Давай вспомним

Раз, два. Раз, два. Тук, тук. Тук, тук. Вдох, выдох. Постукивает ногтем по деревянной поверхности подлокотника и битый час сверлит взглядом ничто с видом абсолютно равнодушным. Белый халат съехал с плеча (поправлять не думает) Ему не нравятся белые халаты — они для врачей, не для него. Прошло совсем немного времени, всего день, ему же кажется, что это все — невыносимо тягучая вечность, с каждой секундой выжигающая в нем желание дышать. От страха никуда не деться и всюду тошно. Он бродит по больничному крылу бездумной озлобленной тенью, гоняя по сосудам как-будто остывшую кровь. В ушах звон стоит(не обращает внимания) Все замерло. Все безмолвно. Только звон. Он не отказался бы убежать, подальше, ради всего святого. *** — Мне жаль, что все так вышло. Это едва различимый, надломленный шепот. Сердце удушливо сжимается. Сейчас бы…хоть один глоток воздуха. Он закрывает глаза, чуть наклоняется, осторожно и трепетно-трепетно охватывает теплые пальцы своими, насквозь промерзшими, слушая размеренное дыхание, нащупывая другой рукой отчетливый пульс. Тук, тук, тук, тук. Все хорошо. Все хорошо. Ритм сердца Мерша убаюкивает, на несколько минут приносит в душу что-то отдаленно напоминающее мир и покой. «Он набирается сил. Все в порядке. Нужно время». Все говорят, что нужно время. Джон и сам знает. *** В госпиталь спешно влетает лекарь, сопровождающий коротко остриженного мужчину без халата, той же породы, что и Сэм. Залы госпиталя почти пусты, да и по траектории движения ясно, к кому эта парочка движется столь стремительно. Джон хмурится, с большой неохотой выпуская из ладони руку Мерша, поднимает взгляд на незваного гостя, потом переключается на растерянное худое лицо целителя. Они останавливаются напротив него; док задумчиво рассматривает капельницу, словно видит ее впервые. Мужчина без халата молча протягивает обливиатору бумажный лист, густо исписанный мелким витиеватым почерком, и Джон выхватывает его, вчитывается, подавляя сильное желание скомкать бумагу. — Вы… — парень резко вскакивает, шелестя приговорным листком. Ему это напоминает ушат холодной воды, выплеснутый прямиком на голову. — Что бы вы сейчас не думали, мистер Хант, позвольте напомнить, что вы по своей воле пришли сюда и предложили посильную помощь. Нужны боеспособные маги. То, что описано на бумаге…вам по силам? — мужчина вопросительно вскидывает бровь. —Как долго? —Это не займет много времени – два-три дня. Он разворачивается на каблуках и уходит прочь, оставляя волшебника с клокочущей злостью в груди. Ничего не остается, кроме как бессильным мешком костей рухнуть обратно в кресло. Вот он кто, бессильный мешок с костями, а не боеспособный маг. —Мирный договор? Серьезно? — вытягивая затекшие ноги вперед, парень поворачивает голову в сторону ходячей медицинской энциклопедии. — Ох… Эээ… Да. — мужчина внимательно оглядывает Швиммера, затем с каким-то подозрением косится на него. — Когда ты нормально спал в последний раз? — Не помню. — просто отрезает Джон и отворачивается от него; откинув голову назад, проходится кончиками пальцев от глаз до щек, оттягивая нездорово-бледную кожу. — Давно. — взгляд светло-серых глаз рассеянно блуждает по залу, но, в конце концов, упирается в потрескавшийся потолок, и там ничего хорошего. Джон чувствует себя таким же потрескавшимся и закрывает лицо ладонями, прячась от яркого света ламп. Лекарь мягко улыбается: — Я думаю, все будет хорошо. Ну, договор. Это же замечательно. Джон в ответ что-то неопределенно мычит, про себя не соглашаясь с чужим ходом мыслей. Люди вокруг него такие оптимистичные, ему же кажется, что чем дальше, тем хуже. Кто вообще верит в мирные договоры? Чушь. Полная хуйня. Что ж делать?.. Одолеваемый мрачными думами, Джон неуверенно выглядывает из укрытия своих рук, пару секунд смотрит как вздымается и опускается грудь Мерша, потом перехватывает жалостливый взгляд лекаря, стоящего рядом. Мужчина успокаивающе хлопает его по плечу, просит беречь себя и уходит. Сейчас бы провалиться сквозь землю. Увы, становясь на ноги, он не проваливается. *** Усталость берет свое, но мышцы ноют, мигрень вгрызается в череп. Спать совсем не получается. Оставшись наедине с собой, волшебник чувствует, как внутри него поднимается смертоносная буря. Не унимается чувство неправильности. В груди колко сворачивается комок боли и гнева, а в голове опять каша из прошедших событий, припорошенная кровью. Он зажимает руками рот, запрещая себе издавать какие-либо звуки. Но внутри что-то скулит, вместо него, что-то, что нельзя заткнуть, как бы ни хотелось. Закрывает глаза, всего на пару секунд, и явственно ощущает еще один леденящий накат страха, выворачивающего внутренности. Вокруг по-прежнему непривычно тихо. Нет рассуждений вслух о всякой ерунде, нет сопения или бормотания под боком. Ничего нет. И мерзко как-то, и холодно. Очень холодно, даже под плотным слоем одежды. Отчасти забавно — когда-то Джон не любил присутствия Мерша, почитая его слишком шумным и раздражающим, лелеял каждую минуту тишины, но сейчас иначе. сейчас эта самая тишина стала выматывающей, она с глухим хрустом ломает в нем все, до чего может дотянуться: уверенность в завтрашнем дне, желание бороться и хрупкую надежду на то, что проблема решится сама собой, исчезнет, сгинет, волшебным образом сотрется из человеческих сердец. Он чувствует…какое-то разочарование. Это удар под дых, Мерша нет рядышком совсем недолго, но ему уже словно землю выбили из-под ног. Вокруг темно, а перед глазами безумным калейдоскопом скачут кровавые картинки. От собственных рук, кажется, так же едко пахнет железом. Он помнит багряное марево — как много было крови, как она размазывалась по одежде, лицу, ладоням, забивалась под ногти. Он помнит, как жалкие секунды решали их судьбы. Липкий ужас обступает со всех сторон в преддверии нового дня. Он не спит. Не может. *** До рассвета — час, все комнаты и залы густо облеплены смолистой тьмой. Тишина могла бы быть осязаемой. В холодном свете люмоса Мерш выглядит еще более болезненным и изможденным, от мертвеца его отличает лишь мерно вздымающаяся грудь, и этот факт заставляет предрассветного гостя ощутить почти физическую боль. Тук. Тук. Тук. Это кровь пульсирует в висках. Джон наклоняется к Швиммеру, упираясь рукой в постель, потемневшие волосы рассыпаются на подушке, поверх волос последнего. Старается действовать аккуратно, будто одно неловкое движение нарушит покой этого человека. Легко касается губами его лба, дает себе вольность, задерживая поцелуй дольше, чем на секунду, опаляя безмятежное лицо своим неровным дыханием. За ребрами что-то уязвленно ноет от собственных действий. Единственное, чего ему сейчас хочется, это бесконечно, бесконечно просить прощения, но он молча вкладывает в теплую ладонь Крауфорда игриво поблескивающее кольцо; зажимает его ладонь в нетвердый кулак, накрывая своей. Он вверяет ему последнюю часть себя, и это теперь кажется таким… Донелья правильным? *** *** *** Когда Мерш насилу разлепляет глаза и, пробившись сквозь мутную сонную пелену, осматривается, рядом — как странно — никого нет. Чудится, будто всего секунду назад кто-то был здесь, совсем близко, и мягко оглаживал его волосы, будто кожу щекотал чей-то теплый вздох. На тумбе в невысокой стеклянной вазочке расцвел тысячелистник; нежные белые цветочки лениво покачиваются, купаясь в узких полосочках света. В руке что-то есть. Мерш не сразу замечает металл под пальцами — ощущение почти призрачное — и чувствует себя странно, словно что-то упустил, что-то важное. Парень долго вглядывается в эту вещицу, точно надеясь, что она сама все объяснит, а потом до него смутно доходит. И становится как-то нестерпимо больно, и в груди что-то загнанно бухается, чуть ли не ломая ему ребра. Во рту сухо, горько. — Черт возьми, Джон, ты… Он не знает, плакать ему или смеяться. Если это шутка, то самая плохая в мире, серьезно. *** Все последующие дни волшебник проводит в некотором забытьи: либо спит, либо буравит отсутствующим взглядом потолок, стены или сиденье у койки, тихо размышляя. Его лицо лишено эмоций и цвета; такой бледный и безразличный, бессильно считает дни. Один, два, три. Они будто поменялись ролями. Иногда хмурится. Это похоже на резкий сход лавины: в один момент тяжелым грузом падает на него, придавливает к месту, не позволяет глубоко вдохнуть, столько негатива! — но не его собственного. Это странно, это озадачивает в какой-то степени и немного пугает, потому что слишком много. Это исчезает так же быстро, как и появляется: сейчас он чувствует себя преисполненным злобы и гнева, а мгновение спустя внутренности уже холодит пустота — не похожая ни на что, но еще более странная и страшная. Иногда нервно трет маленькую окову, облюбовавшую его безымянный палец. На лекаря реагирует заторможенно, почти не разговаривает и не интересуется обстановкой ни снаружи, ни внутри, просто ждет-выздоравливает. Иногда смотрит в окно, на крепкие ветви дуба, царапающие стеклопакет под несущим первые снежинки ветром. Тишину Мерш переносит лучше чем Джон. ***** Взмахи тонких крылышек — тихое шуршание бумаги, вдохновленное магией. Белый журавлик кружится рядом с его головой — как будто живой, думает Мерш. Белый журавлик навевает воспоминания о времяпровождении с тем замкнутым, не терпящим болтовни Крауфорда юношей: Мерш вспоминает, как Джон натравил на него целую стайку бумажных птичек за то, что он в шутку ущипнул его за щеку — между прочим, оно того стоило, а нынче ему дозволено почти все. Бумажная птичка ловко приземляется в копне волос, слегка позолоченных вкраплениями солнечного света, молча объявляя растрепаную макушку гнездышком. Мерш не возражает, лишь сильнее укутывается в плед, защищая свое ослабленное тело от фантомного сквозняка. Кажется, прошла неделя. Группа сопровождения вернулась почти в целом составе — как назло, отсутствовал именно его друг. Никто точно не знает, куда он делся, но все говорят, что там было какое-то особое задание для нескольких магов. Идти трясти более просвещенных нет смысла, ведь даже знай он точный адрес и время, не смог бы помочь, в таком-то состоянии. Тут он бессилен. Мерш смотрит на свою многострадальную ногу, грубо проводит пальцами по ней, ощущая не живость и привычную мягкость, а мертвость и металлическую твердость, детали, на стыке — покореженную плоть. Ему совсем не больно, не противно и не страшно, ему вообще все равно. Встанет и пойдет, словно ничего не случилось, не велика потеря. В конце концов, он жив, это главное. Мерш вспоминает свистящую ярко-зеленую вспышку, мелькнувшую перед его расплывшимся взором, вспоминает, как сердце пропустило удар. Затем звук падающего тела и дрожащий голос растерявшего самообладание Джона, и целый поток проклятий неизвестно в чей адрес. Вспоминает свое имя, бессчетно слетавшее с чужих уст. Вспоминает и еще раз понимает, что сделал самый правильный выбор. В груди от этой мысли расползается невероятное тепло, и где-то там, далеко, оно живым всплеском отзывается в другом человеке. *** К концу второй недели его с трудом сохраняемое спокойствие дает трещину. От трещины тянутся более мелкие и вскоре все его существо становится как потолок над головой. *** Пятнадцатый день. Перед ним стоит высокий, облаченный в черное молодой человек и внимательно изучает его взглядом. Не шелохнется. Забавно. Внутри теплится костерок, грозящий обратиться бушующим пламенем; эту фигурку Мерш узнаёт сразу — он помнит каждый ее сантиметр — и, не устояв, расщедривается на улыбку, такую, от которой у Джона все внутри тревожно сжимается. — Швиммер. Джон так редко использует его полное имя, что волшебнику становится не по себе, но это действительно возвращает к реальности, и по локтям лихим табуном скачут мурашки. Джон зовет его так, когда... Он резко осознает, что, отвлекшись, перестал дышать, и неприлично шумно втягивает воздух. Застигнутый этим врасплох Джон вздрагивает, почти отшатывается. Мерш выпрямляет спину, держась за край стола. Что ж, самое время сократить оставшееся между ними расстояние. Не сложно. Раньше было сложнее, определенно. Нога подводит при первом же шаге, сделанном без опоры. Получается очень неловко, неизящно и, возможно, жалко. Он хотел иначе. Впрочем, какая разница. Его быстро подхватывают и тут же аккуратно выпрямляют, словно это - нечто разумеющееся и обыденное. Мерш снова одаривает Джона улыбкой, но теперь слегка вымученной, и от цепкого взгляда ничего не укрывается, Джон устало вздыхает. Он все понимает, конечно, он все понимает. —Хорошо, давай вот так. Хант позволяет ему опереться на него, и смотрит(по-прежнему влюбленно. Мерш находит отклик в своем сердце, задыхается от нежности и благодарности к нему). Волшебник отмечает, что глаза у Джона — уже не пасмурное небо, а жидкое серебро, так же странно, как и фельдграу его волос, променянный на смоль. Мерш может какое-то время стоять прямо без опоры. Не встречая сопротивления, он охватывает ладонями знакомое бледное лицо, проводит большим пальцем по щеке, очерчивает скулу, потом другой рукой убирает темные волосы парня в сторону, путаясь в прядках, и не ко времени сокрушаясь, что новый цвет необычайно старит обливиатора. Молчание затягивается. Там, под ладонями, горит кожа, он замечает, как по ней расползаются красные пятна. Крауфорд, чуть наклонившись, оставляет невесомый поцелуй в уголке сомкнутых губ, — сугубо интимный жест, ставший чем-то естественным, не смущающим, — сгребает податливое тело в крепкие объятия, и вдыхает. Пахнет он все так же. — Ужасно выглядишь. — невзначай бросает парень, просто чтобы нарушить тишину, и хмыкает куда-то в шею Джону, увязая во всепоглощающем тепле, которого ему чертовски не хватало. Джон же щурится и поудобнее устраивает руку на затылке Мерша. Дышит глубоко, борется с эмоциями. Джону нужно кое-что ему рассказать.