Анафема её крови

✞

      Получение послания, когда находитесь в чужой стране и никто из друзей не подозревает, где вы укрываетесь, всегда в первую минуту приводит в замешательство; но письмо от врага, словно стрела, пущенная из ниоткуда, приводит в оцепенение. Потому неудивительно, что сестра Агата Ван Хельсинг потеряла свой непринуждённый вид, побелев, как полотно, когда письмо из плотной бумаги с именем отправителя на конверте оказалось в её руках. Внутри начавшееся с вполне доброжелательного «Дорогая Агата...» было приглашение к ужину n-числа n-месяца в одиннадцать часов.              Честно признаться, монахиня надеялась и заставила себя поверить в эту надежду, что злоключения, касающиеся времяпрепровождения с вампиром, для неё завершены. Она осела в дрянном английском госпитале для неизлечимо больных, словно в спасительной гавани, и думала скоротать при нём остаток века за искуплением грехов, которые по самонадеянности своей сотворила. Она отказалась от своих исследований, бросила эксперименты, не заводила ни с кем общения. Письмо же будто обдало ледяной водой, когда сообщило, что ничего ещё не кончено, а безопасного приюта ей нигде не найти.              Столько времени и усилий ей потребовалось, чтобы смириться с проигрышем, но осознание своего бессилия и отчаяния всё же завладели её телом и разумом, оставив заметный отпечаток. Её неимоверно досаждало, что после стольких попыток, дерзких ответных ходов и неумолимого желания дойти до конца вне зависимости от сопутствующего ущерба она всё же проиграла. Ради глупого опасного эксперимента отдала своих сестёр на заклание. Делала ставки без раздумий на человеческие жизни, словно те — ничего не значащие пешки, задействованные в их с Дракулой партии. И всё равно допустила его прибытие в Лондон, когда как сама, милосердно выброшенная с доски, нашлась в смердящей клоаке для нищих с помутившимся разумом и ярлыком опиумно зависимой.              Агата отчаянно пыталась смириться с исходом дела, но, по правде сказать, так и не смогла. Потому никакой речи не шло, чтобы проигнорировать содержимое послания и не явиться в назначенный час к ужину. Она ехала, чтобы наконец отыграться. Предупредила сотрудников госпиталя, где теперь работала сестрой милосердия, о том, что вернётся к своим обязанностям ранним утром после восхода солнца, затем, пройдя по Береговому переулку, поймала кэб и отправилась на встречу.              Дом, к которому подвезли её, стоял на одной из самых фешенебельных улиц Лондона, где не сновали бродяжки или подозрительные личности, к которым она уже успела привыкнуть за время пребывания на Береговом переулке, а, напротив, останавливались экипажи с гербами на дверцах, из них выходили джентльмены и в бальных нарядах дамы. Фонари здесь прекрасно подсвечивали тротуар, вычищенный от пыли; в окнах домов горел свет, где-то звучала музыка. Немедля Агата постучала дверным молотком. Ей открыл слуга и после того, как узнал имя, пустил, просив следовать за ним до хозяйского кабинета.              Разумеется, её ожидали. Хотя ожидали с сомнением, потому граф был приятно удивлён её появлением. Он не надеялся всерьёз, что Ван Хельсинг отзовётся на его письмо и явится.              — Чрезвычайно рад вас видеть, Агата, — произнёс Дракула вместо приветствия, как только заметил женщину в дверях кабинета. Он подошёл и, поклонившись, поцеловал ей руку.              По одному лишь взгляду на вампира было ясно, что тот был в прекрасном расположении духа, чрезмерно любезен, щегольски одет. «Пропитание в Лондоне заметно пошло ему на пользу», — невесело подумала Ван Хельсинг и вслух отозвалась:              — К сожалению, я не могу похвастаться тем же.              Вампир усмехнулся её выпаду, но продолжил гнуть линию учтивого хозяина:              — Прошу вас, проходите и чувствуйте себя здесь совершенно свободно и безопасно. Будьте уверены, вам ничто не угрожает, — сказал он и сел на софу, призывая к тому же и свою гостью; Агата прошла внутрь комнаты, но осталась стоять. Она ощущала, будто забрела в логово зверя; все её внутренности сжало от напряжения. Она одинаково была готова убить или сбежать.              — Вижу, что вы прибились к служительницам того чумного госпиталя, где я вас оставил, — продолжил граф. — Вынужден признаться, это нисколько меня не озадачило; это совершенно в вашей природе. Снова печётесь об обездоленных. Но не сочтите за грубость, мне кажется, что голубой вам больше к лицу, нежели этот серый балахон.              Он нахально оглядел её с ног до головы, не упустив ни одной детали: дрянные башмаки на размер больше надобного, не отстирывающиеся серо-жёлтые манжеты, подаренная кем-то шаль, с краю изъеденная молью. Также Дракула не мог не заметить, какой уставшей выглядит его недавняя знакомая, словно не было тех недель на корабле, пока он питался её кровью, не зная ни стыда, ни меры. Её здоровье вовсе не восстановилось за период их разлуки. Даже в тёплом свете свечей Агата показалась ему потускневшей, слишком измученной, чтобы вздохнуть полной грудью или сжать руку в кулак. Но несмотря на её малопритягательный внешний вид, сутулые плечи и витающий вокруг смрадный запах больницы, но не мог не чувствовать дикого к ней вожделения.              — Только на такую форму хватает средств у госпиталя, чтобы одеть медсестёр, — прервала рассуждения графа Ван Хельсинг. — К тому же этот цвет наиболее практичен — не выцветает и не линяет, как чёрный, а пятна крови не столько заметны, как на белом или же голубом. Впрочем, зачем нам говорить об одеждах?              — Мы ведём беседу, — просто отозвался граф, пожав плечами.              — Зачем? Для какой цели вы пригласили меня?              — Отужинать, я написал об этом в письме. Но мы в Англии, стране традиций, где разговор предшествует трапезе, как вы единожды уже приметили. Поэтому вот, — он указал рукой на свой кабинет, — просто беседуем.              — Ужинать вы собрались мной, граф Дракула?              — Конечно, нет, Агата. Я предусмотрел другое меню, если вы волнуетесь. А к вашим венам я не притронусь, если вы того не желаете. А вы разве желаете?..              — Нет, — безапелляционно заявила она и наконец открыто встретилась с вампиром взглядом. Искры вражды сверкали в её зрачках, горели неистовой жаждой мести, из-за чего у графа аж заволокло дыхание.              — Тогда я даю вам слово, что в этом доме вам не о чём волноваться, вы в полной безопасности. И можете, наконец, вытащить эту штуку из своего рукава и присесть. Я чувствую себя дикарём под вашим взглядом, словно у меня нет совершенно никаких манер.              Агата осторожно вытащила из рукава деревянный кол, но не рассталась с ним. Продолжила сжимать в руке. На предложенное место тоже не села.              — Всё-таки надо признать, что, учитывая наше с вами прошлое, опасения не беспочвенны, а то, что вы прихватили с собой оружие, закономерно. Хотя я дал вам своё слово, Агата. Вы в полной безопасности. Вам не наврежу ни я, ни кто бы то ни было. Обещаю. Всё равно не доверяете? Ладно, я немного обижен, но действуйте, как вам комфортно, — миролюбиво улыбнулся он и после затяжной паузы, чтобы разговор совсем не угас, поинтересовался: — Как вам Лондон? Англичане?              Ван Хельсинг непонимающе мотнула головой: для чего эти вопросы? Для какой цели позвал её сюда? В намерение «приятно скоротать время за ужином», как выразился в письме, она не поверила ни на йоту, слишком хорошо знала, что бесцельного времяпрепровождения вампир не выносит. Отнюдь. Всегда преследует свои цели; но сказать, какие именно, Агата в данный момент не могла. Если рассуждать, то Дракула, как и желал, добрался до Лондона, где достаточно примечательных граждан для избирательного питания и уж куда больше тёмных подворотен, чтобы этих граждан, обескровленных и больше ни на что негодных, припрятать. Тогда для чего ему она и этот разговор?              — Лондон? Крайне разнолик, но англичане — славные люди.              — Рад, что вам здесь понравилось...              — Я не сказала, что мне здесь нравится, — едко произнесла Агата. — Предпочла бы остаться в монастыре, однако вы проигнорировали мои желания и приволокли сюда, словно натуралист из дальней страны — потешную зверушку.              — Мне казалось, вам понравился вояж. Мы лучше узнали друг друга, провели время вместе. Разве вы этого не хотели? Изучить меня?              — Поначалу — да, но впоследствии поняла, что от меня требуется другое. — Дракула посмотрел на костяшки её пальцев, сжимающих деревянный кол; затем — на лицо, столь сильно осунувшееся с первой их встречи. По плотно сжатым губам и выразительному блеску глаз граф увидел отчётливо, что она пришла на их последнюю дуэль, чтобы убить его либо умереть самой.              — Я скучал по вам, — проговорил он без тени насмешки, тоном раскаявшегося заключённого. И как ожидал, заметил лёгкое замешательство на лице монахини. Заметил — и тут же отвернулся. Подошёл к камину и разговор продолжил уже со стеной. — Если сразу переходить к сути дела, то... Агата, это может показаться вам обманом или ловушкой, и чтобы предопределить вашу подозрительность и сомнения, я сразу объявлю, что это не является ни тем, ни другим. Вы знаете, и я, впрочем, не скрываю, что я иногда могу лукавить и неочевидными вещами получать то, чего желаю, но всё-таки вы не можете отрицать, что некоторые моральные принципы у меня есть, и положиться на них возможно без внутренних опасений. — Граф резко обернулся и сделал шаг навстречу к своей гостье: — Потому можете поверить мне, я говорю без примеси лжи, что ваши способности, Агата, ход ваших мыслей и поразительная целеустремлённость слишком щедры для госпиталя, где вы теперь трудитесь. Позволительно даже сказать, что это пустое расточительство ваших сил, а те люди, кто находится в данное время на вашей заботе и попечении, того совсем не заслуживают. Скажите, вы согласны с моими рассуждениями?              Нахмурившись, Ван Хельсинг произнесла:              — Не понимаю, куда вы клоните. Вы несколько не похожи на самого себя, ваша речь сумбурна, а ход мыслей мне неясен.              — Вы не уловили сути, Агата? — спросил он, как будто бы с надеждой, что она ответит отрицательно и не заставит объясняться дольше.              — Боюсь, что не уловила.              Дракула помрачнел, прошёлся вокруг софы и снова остановился к камина, ещё раз встретился с нею взглядом, но тут же опустил его и продолжил подбирать слова. Монахиня пристально следила за ним, она впервые видела его нерешительным и даже смущённым. Будто бы граф боялся озвучить свои мысли либо услышать её смех в ответ на свои слова.              Наконец, облокотившись на каминную полку, он заговорил:              — Надеюсь, вы не сочтёте меня сентиментальным. Вы знаете, это совершенно мне не свойственно. Однако же я должен признаться, что... — Дракула помедлил, прежде чем произнести: — Я несчастлив. Вроде бы на то нет никаких причин: в соответствии со своей затеей добрался до Англии, завёл знакомства, круг людей, с кем приятно проводить время; вхожу в клубы, слушаю прогрессивные споры выдающихся умов, лекции, иногда посещаю балы. В питании здесь нет недостатка, а отводить подозрения оказалось даже проще, чем я рассчитывал. Иными словами, здесь наиболее благоприятный климат для моего существования. Однако же это всё, — он указал то ли на обстановку кабинета, то ли на свою жизнь, — это всё — пустое. Я несчастлив. Несчастлив, потому что желаю вас, Агата. Потому что у меня на уме только вы, ни о чём другом я думать не могу. Я мало ем, почти не сплю. Но только ваше присутствие меня исцеляет. Признаю, в начале нашего знакомства я руководствовался исключительно корыстными мотивами: я пил вашу кровь и без разрешения копался в ваших воспоминаниях, я убил монашек только ради того, чтобы позлить вас, и намеренно спутал ваше понимание яви и грёз на голландском судне, чтобы убедить вас остаться при мне в Лондоне. До чего же вы сердили меня всякий раз, когда не могли увидеть во мне нечто большее, чем просто Зверя! Или когда не оставляли попыток уничтожить меня. Я даже пробовал с вами распрощаться, бросил в худшем лондонском госпитале с надеждой, что вы не выживете. Ведь всё-таки вы соблазнили меня, Агата, заставили поверить в согласие на обретение вампирской сущности, затем заковали в ящик и выбросили в море. Я был зол, но и рад, что не выпускал вас из морока. Этот удар в спину был крайне неприятен, когда я уже подумал, что перемирие между нами достигнуто...              — Достаточно, — прервала его Ван Хельсинг. — Мне тошно слышать ваши слова. Вы мне отвратительны, граф.              — Отчего?..              Агата рассмеялась язвительным смехом.              — Отчего? Вы всерьёз спрашиваете отчего? Ради забавы вы убили всех моих сестёр в монастыре, вы подобрали пассажиров на Демитре, как барин выбирает блюда на ужин, и выпили одного за другим. Вы выкрали меня, опаивали дурманом и делали со мной, что желали! Вы мне омерзительны! И видит Бог, я хочу убить вас не ради спокойствия общества, многоликого и мне чуждого, не для восстановления естественного порядка вещей или какой-то выдуманной справедливости. Я хочу убить вас, чтобы отомстить за себя. Вы опорочили меня, унизили, вы пользовались мною, как вещью, игрались, как беззаботное дитя. Вы — чудовище. Вы мне омерзительны.              Она замолчала после своей отчаянной тирады, не в силах подобрать слов, чтобы выплеснуть всю ярость, что мучит её.              — Мне жаль, Агата. Вы правы, я не имел права ни на что из содеянного.              Ван Хельсинг лишь отмахнулась от его ответа, будто от назойливой мушки. Какое дело ей до его сожалений? Она ненавидела его всеми частичками своей души и в его смерти искала своего спасенья. Граф это понял.              Какое-то время они пробыли в молчании.              Заходил слуга, принёс на серебряном подносе Агате что-то, чтобы утолить жажду, но она отказалась. Также передал какие-то письма. Граф отложил их, даже не взглянув. Затем слуга с поклоном вышел, и только тогда Дракула снова заговорил.              — Вы уйдёте? Куда? Снова в тот госпиталь?              На его вопрос собеседница лишь пожала плечами, она не знала.              — Тогда какой у вас был план? Убить меня и что?.. жить дальше? Искать новых чудовищ и уничтожать их на благо процветания людей? — он горько усмехнулся. — Вы меня ненавидите, я вижу и осознаю это более чем. И потому будет честно, если я помогу вам добиться ваших устремлений и покончить с этим делом раз и навсегда...              Он видел, насколько Агата далека от него. Свои разумения, что он попытался обречь в слова и донести до неё, она попросту проигнорировала. Теперь никакой надежды, что она откликнется, хотя бы вслушается, нет. Осталось, граф видел, единственное решение, уповать на которое, вероятно, было безрассудством, однако рискованность, по его мнению, была оправдана. Дракула уповал на то, что в глубине монашеского сердца Агата сохранила к нему некоторую слабость. Он вознамерился коснуться этой слабости, чтобы в последний раз расставить всё по своим местам и определить их судьбу.              Без спешки подошёл к Агате настолько близко, насколько позволил кол, выставленный женщиной для своей защиты. Острый кончик её оружия впился в рубашку графа как раз в том месте, где по строению человеческого тела находится сердце. Вампир ждал, пристально и с вызовом ожидая её действий и разрешения своей участи, но Агата ничего не предпринимала, вцепившись рукой в деревяшку, и мучилась невозможностью вогнать её в сердце своего врага.               — Что же так? Где же ваша решимость, Агата? Вы ведь специально шли сюда за этим, — он пристально смотрел ей в глаза, чтобы мысленно передать: «Я не шучу. Также как и вы». Ван Хельсинг отвечала на его готовность погибнуть от её руки одною лишь ненавистью, однако по-прежнему не могла совершить задуманное. Медлила, сама не разбирая отчего.              — Позвольте, я ускорю процесс... — проговорил Дракула с хищным оскалом. Происходящее ему действительно начинало нравиться. Он обвил руками её талию, сократив расстояние между ними до неприличной близости. Деревянный колышек впивался ему в грудь, но он не обращал на него никого внимания. Дракула разорвал взгляд, с помощью которого они пытались обмениваться мыслями, и опустил голову к шее. Он стал рассматривать рану от прошлых укусов: осталась уродливая отметина на коже, всё ещё немного красноватая. Агата ощущала вампирское дыхание и то знакомое затишье, какое случается прежде чем зверь вопьёт клыки. Но даже несмотря на нескрываемую опасность, Ван Хельсинг ничего не предпринимала. Она знала, что сейчас последует: обескровливание, новый морок, новое заточение. Она не желала этого, но и противиться не могла.              — Усилий потребуется нимало, но поскольку я совсем вам не сопротивляюсь, я уверен, что вы справитесь, — заботливо прошептал граф ей на ухо и как будто бы коснулся кончика уха губами. — Ну же, Агата? Это затишье только усугубляет процесс... Вот, у вас совсем сбилось дыхание и руки дрожат, — мурлыкал он, науськивал, но без сомнений ждал её действий.              Агата уж попыталась что-то ответить ему, но остро почувствовала, что не может открыть рта. Столь непримиримое боролось в ней: желание убить и покончить со всей этой историей раз и навсегда или отступить и позволить теперича графу вести их игру? Она устала и так хотела поддаться, но разум кричал не делать этого.              — Вы поступаете жестоко, — прошептала Ван Хельсинг тихо и хрипло, словно тело её было зажато в тисках, а на шее повязана верёвка.              — Жестоко? Агата, я даю вам возможность закончить наш поединок. Делайте то, зачем пришли. Я счастлив принять любое ваше решение.              — Это неправда... Вы снова лукавите. Быть может, я уже в мороке, а всё это происходит в сновидении?              — Увы, на самом деле. Никого обмана.              Она услышала улыбку в голосе графа и подняла взгляд на его лицо:              — Зачем вы позвали меня? Почему, вдоволь намучив, не позабыли? Почему не оставили в покое? Разве вы не видите, граф, что я более не могу сражаться с вами? Тогда для чего всё это? Для чего? — горячилась и требовала она.              — Я уже дал вам ответ...              — Даже не смейте заговорить об этом вздоре опять! Неужели вы думали, что я куплюсь?              Дракула хладнокровно произнёс:              — А разве вампир не может любить?              Вместо ответа она усмехнулась, скривившись и покачав головой, безмолвно спрашивая: «Вы себя сами-то слышите?», — но Дракула не воспринял её веселья.              — Я питался вашей кровью, Агата, и она до сих пор струится в моих венах. Я изучил ваше прошлое, я удовлетворял ваши прихоти. Не спрашивал при том разрешенья?.. Да, верно... Но теперь отдаю своё бессмертие взамен, потому что более не могу думать о вас и себе отдельно. А если же вы позволите и дадите согласие, то я вижу наше совместное будущее и в этом времени, и в следующих. Мучительное — наверняка, но, как знать, вдруг и счастливое не меньше?..              Все силы своей души она напрягла, чтобы дать достойный, хлёсткий ответ, но выверенные слова так и не сорвались с её губ — Агата осталась стоять, поражённая осознанием, что ничто ни в её теле, ни в душе нисколько вампиру не протестует.              — Но если вы желаете, чтобы я исчез, чтобы вы больше никогда не услышали обо мне, — достаточным будет сказать лишь слово.              Ожидавший реакции граф спокойно слушал дикую пульсацию её взволнованных вен, нежно водил руками по её спине, нащупывая напряжённые, словно струны, мышцы, пока окончательно не удостоверился: Агата ни за что не сделает этот шаг, как ни угрожает, как ни горит желанием мести, всё же не сможет проткнуть его сердце и уничтожить его, не сможет даже от себя оттолкнуть, произнести твёрдое «Нет». Этим томлением он снова мучил её, и, дьявол, до чего ему это было приятным! Её смущение, нерешительность, неприкаянность мысли сводила его с ума. Потому, чуть погодя, сжалившись, с довольством проговорил: «Вот и ваш ответ, моя дорогая». Дракула коснулся губами её шрама на шее, без затруднений отобрал оружие, бросил его на софу. Отошёл.              — Что будем делать? — довольный, будто полакомившийся вкусностью кот, спросил он. — Обстоятельства складываются крайне занимательными. Вы не можете остановить меня, но и оставить вот просто так тоже не можете.              Ван Хельсинг смотрела в пол, слишком сконфуженная своей слабостью, чтобы поднять глаза и что-либо вымолвить. Ей стало холодно. Сразу как только граф разжал свои объятия, её кожа покрылась мурашками, словно вместе с собой он забрал всё выкаченное из неё тепло. И на этом ощущении холода она сосредоточилась, непроизвольно стала дрожать. Села в кресло ближе к огню, чтобы, скукожившись, прятать взгляд.              — Я предлагаю ужин. Как вы на это смотрите? — любезно предложил он.              — Не могу отказаться... — прошептала она, отчаянно желая укрыться от вампирского присутствия, бесследно испариться и никогда не проживать столь губительной и интимной ситуации, которая только что меж ними произошла и теперь беспрестанно крутилась в голове. Она шла, чтобы убить его, прекратить страдания, восстановить справедливость, отомстить, но на деле? Когда возможность была наиболее благоприятной, её рука дрогнула. Увы, этого она не могла себе простить.              — Я рад, — отозвался граф на её тихое согласие и заглянул в окно. Увиденное его позабавило: — Посмотрите, Агата, здесь ваши защитники подтянулись: известный английский детектив и его летописец. Вечер определённо обещает быть занимательным.