8 января 2020 г., 16:00
Стоял звон наполненных бокалов и столовых приборов, с бесчисленных свеч в канделябрах неспешно стекал воск, вечер близился к ночи. Но они не собирались расходиться: пятеро революционеров стояли кто где и беседовали, обсуждая нечто важное и при этом постоянно отходя от главной темы, собравшей их вместе. Кто-то что-то приглушённо напевал, кто-то с кем-то переговаривался, стоя поодаль, кто-то залпом осушал фужеры, а кто-то всё вертелся вокруг стола, и этим самым неугомонным юношей и был Михаил Бестужев-Рюмин, схвативший пустую тарелку и резво перевернувший на неё бокал шампанского, создавая в нём вакуум. Проделав фокус, он искал добровольца, способного одной рукой выпить не пролив ни капли, а сам сел на диван с тарелкой с тортом. И смотрел на окружающих с неким превосходством. Он всегда хотел выделиться на фоне своих друзей, любил привлекать внимание и в каком-то смысле старался казаться чуть выше. Всё это ему время от времени удавалось.
Молча поедая торт, перед этим любезно и саркастически ответив на пару возникших вопросов, Рюмин претенциозно хмыкнул на вызвавшегося Сергея, так быстро пронёсшегося мимо него. На его фоне он явно мерк.
Михаил восхищался им, как и все остальные, он уверен. За ним тянулись солдаты и офицеры, его слушали, ему верили как себе. Бестужев неоднократно ставил перед собой достижимые, по его мнению, цели доказать Муравьёву-Апостолу, что он чего-то стоит, что он тоже на что-то способен, что может быть равным, а не просто правой рукой и подпоручиком, что, конечно, тоже достойно, но хотелось нечто большего.
Рюмину оставалось лишь наблюдать с открытым ртом, как ловко Сергей справляется с поставленной задачей и собирает восторженные возгласы, ставя точку в своём выступлении громким стуком бокала о деревянную поверхность стола. Ему удалось вновь развеселить друзей, но овации вновь поймал Муравьёв. И тут даже нет места зависти, ни в коем случае, а только гордости и желанию стать таким же. Михаил перевёл взгляд на высокого кивающего юношу у стола и наигранно-обиженно спросил:
— Неужели я уже показывал?..
— Забываетесь, Михаил Павлович, это я Вам показывал, — широко улыбаясь, ответил Апостол и пожал плечами.
Все засмеялись. Бестужев поднялся, почти бесшумно поставил тарелку и приобнял Сергея, дружески прижимая к себе.
— Зато это Вам удалось, друг мой! — он взял со стола уже наполненный бокал и вскинул руку с ним вверх. Покончив с шампанским, он посмотрел на Муравьёва со всеми нежностью и преданностью, на которые только мог, и тот вдруг что-то заметил в этом взгляде. Походило на то, что он никогда прежде не имел возможности заметить в своём соратнике, будучи не в силах в это поверить. Что Бестужев-Рюмин сможет смотреть на него так.
Ещё долго продолжались разговоры о грядущем будущем, которое они так норовили изменить. Алкоголь многое позволял узнать и понять, а развязанный язык и полувнятная речь становились настоящей мишенью. Михаил уже не помнил, какой это был заход, сбившись со счёта окончательно, и устало осел на одном из кресел, поникнув за столом и поставив на него локти. Кровь прилила к голове, стоять, не пошатываясь, было практически невозможно, а глаза уже закрывались, словно намекая, мол, пора домой. Но он не стал прислушиваться к зову своего тела. Он слышал речь Трубецкого, какие-то добавления Пестеля и глядел лишь на сидящего напротив Сергея, который подпёр голову рукой и послушно внимал словам Рылеева, размахивающего столовой ложкой.
Апостол это видел — увлечённый и пристальный взор Рюмина, хотя юноша, как мог, старался это скрыть. Бестужевым движило уже не только восхищение, но и нечто другое, совсем далёкое от дружбы, и он, по всей видимости, никак не хотел этого признавать.
Тут Кондратий внезапно просто встал и ушёл, чему удивился и сам Муравьёв, ведь всего пару секунд назад они преспокойно разговаривали. Но тот молча вышел из комнаты. Потеряв собеседника, Сергей глянул на Михаила, что поднял брови и один уголок губ.
— Господа! — объявил Апостол, схватил со стола почти пустую бутылку. — Как насчёт ещё по одной? — и, не дожидаясь ответа, разлил оставшееся по бокалам.
Рюмин принял протянутый ему бокал и встал, величественно опрокинув шампанское в себя. Поморщившись, он вдруг осознал — терять уже нечего, и, нарочно обойдя стол, хлопнул по плечу Муравьёва:
— На пару слов, — шепнул он и вышел в коридор, сталкиваясь в дверном проёме с Рылеевым. Приземлив фужер на стол, юноша вышел следом и закрыл за собой дверь, за которой послышалось громкое и растянутое «О!». Видно, литератор что-то принёс.
Обернувшись, Сергей тут же наткнулся на Бестужева, чьи глаза изнурённо блеснули в полумраке. Тот не стал терять зря время, плюя на морали, последующие вопросы и возможный исход, и порывисто впился в губы Апостола, такие желанные, такие далёкие и одновременно близкие всегда, на которых всё ещё чувствовался терпкий вкус алкоголя. Усы неприятно щекотали кожу, руки на блестящих эполетах лишь сжимались, Михаил почти потерял над собой контроль. Тот опешил, отступив назад и вжимаясь в стену.
Почему именно сейчас? Потому что нет сил больше скрывать.
Муравьёв вцепился длинными пальцами в грубую ткань на предплечьях Михаила и недоумённо вскинул брови, когда юноша наконец отстранился. Он многое понял через этот жест, и все его предположения подтвердились. В Рюмине бурлила молодая необузданная кровь, требующая новых ощущений. Он совсем напоминал мальчика с детской влюблённостью, готовый добиться расположения предмета своего обожания любым способом, не заботясь о последствиях. Как бы Сергей не старался разглядеть в нём мужчину, он продолжал видеть рядом юнца, который постоянно будет за любое, пусть даже самое бредовое дело. И теперь он официально удостоверился, что всегда имел под рукой свой личный лучик света.
Отойдя от Апостола на полшага, Бестужев стыдливо опустил голову и как-то огорчённо вздохнул, будто ожидая реакции.
— И что это было? — не позволяя себе прыснуть со смеху, еле слышно задал вопрос Муравьёв, чуть приблизившись.
Но за него по-глупому рассмеялся Михаил и спрятал лицо на его груди, носом коснувшись золотых пуговиц на мундире. Ситуация показалась ему почему-то совершеннейшим абсурдом.
Всё только начиналось.
***
Морозный декабрьский ветер бил в лицо и уже успел стать его спутником. Добравшись до дома, в котором должен был находиться Рюмин, Сергей не мешкая зашёл внутрь в поисках друга. Судя по многочисленным радостным и пьяным воплям за дверью, он опять устроил очередной кутёж. Не долго думая, подполковник ворвался в гуляющий круг в чёрном кителе и с двууголкой в руке и, найдя глазами Михаила, слоняющегося без дела по залу с явно отключенной координацией в полурасстёгнутой потной рубахе, схватил его за воротник и вытащил в сени. Тот хоть и не сильно сопротивлялся и едва волочил ноги, норовя рухнуть на пути Муравьёва и потянуть его за собой на пол в попытках удержаться. Апостол уже начал сомневаться в цели своего визита, ведь Бестужев в таком состоянии мало что уяснит и вряд ли вообще предпримет какие-либо действия на завтра. Завтра они обязаны выдвигаться, но при одном взгляде на подпоручика эта операция становилась под вопрос. Как он поведёт за собой людей? — Серёжа, — улыбаясь, протянул Рюмин и выставил руки вперёд, намереваясь повиснуть у того на шее, — пошли к нам. — Ты что здесь устроил? Что о тебе подумают? Наш полк завтра уже выступает в поход. Но тот начал всё отрицать, буквально настраивая друга пессимистично. Неужели Бестужев-Рюмин разуверился во всём, к чему они шли долгие годы?! Сергей попытался вразумить его, зная, на что давить, и юноша тут же опустил глаза и вытер тыльной стороной ладони лицо, так же покрывшееся каплями пота. — Я готов! — после решительно объявил он, сделав шаг вперёд. В его глазах было заметно ещё что-то, помимо уверенности и помутнённого рассудка. Он чего-то хотел, не то выпить, не то спать. Муравьёв ещё несколько раз объяснил ему, что и как, буквально пошагово рассказывая, куда им нужно идти и чего добиться. Пытался склонить тему разговора к философии, чтоб до того быстрее дошло, но на все слова и высказывания подполковника юноша отвечал ярым кивком, сродни какому-то припадку. По всей видимости, так он старался вновь доказать Апостолу, что в любом случае, каким бы он ни был, готов его поддержать. Но сейчас поддерживать стоило его самого. — Опять ты пьян, — критично отозвался Сергей и щёлкнул пальцами около его лица. — Ты меня хоть слушаешь? — А за тобой должок, друг мой, — внезапно заговорил Рюмин в своей привычно-шутливой манере, снова начиная смеяться от ударившего в голову градуса алкоголя. Можно было подумать что угодно, но по какой-то причине на ум пришло только это, что могло связывать его и Бестужева. А ведь если хорошо думать, то Муравьёв бесчисленное количество раз оказывался в долгу перед своим другом, хотя называть Михаила, его Мишку, у Сергея никогда язык не поворачивался: для него он был больше, чем просто другом. И даже если он пьян и не до конца понимает, что несёт, он навсегда запомнит этот момент, когда они, идущие в лапы смерти, стояли перед решающим их жизни выбором. Апостол улыбнулся, посмотрев на выжидающее выражение полусонного юноши, притянул его лицо поближе к своему и глянул в бездонные, широко раскрытые глаза, готовые отдаться ему полностью. Он почувствовал пальцы, спешащие расстегнуть его верхнюю одежду. Стягивая тяжёлый китель с острых плеч и всё так же завороженно смотря на Муравьёва, Рюмин норовил простоять так целую вечность, если б вовремя не осознал, к чему всё идёт. Ещё холодные пальцы Сергея небрежно задрали белую ткань рубахи, забираясь под неё и ведя подушечками пальцев вдоль живота и к груди. Тем временем Бестужев притянул его за пояс, запрокидывая голову и рвано выдыхая. — Серж, нет, не здесь, — прервал он, когда тот начал покрывать его открытую шею быстрыми поцелуями. — Пошли в дом, — и взяв его под локоть, с радостным восклицанием объявил дражайшего гостя собравшимся. — Господа, прошу любить и жаловать, Сергей Иванович! — Так, хватит цирка, — заключил Апостол и, схватив со стола бутылку вина, поволок хмельного Рюмина в сторону распахнутой двери какой-то комнаты, который, в свою очередь, успевал перекинуться с кем-то парой фраз. — Это конфиденциальный разговор! — хохотнул на весь зал Михаил и вскинул свободную от хватки руку (тотчас в эту руку ему всучили тёмную бутылку). — Всего доброго! Затолкав юношу в освещаемую лишь несколькими свечами комнату, Муравьёв закрыл её изнутри и принялся судорожно освобождать себя от вычурного мундира, наблюдая за жадно отхлебывающим алкоголь с горла подпоручиком. — Я скакал сюда всю ночь, только ради того, — он приблизился на шаг и положил ладони на его плечи, оказываясь совсем близко, — чтобы предупредить тебя, — тут голос вовсе перешёл на хриплый шёпот. — Теперь я всегда буду рядом, — игриво сощурился Бестужев, шумно ставя бутылку на ближайшую тумбочку, и обвил руками шею Сергея. Апостол медленно, подобно пытке, зацеловывал щёки, спускаясь ниже и попутно прикусывая чужую нижнюю губу. Терпкость вина смешивалась с поцелуем, призывая углубиться, чтобы распробовать его. Он бесстыдно вжимался в шатающееся тело, чувствуя, как бешено колотятся их сердца. Рюмин стиснул воротник его рубашки и отрывисто дышал, приглушённо постанывая в губы Муравьёва. В голове уже давно мутно из-за выпитого алкоголя, но от происходящего у обоих и без этого прекрасно сносило крышу. Однако в глазах начало плыть, а тело становилось более раскованным на любые действия. Нет ничего и никого, кроме них. Никаких обществ, никаких заговоров, никаких встреч. Есть только переплетённые пальцы, небрежно зачёсанные назад волосы, жаркие слова из губ в губы и довольно резкие движения, выбивающие любые размышления, заменяя их на удовольствие. Обоим хотелось кричать и в тоже время изнывать, прося большего. Опрокинув Михаила спиной на скрипнувшую кровать, Сергей терял последние остатки здравого смысла, уводя мысли по поводу завтрашнего восстания на второй план. Он снял через голову рубашку и отбросил штаны назад, то же проделал и с одеждой Бестужева. У них мало времени. Тот припал к губам нависнувшего над ним Апостола, утягивая в долгий поцелуй и продолжая двигать бёдрами. Вдруг Рюмин вздрогнул и выгнулся, царапая ногтями бледные плечи и надрывно вдыхая. Муравьёв лишь прикрыл его рот рукой, заглушая достаточно громкие стоны и двигаясь резче. Мышцы резко напряглись, дышать стало практически невозможно. Они замерли, наслаждаясь ощущениями, прошибающими их тела насквозь. Сергей никогда не думал, что когда-то он сможет увидеть столь раскрепощённого, обессилевшего и обезумевшего Бестужева. Что он с ним сделал?.. У них совершенно нет времени...***
Январь встретил их морозом и сугробами. Успешно взяв по дороге в Житомир городок Васильев, полк захватил оружие и казну, а затем Мотовиловку, где был провозглашен манифест, написанный братьями Муравьёвыми. Сейчас они направлялись к деревне Устимовка. Рюмин, сидя на волочащихся по рыхлому снегу санях с другим офицером, весь путь рассказывал всякие анекдоты и небылицы, придуманные в дороге, на что Сергей невольно улыбался, глядя сверху на секундно меняющееся выражение лица юноши в непривычно больших для него двууголке и кителе. На коне сопровождая солдат, он, как Наполеон, с которым зачастую в шутку сравнивал его Бестужев, вёл своих воинов к победе. Внезапно перед ними прогремел взрыв — пушечный выстрел. Это засада. Михаил следил за Апостолом, скачущим вперёд и быстро возвращающимся к полку. Он собрался вступить с ними, наказав ротным командирам оставаться со своими солдатами. Он верил, что сможет их переубедить, но в это уже мало верил Рюмин, с явной тревогой в глазах, искренне волнующийся за друга, что скинул с себя китель, выхватил знамя и пешком направился к отряду, у которого был свой приказ. — Серёж, — позвал его подпоручик, слезая с саней и норовя догнать его и вернуть обратно, дабы разработать другой план. — Серёжа, — уже более серьёзно повторил он, но тот его не слушал, хоть и слышал. Слышал мольбу в дрожащем голосе. Муравьёв также услышал залп с их стороны и обернулся, как его настиг выстрел, а дальше всё было как в тумане. Буквально прикованный к промёрзшей земле и резко вздрогнувший Бестужев сквозь дым уже не смог разглядеть ни знамени, ни Сергея. Почему? Почему всё так вышло? Он же обещал, что они останутся в живых! Рота рванула в атаку, рискуя быть уничтоженной и расстрелянной. Михаил, маневрируя солдат и залпы, подоспел к раненому подполковнику. Его кивер съехал на глаза, чуть закрывая перекосившееся от боли лицо, а сам он хвастался за повреждённую голову и откровенно не замечал мечущегося вокруг себя и срывающегося на крик Рюмина. Тот истерически тряс его за плечи и на коленях пытался уволочь подальше от поля битвы, пока его самого не вырубили ударом приклада ружья в висок, и он не потерял сознание.***
До казни оставалось около часа. Слёз уже не было — они выплаканы все ещё во время следствия и бесконечных допросов. Каждый из них давал слабину, кроме Муравьёва, чему остальные постоянно удивлялись. Никто не видел его рыданий, не слышал приглушённых всхлипов, он являл лишь одну усталость и собирательный образ их всеобщего отчаяния. Апостол же до последнего верил, когда все потеряли надобность в этом. И возможно, именно его вера привела к тому, что их не четвертуют, как дичь, а быстро повесят. Это произойдёт быстро и почти безболезненно, наверное. Так он привык подбадривать и утешать смирившихся друзей. Они разочаровались не только во власти, но и в себе, в первую очередь. И им осталось всего несколько мгновений, прежде чем они дружно отправятся на тот свет. Сергей всё время просил у каждого прощения, не понимая, что давно прощён, что его вины ни в чём нет, что все они старались, что все они хотели зажить в лучшем мире. Каховский сидел на полу, пытаясь унять охватившую его дрожь. Рылеев прожигал немигающим взглядом каменный пол. Пестель перестал бездумно бродить по камере и шумно дышал, облокотившись о стену. Бестужев-Рюмин запустил ледяные пальцы в свои потускневшие русые кудри, упершись локтями в колени. Муравьёв-Апостол измученно прикрыл глаза, дабы не смотреть на эти поникшие лица. Послышались тяжёлые шаги конвоиров, и всех тут же охватили различные чувства, начиная от необузданного страха и заканчивая слабой безнадёжностью. Их заковали в громоздкие оковы и вывели на эшафот, заставили позорно снять мундиры и облачили в белые длинные рубашки. Обречённые взоры взвились на свешивающиеся петли. Ступив на скамью, Сергей не решался посмотреть направо, где стоял Михаил, опасаясь словить его осуждающий и презрительный взгляд. Он привёл их к смерти, на него первым должны были надеть мешок и петлю, он ответственен за всё то, что им пришлось пережить. И он уверен, что Бестужев это знал. И поэтому тот продолжал ждать, когда Апостол взглянет на него на прощание. Он не собирался его осуждать, не собирался его ненавидеть, а хотел лишь продлить момент их близости друг к другу. Люди почти оказались около Рюмина, как вдруг Муравьёв повернул голову в его сторону, встречаясь с красными от продолжительных рыданий глазами, в которых плескались гордость, доверие и вся та любовь, которой он не успел с ним поделиться. Сергей давно перестал улыбаться, но ради Михаила посмел прервать эту череду угрюмых подобий улыбки. Он не смог понять, заметил ли Бестужев его улыбку, полную нежности и безмятежности: взгляд юноши был отрезан плотной тканью мешка. Вскоре и он сам удостоился этой участи. Теперь, оставшийся наедине с собой, он позволил эмоциям взять верх, давая волю накопившимся слезам. За пару секунд до неизбежного он успел сдавленным голосом протараторить: «Всё хорошо, Мишель, мы попадём в лучший мир, о каком мечтали», — и Бестужев это услышал. И дерево пропало из-под ног. Конец был близок. Но Апостол не надеялся волшебным образом продлевать себе жизнь. Его и ещё двух офицеров смерть не готова была принять сразу, заставляя перед кончиной изрядно помучиться. Верёвки оборвались, доски проломились под тяжестью мужчин и оков, лёгкие вновь наполнились кислородом, а возникшие вопросы не давали покоя. Муравьёв всё жадно хватал ртом желанный и недостающий доселе воздух, надеясь, что жизнь подарила второй шанс не ему одному. Михаил, его Мишка, возможно, он тоже сорвался... Только смерть оказалась коварней, и когда он поднял глаза в надежде не увидеть Бестужева на виселице, его взору предстало обёрнутое тканью тело, безжизненно свисающее с верёвки.
