Что же вы молчите, Ставрогин?

       — Николай Всеволодович, а что же вы молчите? Небось, никогда не лицезрели во мне бесов? — Верховенскому жуть как хотелось коснуться Ставрогина, но растянуть момент наслаждения положением Николая Всеволодовича было просто необходимо. Глаза Петра Степановича при приглушённом свете сверкали, как у лисицы, рассматривая нервно и громко дышавшего носом Ставрогина. Рот запечатан плотной серой клейкой лентой без возможности произнести малейший звук, грудь вздымалась то вверх, то вниз, а взгляд носился, как ужаленный, по полу, то поднимался, зло смотря на хитрого лиса, а тело потряхивало от неправильности происходящего. Тот, улыбаясь, покорно расхаживал вокруг связанного верёвками, навевая различные воспоминания из непростой революционной жизни, да так медленно, что казалось в глазах уже давно горел огонь от излишнего гнева.        — Ставрогин, вы ведь понимаете, все ваши бесы здесь. И только здесь, никак иначе, — остановившись напротив Николая Всеволодовича, Верховенский ткнул пальцем его в грудь в нескольких миллиметрах от сердца. Не до размышлений сейчас о бесах в укромных уголках организма и не до веры во всевышние силы, если сердце стиснуло от обиды и унижения. Где-то внутри распирало чувство нарастающей по секундам мести. Будь сейчас Николай Всеволодович свободен от многочисленных верёвок, он бы отмахнул жёсткую пощёчину за непозволительные издёвки над собой и своим телом. А Пётр Степанович, казалось, только счастлив был бы получить поощрение за такие старания и то, посчитал бы это недостаточно сильным наказанием. Одна пощёчина — ничто, то ли дело, когда Ставрогин действительно взбешён, что не хватает воздуха иногда от его невинных объятий. Пётр Степанович покорно принимает все действия от Николая и буквально тает от осознания того, как это выглядит со стороны.        — Не понимаю, почему вы до сих пор в одежде, Николай? — издевательски писклявым голосом спросил Верховенский — Неужели Вы просто не понимаете, что в нашем укромном местечке сейчас довольно жарко. Ах да, верёвки… Какие они замечательные! — словно дразня, проносится вблизи заклеенных губ, а дыхание сравнимо только с острым ножом, едва касающимся лица. Незабываемые ощущения, приводящие в самое натуральное бешенство, особенно, когда самый настоящий бес маячит перед глазами и произносит до возмущения постыдные речи.        — Вы — красавец. Вы — мой идол, — Пётр Степанович в который раз обошёл Ставрогина, шепча близко-близко, прямо на ухо, растягивая специально слова. Вдоволь насладившись гляделками Ставрогина в пол из-под длинной чёлки, Верховенский жёстко схватил за тёмные волосы и заставил запрокинуть голову назад, открыв сей свет для глаз Николая Всеволодовича, причиняя такую же боль, какую создавал для него время от времени сам Ставрогин в порывах страсти и своего бешенства.        В маленькой комнатке до сих пор темно, как в душе революционеров. Ни капли света от уличных фонарей не пробьётся сквозь плотно закрытые шторы, ни одна тварь не посмеет нарушить блаженное необычайное, так называемое, расслабление от длительного дня.        — Гнев вам к лицу, вы знали? Что вы там мычите, больно вам? — хитро хихикнув, прям так, как может только Пётр Степанович и потрепав Ставрогина по волосам, в конечном итоге отпустив их, он натянул перчатку на правую ладонь, продемонстрировав сие действие пред Николаем Всеволодовичем, при этом продолжая улыбаться, как конченный псих. Не потребовалась даже доли секунды, как Верховенский отвесил звонкую пощёчину предварительно прицелившись для ещё одного удара. Казалось, что Ставрогин даже не замечает их, даже не покачнётся на месте, всё смотрит себе снизу вверх ожидая новой насмешки со стороны беса, уж слишком слабые у него пощёчины, что аж смеяться хочется, но и слёзы чуть ли не льются из глаз от неприятного унижения. Нарочно и неожиданно приблизившись к лицу своего мученика, Верховенский чмокнул его в то место, где должны быть губы, ибо хотелось подразнить, так, чтобы потом самому Петру Степановичу досталось необходимое для него мучение. Шепча что-то невнятное на ухо, дабы возбудить уснувшие на несколько мгновений чувства злости в Николае, Верховенский совсем явно и чётко произнёс слова, ставшие отправной точкой для развития дальнейших действий.        — Давайте совершим революцию, Николай Всеволодович — сорвав с Ставрогина клейкую ленту, Пётр Степанович приник к желанным губам, потянув за жёсткие верёвки, тут же сурово впившиеся между ног. Воздуха почти не хватало, а мысли кружились в голове. Так ведут себя только сумасшедшие, психи, будто бы только в мягких губах содержится весь смысл жизни, до которого необходимо сейчас же добраться.        От неожиданно резких движений Николай не сразу схватывает движения, пару секунд было невозможно подстроиться под столь быстрый темп рыжего беса. Опускаясь на тот же уровень высоты, на котором в данный момент находится мученик, ставя самого себя на колени перед ним, Верховенский углубляет поцелуй, делая его неправильно пошлым. Пытаясь перехватить инициативу на себя, Ставрогин хватает нижнюю губу зубами, грубо прикусывая, отчего Пётр Степанович по-девчачьи взвизгивает и отступает назад.         — Вот вы какой! А я к вам с любовью и нежностями.  Пришло время выпустить настоящих бесов на волю. Осторожно обойдя Николая Всеволодовича, революционер снимает с него туго завязанные верёвки, не спеша опуская их на пол, высвобождая из плена недоангела. Ощущая на себе взгляд Верховенского и понимая, что этот чёрт захочет чего-то большего, Ставрогин, всё ещё сидя на коленях, как загнанная жертва, поднимает потемневшие глаза наверх, дабы увидеть мразь, стоявшую перед ним. Всё ещё не приходя в себя и восстанавливая дыхание, у Николая Всеволодовича отсутствовало какое-либо желание общаться с Верховенским. Такие игры они никогда не обговаривают заранее, в любой момент один из них может оказаться жертвой.