Анафема её крови

✞

      — Я вижу, вы недоумеваете, Ватсон. Поделитесь, что так смущает вас? — обратился ко мне детектив, когда мы ехали в кэбе в госпиталь.              — Я не понимаю, для чего нам встречаться с вышедшей из ума монахиней, когда как нужно найти, где сейчас скрывается граф, и передать его полиции.              — Вы снова выслушали историю целиком, но сделали неверные выводы. Во-первых, с чего вы решили, что сестра Агата — вышедшая из ума?              — Я так решил из-за слов недавнего нашего собеседника. Он сказал, что монахиня убедила юнгу выстругать кол и не выпускать его из рук ни ночью, ни днём. Верный признак нездорового рассудка.              — Этот поступок кажется странным только со стороны, если не быть осведомлённым в материях, которые мы с вами расследуем. Сестра Агата вовсе не полоумная, мой дорогой друг, она действовала доступными на тот момент средствами и пыталась спасти человеческую жизнь. Жизнь юнги.              — Почему именно его? Почему она не уговорила всех членов экипажа выстругать себе по колу?              — Никто ей не верил, Ватсон, точно так же как не верите сейчас ей вы. Она сделала что смогла. А почему уговорила именно юнгу? Я не имею ни малейшего понятия. Если эта женщина захочет кого-то в чём-то убедить, ей невозможно противиться. Сами вскоре в этом убедитесь. Вернёмся к вашим выводам. Вы сказали, что нужно найти графа и передать его полиции. Нет нужды искать его. Он не скрывается! Готов поспорить, даже мой брат уже с ним познакомился и все посетители клуба «Диоген». Ох, Ватсон, всё намного запутаннее и глубже, чем кажется на первый взгляд. И нам ни за что не победить, если действовать опрометчиво. Потому прежде чем предпринимать какие-либо решительные шаги, нам необходимо обсудить их с сестрой Агатой.              Холмс так удачно выгадал, что закончил свою речь перед самым подъездом к госпиталю. Это было старая обшарпанная постройка, исходящая атмосферой бедности, болезней и смерти. Мы с Холмсом незамедлительно проследовали внутрь. Рассматривая обстановку, внутренне я ужаснулся, хотя меня вряд ли можно было назвать впечатлительным.              Узнать в этом дрянном заведении что-либо похожее на то, где обычно трудятся светлые умы современной медицины, было невозможно. Здесь не происходили научные открытия, не ставились опыты с намерением потрясти весь мир; едва ли здесь кто-то хоть раз узрел чудо исцеления либо оказался не по фатальному стечению обстоятельств, когда идти более некуда. Сюда свозили обложенных долгами бедняков, обанкротившихся торговцев, неудачливых грумов и других любимцев фортуны, стыдясь оставить их умирать на улице или в какой-нибудь тёмной подворотне. Сюда на своих двоих приходили все ущербные, отверженные, никому ненужные, надеясь обрести свой последний приют. В каждой из палат по обе стены стояли порядка двадцати кушеток, — и заняты были абсолютно все. Шум и вонь давили неимоверно. Кто-то беспрестанно кашлял, стенал, выкручиваясь из стороны в сторону, кто-то бормотал про себя молитвы, плакал на неясном языке, кто-то переговаривался с соседом, жаловался сёстрам милосердия, о чём-то выспрашивал. Я с ужасом смотрел на это пристанище отверженных и чувствовал бескрайнее одиночество, какое охватывает человека, брошенного среди чужих в самый тёмный час своей жизни. Тусклый жёлтый свет лишь подчёркивал то жуткое впечатление от рассматривания искорёженных болью лиц. На койке у самого прохода лежала молодая женщина лет восемнадцати со стеклянным взглядом, устремлённым в потолок, и тяжёлым, сиплым дыханием, какой обычно бывает при чахотке; на другой — ежесекундно хныкал и просил маму беспризорный ребёнок, весь забинтованный: его чудом, в последний миг вытащили из огня; рядом с ним — мужчина без кистей рук, культи прижгли и забинтовали, но гангрена всё равно продолжила распространяться; ни один врач теперь не мог помочь ему от боли. Печать муки и страдания лежала на каждом лице, что было страшно ненароком заглядывать в них.              Я сразу вспомнил время афганской войны и те же самые картины, когда-то потрясавшие меня и к которым я со временем очерствел — удел любого доктора. Но то была война! Как же так вышло, что в мирное время происходит ровно то же самое, что и при боевых действиях?              Обернулся на своего друга: несмотря на хладнокровие, я увидел, что Холмс потрясён не меньше меня. Его челюсти были плотно сжаты, лицо бело, а брови нахмурены. Он кивнул и решительно направился вглубь больницы, пытаясь при помощи своих методов отыскать монахиню. Мы заглядывали то в одну палату, то в другую, но нигде её не было; никто нас не останавливал и не расспрашивал о причине визита. Персонал был до того занят своими обязанностями, что на нас не обращал никакого внимания. В итоге, поняв, что самостоятельный поиск в этом смердящем муравейнике тщетен, Шерлок Холмс обратился к проходящей мимо сестре милосердия.              — Простите, мэм, нам необходимо поговорить с одной пациенткой — сестрой Ван Хельсинг. Вы с ней знакомы?              — Нет, сэр, — на ходу ответила женщина. — С этим вопросом советую обратиться к доктору Сьюарду.              — А как отыскать его? — спросил я.              — Он точно где-то в больнице, наверное, при каком-нибудь пациенте. Спросите у сестры Марии. Возможно, она знает, — сказала она и исчезла за поворотом коридора.              Мы с Холмсом тотчас же направились к сестре Марии.              — Разрешите поинтересоваться, мэм, вы знакомы с пациенткой по имени Агата Ван Хельсинг? — остановил женщину я.              — А что такое?              — Боюсь, мэм, ей угрожает серьёзная опасность, нам незамедлительно необходимо с ней переговорить, — с напором произнёс детектив. Он использовал трюк с серьёзной опасностью уже в пятый раз на моей памяти, и тот ни разу его не подводил. От этих слов люди, как правило, сразу начинают суетиться и быстро выдают нужные нам сведения. И здесь не вышло исключения.              — Сестра Агата отправилась по делам госпиталя, вы разминулись с нею буквально на четверть часа. Прямо напасть — именно в этот вечер она решила отлучиться, впервые за время пребывания здесь. А если вам действительно необходимо с нею встретиться, приходите утром — к этому времени обещала вернуться.              — Мы лучше подождём её здесь, — ответил Холмс и как будто принялся оглядываться в поисках стула, где было бы удобно присесть. Не найдя оного он проговорил: — Подскажите, мы можем осмотреть её палату?              — Разумеется, если это необходимо... — с сомнением проговорила сестра Мария и просила следовать за ней. Мы зашли во вторую дверь, за которой находились те же койки в два ряда и искорёженные болью пациенты. Медсестра указала на нужную кушетку, и Шерлок приступил к осмотру. Мы наблюдали за его быстрыми и решительными действиями с некоторым остолбенением, даже не пытаясь сложить собственного мнения — ожидали вердикта детектива. Однако его не последовало. Мой друг в молчании перебуровил всё постельное бельё, заглянул под кушетку, проверил прикроватную тумбу и с напряжённым выражением лица, хорошо мне знакомым по случаям, когда не получалось отыскать того, на что рассчитывал, обратился к медсестре. — Где мы можем побеседовать с доктором Сьюардом?              — Если он вам нужен, то он прямо за вашей спиной, сэр.              Мы обернулись.              Доктор Сьюард был молод, даже слишком молод, чтобы заниматься врачебной практикой. Хотя в движениях его и уверенности действий чувствовался опыт и знания. Также всякий мог заметить приятную его наружность: голубые глаза, несколько худощавое, усталое, но доброе лицо, нестриженую чёлку. Выговор — безупречный английский, складный и звучный. Одет, естественно, в белый застиранный халат, но уже с заляпанными человеческими жидкостями манжетами и маленькой россыпью капелек крови на полах; из кармана выглядывала записная книжка и кончик графитового карандаша.              — Здравствуйте, доктор. Меня зовут Шерлок Холмс, а это мой коллега доктор Ватсон. Мы хотели бы поговорить с вами об одной вашей пациентке, если вы не против.              — Чем могу быть вам полезен, господа? — спросил молодой врач не без интереса. Вероятно, в этом госпитале не часто заходят джентльмены осведомиться с состоянии какого-нибудь подопечного. Увы, не такая это больница. Готов биться об заклад, что он сразу стал подозревать, что мы сотрудничаем с полицией.              — Мы хотели бы узнать сведения об Агате Ван Хельсинг. Здесь нам сказали, что она уехала по делам и для разговора с нею придётся подождать до утра. Чтобы скоротать время с пользой, мы решили побеседовать с вами тоже.              При упоминании имени монахини доктор заметно напрягся, сухо ответив заученную фразу:              — Я не в праве разглашать истории болезней моих пациентов.              — Мы не просим об этом...              — Кто вы такие? — напряжённо спросил молодой доктор.              — Мы расследуем покушение на убийство сестры Агаты. И даже сейчас ей может угрожать опасность, потому просим вас помочь любой информацией, которая, по вашему мнению, может быть нам полезна. Скажите, вы помните ночь, когда мисс Ван Хельсинг поступила сюда?              — Не особо, — неохотно отозвался молодой врач.              — Она пришла в госпиталь по своей воле?              — Нет, её сюда привезли.              — Кто?              Доктор передёрнул плечами, скривил рот: он не знал.              — Неравнодушные люди, вероятнее всего. Сюда только так и попадают. Иногда, правда, пациенты приходят сами из-за бедности и болезней, если больше им некуда податься...              — Прошу вас, попытайтесь вспомнить, кто её привёз. Это очень важно.              — Её принимал не я, но слышал, что её привезли рыбаки.              — Какие рыбаки? Как они выглядели?                    — Я врач, сэр, а не сыщик, — начал раздражаться он. — Тогда это казалось обыкновенным утром: непримечательные рыбаки, выудившие из реки по счастливому стечению обстоятельств выжившую утопленницу так же, как они обычно вылавливают рыбу, а затем сбагрившие её сюда точно так же, как свой улов на рынке. Такие случаи, к сожалению, не редки, потому не показался никому из персонала больницы исключением.              — Но почему же вы тогда лукавите?.. — с угрозой в голосе вопросил я, и доктор Сьюард перевёл на меня встревоженный взгляд. Было очевидно, что он что-то не договаривает.              — Потому что они заплатили очень щедро, — на выдохе проболтался он. Было очевидно, что ему не терпелось выговориться.              — Не понимаю...              — Пожалуйста, пройдёмся в мой кабинет. Там я расскажу подробно всё, что мне известно, — проговорил он и, заручившись нашим согласием, повёл по коридору для продолжения беседы. Через пару дверей мы свернули в маленькое помещение со скамейками, похожую на комнату ожидания для посетителей, затем доктор открыл дверь ключом и пропустил в свой кабинет. Помимо шкафа со склянками, комода с картотекой, ковра на полу, большого стола, стульев, кофейного столика и двух кресел у камина в кабинете больше ничего не было. Всё устройство комнаты было старым, обшарпанным, однако держалось в чистоте и порядке.              — Таким образом, вы сказали, что рыбаки заплатили очень щедро за то, чтобы вы приняли в свой госпиталь сестру Ван Хельсинг, — сразу вернул разговор в нужное русло Холмс, как только мы уселись в кресла напротив камина.              — Вот именно.              — Заранее прошу меня простить, но я обязан задать этот вопрос. Вам не кажется странным, доктор, что рыбаки привозят в самую бедную больницу Лондона умирающую пациентку и щедро платят за её пребывание здесь? — спросил Холмс.              — Конечно, это показалось мне странным. Рыбаки не взяли соверены! Нонсенс! — горько усмехнулся врач.              — Как вы думаете, почему они не отняли у неё деньги?              — Полагаю, из-за страха. Как рассказала сиделка, её принимавшая, они были напуганы, страшно суетились и желали вверить сестру Агату в госпиталь во что бы то ни стало да побыстрее. Мы тоже не стали медлить и выяснять, просто приняли её на осмотр и дальнейшее лечение.              — Был ли дан какой-нибудь наказ от этих рыбаков?              — Насколько мне известно, нет. Они хранили молчание.              — Была ли записка?              — Тоже нет.              — И более ничего подозрительного за время её пребывания в больнице не случалось?              — Ответ отрицательный: ничего подозрительного.              — А заходили ли посетители?              — Сказать трудно. Хотя я никого не видел и никакая сиделка об этом тоже не сообщала. Вероятнее всего, сэр, к сестре Агате, кроме вас, никто не приходил.              Холмс на минуту задумался, пытаясь связать только что узнанные факты в своей голове с теориями, которые простроил. Судя по выражению лица моего друга, что-то явно не сходилось.              — Скажите, доктор Сьюард, вы рассказали мисс Ван Хельсинг о деньгах?                    — Разумеется, рассказал.              — И что же она? — допытывался Холмс.              — Не взяла их.              — Почему?              — Я не знаю. Сказала, что она монахиня без гроша за душой, а свёрток ей не принадлежит.              — И где теперь эти деньги?              Доктор Сьюард поднялся и подошёл к своему аптекарскому шкафу, отворил нижнюю дверцу и вытащил оттуда бурый мешочек, обвязанный красной лентой. По металлическому бренчанию и увесистому виду легко было догадаться о содержимом этого мешочка. Врач передал его Холмсу, и тот, повозившись с завязкой, подтвердила свою догадку, сразу же заглянув внутрь — золотые английские соверены поблескивали в свете свечей и своим количеством обещали безбедную жизнь при разумном обращении на несколько лет вперёд. После Холмс хорошенько осмотрел вытянутую наугад монету, ткань свёртка, красную ленту. Удовлетворившись находкой, он положил свёрток обратно на стол, посмотрел на доктора Сьюарда. Молодой врач сидел как на иголках, и требовалось всего лишь небольшое усилие, чтобы заставить его говорить. Детектив его преодолел:              — Если вы заботитесь о судьбе своего пациента, поведайте историю целиком, доктор.              — Право слово, несколько месяцев назад я беседовал с сестрой Агатой в этом же кабинете и дал ей своё слово не распространяться об этом случае, никогда не упоминать о нём, не отвечать на расспросы. Однако уже тогда я подозревал, что в её биографии что-то нечисто, что-то случилось с нею до того, как она прибыла в госпиталь. И эти деньги? Мне кажется, мистер Холмс, она совершила какое-то страшное преступление, а теперь укрывается в дверях больницы, чтобы избежать наказания.              — Почему вы так думаете?              — Несколько причин, но начну с главной. С самого утра того дня, когда она прибыла в госпиталь, я осмотрел её: истощённый внешний вид, тёмные круги под глазами, худоба и рассеянный взгляд, запачканное кровью и грязью платье, спутанные волосы, бинты на шее и пальцах рук. Трудно было бы оспорить заявление о том, что сидящая передо мною женщина — опустившееся существо, возможно, преступница, возможно, убийца. Хотя внешние повреждения были странными, но ничтожными. У неё слезли все ногти с пальцев, на шее была растревоженная рана, будто от укуса. Даже не представляю, где она могла её получить? Однако вся серьёзность её болезни определялась при одном только мимолётном врачебном взгляде — сестра Агата была опиумно зависимой. — Мы с Шерлоком удивились этой новости, из-за чего доктор Сьюард многозначительно кивнул нам в подтверждение своих слов. — Я не полицейский и не священник, господа, чтобы судить её или склонять к покаянию. Моя задача заключалась в том, чтобы просто поправить её здоровье. Потому я попросил её ответить откровенно, без утайки на прямой вопрос: «Сестра Агата, вы употребляете лауданум? Опиум?», чтобы начать курс лечения.              — И что же?              — Как и ожидалось, она ответила положительно. Хотя справедливости ради я замечу, что вижу её ежедневно на протяжении нескольких недель и больше не замечаю ни малейшего следа этой пагубной зависимости. — Доктор Сьюард перевёл дух, чтобы собраться с мыслями и продолжить повествование. — Следующая странность оказалась в её реакции на деньги. Доподлинно известно и никто с тем не спорит, что средства в свёртке, что сейчас лежат перед нами, принадлежат ей. Заглянув внутрь можно без особого труда догадаться, что, расходуя эти соверены с умом, можно жить безбедно несколько лет подряд. Однако сестра Ван Хельсинг, когда я пытался отдать ей её имущество, без соблазна отказалась от него, словно от пустяка! И вместо того, чтобы снять какие-нибудь меблированные комнаты в тихом районе Лондона или прикупить небольшой коттедж в английской глубинке, она живёт здесь, питается больничной едой, спит на кушетке на матрасе, на котором умерли десятки людей! Это ли не кажется подозрительным, господа?              — Действительно, наталкивает на некоторые мысли, — согласился Холмс, чтобы поддержать доктора говорить дальше.              — Я прямо сказал ей, что её скрытность кажется мне неестественной, и просил посмотреть на ситуацию с моей стороны. Пациентка со странными ранами на теле поступает в госпиталь для нищих, хотя сама, судя по её речам и содержимому свёртка, никакой нищей не является. И к тому же упорно уговаривает молчать. Такой расклад обязывал меня обратиться в полицию.              — Но вы не обратились? — спросил я.              — Нет, доктор Ватсон, не обратился. Что-то в разговоре с ней убедило меня, что она не совершила дурного поступка, но какие-то злоключения всё же произошли с нею. На вопрос о привлечении полиции, она ответила, что это заранее глупая затея, их вмешательство нисколько не поможет. Сказала, что человек, ответственный за все содеянные преступления и отдавший ей этот свёрток, сможет отвертеться от всяческих обвинений. Стоит ему лишь задействовать своё обаяние. Задалась вопросом, кому скорее поверят стражи закона? Ей или ему? Увы, господа, в тот миг доверие в глазах общественности было бы не на её стороне. Но я поверил ей, мне стало её жаль, и я решил не доносить в полицию об этой странной пациентке. Сейчас сестра Агата поправила покачнувшееся здоровье и работает здесь, в больнице, приносит много пользы тем заблудшим душам, что сюда стекаются. Без инцидентов. Скажите, мистер Холмс, ей действительно угрожает опасность?              — Вынужден сказать, что да. Но только в случае, если она покинет больницу.              — Я сбит с толку, ничего не понимаю в этой истории, — сказал доктор Сьюард. — Вы разве знаете, кто совершил преступления и отдал ей соверены?              — Могу назвать его имя с уверенностью. Однако моё знание ничто по своей сути. Добиться справедливости будет не так-то просто. Доктор Сьюард, я хотел бы поговорить с сёстрами, кто принял в ту ночь мисс Ван Хельсинг у рыбаков.              — С одной вы уже говорили сегодня — сестра Мария. Другую зовут сестра Катарина, я могу пригласить их сюда для беседы, если требуется.              — Будьте любезны, — сказал мой друг и скупо улыбнулся. Прежде чем покинуть нас, молодой врач спрятал свёрток с соверенами обратно в аптекарский шкаф. Сразу как он удалился, я задал вопрос:              — Холмс, напомните ещё раз, почему нам так важно поговорить с монахиней об этом деле, когда по заверением её врача она употребляет опиум? Сколько должно быть подтверждений, что она совершенно лишена здравого рассудка, чтобы достучаться до вас? Я убеждён, что мы ищем не в том направлении. Необходимо найти улики на телах в морге: одежда, содержимое карманов, осмотр ран даст достаточно доказательств, чтобы отправить графа Дракулу на виселицу.                    — Всё же зря я не ввёл вас в курс дела с самого начала, поскольку сейчас вы рассуждаете совсем неверными понятиями. Графа Дракулу нельзя отправить на виселицу хотя бы потому, что удушение его не убьёт. Так же как и пули.              — О чём вы говорите, друг мой?              — Ватсон, граф — вампир, его смерть возможна, только если воткнуть кол ему в сердце. Однако если же такая удача мне вдруг подвернётся, я бы повременил это делать.              — И не убили бы его? Я вас совсем не понимаю!              — Вы желали поговорить со мной, джентльмены? — спросила сестра Мария, заглянув в комнату и прервав нашу с Холмсом дискуссию. Мой друг тут же встрепенулся и любезно пригласил её присесть. Как только женщина выжидательно на нас уставилась, детектив задал вопрос:              — Сестра Мария, припомните, пожалуйста, ту ночь, когда пациентку по имени Агата Ван Хельсинг привезли в ваш госпиталь.              Да простит меня читатель, но я не стану приводить сюда всю нашу беседу с сестрой Марией целиком. Выдам лишь краткие выжимки.              Сестра Мария начала рассказ с уверений, что случай Ван Хельсинг нисколько не отличался от других подобных — в госпиталь часто привозят нищих и больных добросердечные люди, потому трудно запомнить каждого пациента. На вопрос, как выглядела повозка и лошади тех рыбаков, она ответила, что так же как обычно выглядят повозка и лошадь торговца: запряжена вроде бы гнедой кобылой, четыре бочонка на повозке, в них — свежая рыба, ещё бьющаяся о стенки. Больше ничего. Когда Холмс спросил, как выглядели рыбаки, она сказала, что совершенно по-обыкновенному: их было двое, говорили быстро, вроде бы на немецком (хотя немецкого она не знает, потому утверждать наверняка не может, судит исключительно по интонации), одеты грязно, плотно укутаны в одежды, неприветливы, у обоих волосы тёмные, глаза — тоже. «Могу сказать только одну делать, которую запомнила чётко, — сказала сестра Мария. — Агата Ван Хельсинг лежала на мантии необычного покроя: снаружи она из чёрного плотного материала, а подкладка алая. Видно сразу, что мантия дорогая, рыбаки такие одежды не носят. А запомнила я её, потому что в темноте подумала, что это кровь. Но это была лишь яркая ткань. Мантию эту они с собой увезли, когда уехали». На вопрос, был ли мешочек с соверенами при пациентке, сестра Мария не заметила. Неуверенно предположила, что никакого мешочка не было.              После мы поговорили с сестрой Катариной, её рассказ более примечателен на детали: «Её привезли глубокой ночью, в начале четвёртого, двое торговцев рыбой. Я ещё подивилась, неужели в такой час они уже едут в Ковент-Гарден? Один колотил в дверь, пока мы с сестрой Марией не выбежали, другой проверял, жива ли ещё Агата, нагнувшись близко-близко, а затем пристально в неё уставившись. Разглядывания его выглядели даже жутко, будто поедал её глазами и всё никак не мог расстаться. А когда я его окликнула, мне показалось, что его белки залиты кровью, однако же он быстро отвернулся, что мне могло и почудиться. Да, сэр, лежала она действительно на мантии с ярко-красной изнанкой. Тоже странно: вещь, сразу видно, дорогая, без пятнышка грязи, я бы сказала, для выхода в свет. А они положили её на залитую рыбьими потрохами повозку, теперь её и не надеть никуда. Да и вообще, не на рынке же они в этой мантии щеголяли? Украли у кого-то поди, носить самим им её некуда, так зачем портить, когда можно выгодно продать? Очень странные. Ладно, что я к этой мантии прицепилась. Выбежали мы с сестрой Марией, я проверила, что пульс у прибывшей пациентки есть, хоть и слабый. Ах, да, кровоподтёк на шее был свежий, корки не было, кровь не свернулась. Что случилось потом? — хотели позвать сторожа, чтобы помог её внутрь затащить, но привезший её рыбак сам вызвался. Я ещё подумала: какой славный человек. Ну вот, он взял её на руки и занёс внутрь, оставил на той же кушетке, где она до сих пор и пребывает. Ушёл не сразу, мы пока туда-сюда бегали, он всё стоял над Агатой, но так, знаете, сэр, как стоят над гробом на похоронах. Лицо белое-белое, без эмоций совсем. Потом отвернулся и вышел. Нет, я этих рыбаков больше не видела. Мешочек с соверенами? Нет, никакого мешочка я не приметила. Были ли напуганы рыбаки? Совсем неправда! Один был подвижный, говорливый, как и все торговцы с рынков, а другой, я бы сказала, о ком-то скорбел».              Вот и всё, что мы сумели узнать от сестёр милосердия. Позже снова зашёл доктор Сьюард, сказал, что сестре Агате, как вернётся в госпиталь, передадут заглянуть к нам. Мы поблагодарили молодого врача за помощь, и мой друг погрузился в размышления. Я тоже бился над этой задачкой, но всё же был настроен скептически. Мне нелегко было поверить на слово (пусть даже это слово знаменитого Шерлока Холмса!), что есть на белом свете такой человек, кого не способны убить ни пуля, ни виселица. Потому тоже пребывал в тревожной задумчивости в те минуты ожидания свидания с сестрой Агатой Ван Хельсинг, на которую мой друг, по моему мнению, совершенно опрометчиво возлагал так много надежд.              Мы просидели так около часа, когда мой друг вдруг вскочил с воплем обвинения в мой адрес: «Идиот!»              Совсем ничего не поняв, я опешил:              — В чём дело, Холмс?              — Мы ждём монахиню здесь, словно два истукана, когда как она прямо сейчас направляется на верную погибель к Дракуле.              — Как вы об этом догадались? — с сомнением спросил я.              — Ну куда ещё она может поехать сразу после того, как зашло солнце, пообещав, что вернётся утром? Поднимайтесь с кресла, Ватсон, едем скорее. Возможно, мы ещё успеем. Скажите, вы взяли свой револьвер?              — Нет, ведь вы о том не просили.              — Верно. Я не предполагал, что события закрутятся с такой быстротой. Впрочем, не сожалейте о револьвере, он бы всё равно нам не пригодился.              Мы вышли из больницы и бегом направились вдоль по Береговому переулку в поисках кэба. Хотя в таком районе поймать экипаж было проблематично, нам, к счастью, это удалось. Холмс отчеканил нужный адрес на Кенсингтон-Хай-стрит, и мы отправились на место.              — Будет крайне несправедливо тащить вас в логово вампира, как следует не объяснив, с кем мы в действительности имеем дело, — скороговоркой проговорил мой друг, прежде чем я успел открыть рот. — Из писем, которые мне присылала мисс Ван Хельсинг, я узнал то немногое, что она сумела почерпнуть из древних легенд. Так вот. Дракула пьёт кровь только живых людей и подходит к выбору своих жертв с особой тщательностью, поскольку вместе с пищей приобретает качества человека — и, естественно, он желает только лучшего. Вампир не может войти в дом без приглашения, боится солнечных лучей и креста. Никаким оружием его не убить, единственно возможное — кол в самое сердце.              — Холмс, девятнадцатый век на дворе! Как можно верить этим выдумкам?..                    — Придётся поверить, друг мой, потому что это правда, — сухо сказал детектив, и возвратился к рассказу: — Сегодняшнее исследование, которое мы проделали с вами, переговорив с боцманом, доктором Сьюардом и сёстрами милосердия, принесло плоды и помогло получить одно важное открытие в этом деле. Послушайте ещё раз, возможно, придёте к этой мысли самостоятельно. От Гусберри мы узнали, что мисс Мина Мюррей отправилась в венгерский монастырь, где скрывался её жених, чтобы подтвердить его личность, но выбралась оттуда единственной выжившей — все монахини были растерзаны волками и Дракулой. Это дикая новость просочилась даже в лондонские сплетни, но изначально несла в себе ошибку. Монахини в самом деле были убиты, но не все. В живых осталась, кроме Мины Мюррей, только одна их них — сестра Агата. Вампир забрал её с собой на корабль, чтобы питаться во время плавания до Англии. Заметьте, он не убил её в монастыре, а, рискуя своими далеко идущими планами, потащил её на Демитру. Там он поился её кровью несколько недель, поддерживая в ней жизнь, когда как с другим своим пропитанием он не был настолько милосердным. Вспомните бесследно пропавших пассажиров! Затем во время их вояжа что-то случилось: как говорит моряк, взорвался порох, тут уж нам придётся довериться его догадке. Но так или иначе корабль затонул. И что же делает Дракула? Из всех пассажиров и членов экипажа он спасает лишь сестру Агату. Он вытащил её из воды и проволок на очень кстати подвернувшееся голландское торговое судно, будто в будний день поймал извозчика на людной улице. По прибытии в Англию, он сразу же передал её в госпиталь — самый дурной во всем Лондоне, но и её раны не были фатальными. При маломальском уходе она поправились. Ах да, ещё и золотые соверены! Приволок в чужую страну и дал средства для существования, чтобы, поправившись, она могла обеспечить себя всем необходимым.              — Здесь я заметил одну странность, Холмс, с этими соверенами. Доктор Сьюард сказал, что свёрток был доставлен вместе с сестрой Агатой, когда она прибыла в госпиталь. Но опрос сестёр милосердия, которые принимали её у рыбаков, дал нам информацию, что никакого свёртка при ней изначально не было.              — Да, Ватсон, это странная деталь, и пока я не нахожу этому никакого объяснения. Возможно, соверены были отправлены сестре Агате позднее, тогда доктор Сьюард для чего-то нам солгал. Либо сестры милосердия не заметили свёртка в суматохе, пока принимали пациентку. Эти вещи пока неясны. Но это не главное...              — А что тогда главное, Холмс?              — Неужели вы не заметили ничего необычного в поведении графа Дракулы? Насколько я мог судить, все его поступки в отношении сестры Агаты кричат об одном.              — Предположу, что вы имеете в виду явное неравнодушие вампира к монахине?              — Звучит абсурдно, но это единственное объяснение, которое я могу дать, Ватсон. Зверь привязался к руке, его кормившей.              — Тогда почему он не оставил монахиню при себе, когда прибыл в Лондон? Зачем расстался с нею, если так долго оберегал?              — Этого мне тоже непонятно. Но если вспомнить слова Катарины, граф Дракула, переодевшийся в костюм рыбака, до последней минуты не мог с монахиней расстаться, «поедал её глазами», долго и скорбно стоял над ней, как над гробом на похоронах.              — Это можно списать на впечатлительность сестры Катарины... — заметил я.              — Да, Ватсон, однако женщины чутко подмечают такие вещи, хотя, признаю, иногда их преувеличивают. Всё же считаю, что мы можем довериться её словам. Возможно, Дракула чувствовал, что, если продолжит питаться монахиней, она погибнет от кровопотери. Ему пришлось с ней попрощаться, чтобы уберечь её.              — Холмс, я по-прежнему не понимаю, почему нам столь важно, что Дракула неравнодушен к ней?              — Потому что она — его слабость, Ватсон. Такая же, как и боязнь солнечных лучей или святого знамения. И эту слабость мы собираемся с вами использовать против него, — таинственно сказал мой друг и выглянул в окно. — Приготовьтесь, Ватсон, мы подъезжаем, и действуйте только тогда, когда получите от меня сигнал.              Мы вышли из кэба, остановившегося напротив фешенебельного дома на Кенсингтон-Хай-стрит. Холмс заглянул в окна на первом этаже, затем взбежал по ступеням и постучал в дверь.