбки, процедил сквозь зубы Квинген, обращаясь к младшему сыну. — Сокджин, положи ему картошки и рыбы. Пусть сначала горячим отужинает. Не став спорить с родителем, не смотря на тут же надувшего в недовольстве щеки ребёнка, принц поспешил выполнить указания папеньки, накладывая брату в тарелку горячей еды. Слуги быстрыми, незаметными тенями сновали туда-сюда между столов, что-то докладывая или подливая, следя за чистотой и выслушивая требования каждого из знатных гостей. Один из них остановился и у стола Короля, практически невидимо для остальных оказываясь у Квингена за спиной. — Ваше Величество, дозвольте доложить то, что узнал. Зашептал пожилой омега, что уж много лет находился у папеньки в личном услужении, не забыв при этом склонить перед мужем Короля головы. — Ну? И что же? Отпив вина из своего золотого кубка, спросил у служка Суён. — Вплоть до самого пира пробыли Кизиры вдвоём в альфьих покоях. Лишь недавно покинул их омега, видно, чтобы переодеться. Всех слуг, говорят, прогнали да сами изволили мыться. Стража, охраняющая покои, шепчется, мол, они там плотью сливались. Уж больно шумные, как оказалось, у северян утехи. При том, служки, приставленные к рыжеволосому Кизиру, все, как один, клянутся, что шея то у него чистая. Не меченная. Вслушиваясь в шепот слуги вместе с папенькой, Сокджин поджал губы, обдумывая всё им доложенное. Значит, правда то, что на Севере тела и без брака порочат. Али там метки омегам не ставят? Али чего еще другое? — Я понял, ступай. Коли чего еще узнаешь — не томи, сразу же рассказывай. Прогнав служку жестом ладони, велел муж Короля, после чего взглянул на старшего сына и, заметив, что глаза принца вновь наполнились страхом, Квинген тяжело вздохнул, ставя перед Сокджином свой почти полный кубок вина. — Пей, дитя. Только с умом. Не долго раздумывая, принц пригубил терпкий напиток. Поморщившись от резкого вкуса, омега почувствовал, как в его животе разлилось тепло. И сделал еще один крупный глоток. Питье отвлекало, заставляя думать принца о чем-то, кроме своих страданий, и тем помогало Сокджину, если не успокоиться, то хоть немного собраться с мыслями. Он снова обвел взглядом присутствующих и, кое-что осознав, повернулся к родителю с вопросом: — Четы Эдеров не будет? Разве Тао, как будущий Квинген, не должен присутствовать на этом пиру? — Нет, их мы не ждём. Рик передал через слуг, что юному лорду нездоровится. Не в силах сдержать ядовитой улыбки, Сокджин с иронией усмехнулся, прекрасно зная, что всё это ложь. Суён тоже это знал, но до последнего держал лицо, как и подобает мужу правителя. — Нездоровится, значит? И как же называется эта болезнь, которая одолела вдруг всех незамужних омег из знати? Может быть, страх перед дикарями? Ну, конечно, какой родитель по своей воле приведёт на показ варварам своё драгоценное чадо? — Не язви. Будь у меня такой выбор — я бы тоже тебя запер в покоях и велел бы и носа из комнаты не казать. Принц, казалось бы, хотел ответить родителю что-то ещё, но вовремя увидел в очах Квингена боль такого же сожаления, страха и горечи, как и в своих собственных. Посему примолк разом, стыдливо опустив взгляд на зажатую меж пальцев золотую чашу с вином. В одночасье все разговоры вдруг стихли и, кажется, даже многочисленные свечи перестали трепетать от легких дуновений гуляющего по приемному залу сквозняка. Словно время застыло. И мир юного омеги тоже остановился. На пир явились они — северяне. Кизиры первыми прошли через открытые для них стражей тяжелые двери, ведя за собой воинов, что, как и посланники Князя, за прошедшее время успели обмыться да сменить одежды. Неизменно остались дикари облаченными в кожу да мех. Наряды северян всё еще казались лохмотьями, по сравнению с роскошными платьями и кафтанами западной знати, но теперь от мужей вечной мерзлоты хотя бы не несло потом, копотью и только Новые Боги знают, чем ещё. Пройдя с десяток шагов внутрь зала, Кизиры остановились у стола Королевской семьи. Рыжеволосый омега, как и прежде, не пренебрег вежливостью, посему поклонился правителю Запада да его супругу. Но остальные северяне, включая второго Кизира, его примеру следовать не спешили, вновь отказываясь склонять перед кем-то свои гордые головы. В этот раз омега не прятал свои яркие, словно лисий хвост, волосы под платком, позволяя их меди переливаться в свете свечей. А так же украсил себя серебряными серьгами, браслетами да красными бусами, болтающимися на тонкой шейке поверх темно-зелёной рубахи, в цвет раскосым глазам с хитрым прищуром. — Кизиры и воины Севера с дозволения нашего Великого Князя благодарны Вам, Ваше Величество, за столь теплый приём, мягкие постели и приглашение на пир. Не серчайте на нас за непотребный вид, не брали мы с собой в дальнюю дорогу нарядных рубашек, даже и не надеясь на столь высоко оказанную нам честь. Потому и пришли к Вашему торжеству в том, что имели. Ласково и учтиво заговорил Мино, вопреки всем ожиданиям Западной знати. Где ж это видано, чтобы омега перед Королём слово молвил, когда рядом с ним альфа того же чина и статуса стоит и молчит? Зашептались меж собой аристократы, зашелестели губами. Меж тем, шумно прочистив горло, поспешил выступить с объяснениями, наконец, северный альфа. Взгляд Седжина, уверенный и строгий, устремился прямо к очам правителя Запада, ничего не страшась. И сидящий между Королём и Квингеном Минсок, на правах совсем еще юного и впечатлительного мальчишки, был не в силах сдержать вдоха искреннего восхищения перед столь бравым воином, закаленного боем и явно не раз видавшим. Его грубое лицо, обветренное морозом, и звериные шкуры поверх кольчуги вызывали в сердцах младших наследников благоговение и интерес. Сокджина же всё это лишь только пугало. — Я, Ваше Величество, грамоте не обучен. Красиво говорить не умею. Посему пусть лучше наш Мино слово пред Вами держит. Нахмурившись, Король задумчиво провёл пальцами по своей седой бороде, прежде чем дать ответ северянину: — Коли так, то пусть тогда омеги меж собой разговор и ведут. Сразу же смекнув то, что от него хочет супруг, несмотря на недовольные и кислые лица священного совета, Суён поднялся с места, улыбаясь северянам как самым дорогим и долгожданным гостям. Почти искренне. Сокджин вновь пригубил вина. — Прошу вас, проходите к столам, откушайте да отпейте с нами. Наверняка дорога ваша была нелегкой. Оставьте стеснение и ешьте столько, сколько захотите. Западная земля щедро одарила наших фермеров урожаем в этом году. А когда будете сыты, тогда и обсудим дела. Не хорошо это — решать важные вещи на пустой живот. Внимательно выслушав Квингена, рыжеволосый северянин склонил голову в знак благодарности и заговорил с ним, коли именно так и решил поступить седовласый правитель. — Много слов о том, что супруг Короля добр и красив, слышали мы по дороге сюда от подданных вашего Королевства. И рады убедиться в том своими глазами да ушами. С большой радостью примем ваше приглашение к столу и с удовольствием угостимся. Покончив с обменом любезностями, северные воины уселись на подготовленные для них лавки и, более ни секунды не выжидая, тут же вцепились руками в растравленную для них еду, совершенно игнорируя начищенное до блеска столовое серебро. И лишь только один рыжеволосый Кизир приступил к трапезе по всем законам этикета, аккуратно накладывая себе пищу в стоящую рядом тарелку. Придворные застыли в шоке. Омеги прикрывали лица веерами, альфы хмурились, наблюдая за столь отвратительным бескультурьем, священный совет шептался друг с другом, не скрывая своего явного возмущения. Сокджин безразлично обвел взглядом полетевшие под стол за ненадобностью салфетки да вилки и тихо рассмеялся в собственные ладони. Папенька, заметив это, недовольно хлопнул его по спине, жестом приказывая оркестру продолжать играть свои незамысловатые мелодии, поддерживая атмосферу пира торжественной. Музыка полилась по залу, но даже она не могла заглушить собой чавканье и смех дикарей. Запад со всем своим радушием и размахом встречал прибывших из вечной мерзлоты воинов. Так, словно им всё это было хоть сколько-то нужно. Спустя какое-то время напряжение поугасло, пришедшие на прием дворяне захмелели от выпитого и уже без опаски поглядывали на варваров, руками разделывающих куски мяса и обтирающих жирные руки о кружевные скатерти. Смотря куда-то сквозь собравшихся, Сокджин полностью погрузился в свои мысли, совершенно не замечая происходящего вокруг. Так, словно всё это было лишь плохим сном, но у принца никак не получалось от него проснуться. И тогда, младший брат, что кушал от него по левую руку, резко дёрнул омегу за рукав, возвращая Сокджина в реальность из его грёз, и удивленно зашептал: — Джин-и, смотри! Смотри! Они едят руками! Вот это да! Омега скривился от того блеска и восхищения, что поселилось в глазах ребёнка, чувствуя к северным гостям ещё большее отвращение. Варвары. Чёртовы дикари. — Джин-и, а можно я тоже? Руками? Осторожно попросил мальчик у старшего позволения, но принц лишь нахмурился, отрицательно качнув головой. — Нет, Джихён, ты ведь воспитанный мальчик. А воспитанные люди едят приборами. — Но так ведь удобней! Обиженно насупился ребёнок, но запрета нарушать не стал, послушно продолжив ковырять рыбу серебряной вилкой. Краем глаза приметив, как один из северян облизывает свои перепачканные в соусе пальцы, Сокджин вновь обратился к притихшему папеньке: — Кажется, Вы позвали выступить на пиршестве королевский театр, желая показать гостям искусство балета. Считаете ли Вы это всё еще необходимым? Скорее от бессилия, чем от озлобленности, ядовито процедил омега, не придавая уже никакого значения строгому взгляду родителя вместо ответа. После того, как первый голод дикарей был утолён, а вина в графинах на их столах почти не осталось, темноволосый Кизир громко постучал кулаком по дереву, накрытому скатертью, привлекая внимание всех собравшихся. Голоса стихли, музыканты перестали играть. Утерев рот рукавом своей рубахи, Седжин поднялся изо стола, вновь выходя в центр зала и обращаясь напрямик к Королю: — Великий Князь просил нас, его верный народ, оценить по достоинству предложенного ему омегу. Среди захмелевших аристократов, собравшихся на пиру, поднялся недовольный словами северянина гомон. Лорд Хэлфит разочарованно покачал головой, доставая из-за пазухи свою кисэру, казалось бы, более не в силах выносить сиё без крепкого табака. Оценивать принца! Вот уж шутки! Да что эти дикари себе позволяют? Как смеют думать подобное, не то что б произносить, да еще и перед самим Его Величеством? Никакого стыда! — Он наказал нам запрягать коней и немедля уезжать, коли принц окажется непригодным для его Княжеского шатра! Задыхаясь от злости и смущения, Сокджин сжал в кулаке вилку, сдерживая горечь и слёзы. Влага стыда подступала к глазам, но омега твердо решил, что не подарит этим недостойным людям ни единой своей слезинки. Варвары. Дикари. Грязные Северяне. При его народе, при его братьях и родителях, они смеют говорить о Княжеском шатре! О его достойности делить с варваром постель! Как унизительно! Но совершенно не обращая внимания на озлобленные взоры вокруг, Седжин продолжил, даже и не думая извиняться за сказанное: — Как видите, мы сидим за вашим столом и без страха пьём ваше пойло. Предложенный омега достоин нашего Великого Князя по своей красоте, выглядит здоровым и способным понести от него детей. Пусть и худ, кожа да кости, но ничего, Княже его хорошенько откормит, раз на Западе омеги не доедают. А коли так, то и вы достойны его щедрых даров! И не успела знать в полной мере осознать всех сказанных воином оскорблений, как двое северных альф вынесли в центр зала огромный кованный из железа сундук высотой в половину их внушительного роста. — Свадебные дары для будущего мужа нашего Великого Князя ожидают его на Севере. Папеньке же омеги, супругу Короля, Княже передал сей сундук, набитый лучшими мехами, кожей и золотым железом, что так любит народ трёх королевств! И наказал передать, что за каждого рожденного принцем сына, будет высылать еще по три таких в знак уважения к выкормившему его родителю. Подав знак ладонью, Седжин приказал воинам показать предложенные Квингену благостыни. Альфы подняли железную крышку, и наполненный аристократами зал зашептал с новой силой, только уже от восторга. Белые, черные и бурые меха шелковились от света свечей, а золото сверкало ярче полуденного солнца. Давно уже на Западе не добывали столь ценный металл, обеднели все известные народу места добычи. Снова дергая брата за рукав, маленький Джихен, не сдерживая эмоций, залепетал: — Золото, Джин! Целый сундук золота! И всё для нашего папеньки? Вот это да! А можно я тоже с тобой поеду? На Север?! Можно, а? Можно?! Чувствуя подступающую к горлу тошноту, Сокджин прикрыл глаза, не желая смотреть на то, как все вокруг замерли в восхищении, тут же забыв и о манерах, прибывших к ним гостей, и обо всех оскорбительных сказанных ранее ими словах. — Двум молодым альфам, наследникам Западного стула... Продолжил свою речь Кизир, но рыжеволосый омега, что уже успел подняться со скамьи и встать с альфой рядом, резко дернул воина, что был больше его раза в два, за плечо, заставляя Седжина к нему наклониться, и что-то яростно зашептал тому на ухо. — Трона! Наследникам Западного трона! Тут же исправился темноволосый Кизир после чужих подсказок. Сокджин усмехнулся. Варвар. Дикарь. Грязный северянин. И, допив бокал с вином залпом, вдруг подумал о том, как хорошо было бы уснуть сегодня и больше никогда не проснуться. — Сыновьям Короля наш щедрый Великий Князь даровал лук и меч, изготовленные лучшими северными кузнецами. Из самой прочной стали: для защиты своей жизни и жизни своих подданных! Джихён, в отличии от более зрелого Минсока, не смог сдержать восторженного вздоха, увидев подарки, и закрутился на стуле, словно юла, в нетерпении ожидая момента, когда сможет прикоснуться к так заманчиво сверкающей стали. Не понимая еще, не осознавая, что продает брата за лук да колчан. — В дар же отцу своего жениха, Королю Запада Великий Князь Севера обещает своё честное слово, мир и помощь северных мужей в защите вашего Королевства и его границ от врагов! А также десять дюжин мечей, щитов, стрел да сотню крепких северных жеребцов для войска, коих перегонят в ваши конюшни по весне после Княжеской вязки! Из груди принца вырвался сиплый смешок. Он томился внутри всё это время, ожидая своего часа, будучи ничем иным, как вынужденным согласием при чудовищном изнасиловании. Вязки. Не свадьбы. Не церемонии. Не клятвы супружеской верности. А вязки. Северный воин сказал это с такой легкостью и непринужденностью, словно обсуждал не Королевский брак, а случку собак. Сокджин поднялся из-за стола, не в силах больше находится на этом пиру ни секунды. Принц чувствовал себя так, словно на него вылили ведро отвратительно смердящих помоев. Грязным настолько, насколько грязным вообще быть возможно. Теперь он не больше, чем бордельная шлюха. Подстилка их Великого Князя. Без права голоса и желаний. Кукла, обязанная раздвигать коленки, когда того изволит его Северное Величество, и рожать, пока его чрево не станет холодным. — Я… Произнес Сокджин еле слышно, но в абсолютной тишине банкетного зала его тоненький голосок доносился до каждого из присутствующих. Его тело качнулось от выпитого вина. У парадных дверей промелькнули и тут же скрылись от глаз чьи-то длинные ножки в пуантах и краешек пышной пачки. Любопытные юные танцоры подслушивали за происходящим внутри, несмотря на следящую за порядком и приватностью банкета стражу, уже успев очаровать рыцарей своими улыбками. Королевский балет, состоящий из тонких, будто стебелек розы, фарфоровых юношей, приглашенный на усладу и потеху северным дикарям, не умеющих пользоваться салфетками. Комедия. Пир на его, Сокджина, костях. — Я откланяюсь в свои покои. С Вашего позволения, Ваше Величество. Хочется выспаться перед долгой дорогой. Орлиный приют, столица Западного Королевства, обрамленный высокой крепостью, был полон контрастов: шумные лавки с ароматом свежего хлеба, кричащие тут и там торговцы, зазывающие к себе покупателей, нищие, просящие милостыню у стен величественных соборов, а в воздухе отчетливо чувствовались сладковатые нотки вина, пряностей и гнили. Аристократы во дворце продолжали плести свои запутанные интриги. Наследники престола — расти и крепнуть. Король — восседать на троне, выслушивая бесполезные доклады от бесящегося с жиру священного совета. И только Сокджину больше не было среди всего этого места. Оркестр снова начал играть. А юный принц, не дожидаясь позволения отца, поспешил удалиться. Сбежать. Только бы не видеть и не слышать радости по случаю собственных похорон.