Покидая своих детей

15 мая 1845 года в порту Гринхайт стояла прекрасная по английским меркам погода: было свежо, с моря дул легкий бриз и каждые несколько часов сквозь серые тучи на минуту-другую выглядывало жухлое солнце. В остальном палитра всего порта варьировалась от грязно серого цвета до темно-коричневого. Это мало интересовало собравшихся у причала людей, которых для Гринхайта сегодня было удивительное количество. Часть этих людей с шумом носилась с великим множеством рундуков, тюков и бочек от телег к трапам двух массивных кораблей, яростно пыхтя и звонко перекрикиваясь. Другая часть люда представляла из себя жалкое зрелище — преимущественно грязных зевак, изредка обменивающихся какими-то не особо ценными комментариями и праздно глазеющих на работу моряков военно-морского флота Её Величества. Третья же, меньшая часть народа в порту, так же праздно оглядывала моряков и корабли, однако из себя представляла офицерский цвет военно-морского флота, а значит и одежда прохлаждающихся мужчин, равно как и их комментарии, могли вызывать лишь восторг и уважение у любого обратившего на них взор. Внимательный зевака мог бы заметить, что офицеры распределились в несколько групп. Наибольшая из них, человек пять, собралась вокруг высокого внушающего уважение господина лет 60-ти в высокой треуголке. Любому жителю портового города было ясно, что перед ним капитан, а человеку хоть немного образованному и следящему за новостями без труда удалось бы узнать сэра Джона Франклина, руководителя грядущей Арктической экспедиции и капитана корабля Эребус. Уверенный голос сэра Джона вкупе с плотным телосложением и солидным возрастом не оставлял сомнений у зеваки — перед ним истинный лидер и лучший из возможных руководителей полярной экспедиции по исследованию Северо-Западного прохода в Арктике. А то, что достопочтенный сэр Джон ни разу не бывал на корабле в Арктике, не должно было смущать скудный ум прохожего — ведь если так решило Адмиралтейство, этого должно было быть достаточно. Не смог бы прохожий не отметить еще одного офицера вблизи от сэра Джона, длинного худого брюнета с острыми чертами лица, волнистыми угольными волосами до плеч и темными глазами. Если бы внимательный прохожий читал газеты, то узнал бы в молодом офицере героя опиумных войн Джеймса Фитцджеймса, который к своим 32 годам с одинаковым мастерством умел плясать, стрелять, безукоризненно выглядеть, говорить на множестве языков и молчать, когда от него требуется. За все эти умения Адмиралтейство отправило его посмотреть свежим взглядом на Арктику в качестве командора и правой руки сэра Джона. Остальные офицеры, а точнее три лейтенанта, едва ли приглянулись бы прохожему — все они как один были в безукоризненно упакованы в синие униформы, с уважением кивали на реплики сэра Джона, были молоды и амбициозны. Насмотревшись на достойнейших из достойных, прохожий едва бы обратил внимание на стоящих поодаль трех мужчин. Один из них, в полной форме капитана военно-морского флота, почти как у сэра Джона, был так же, как сэр Джон высок, но на этом сходство заканчивалось. Лицо капитана — а это был никто иной как капитан корабля Террор Френсис Крозье — было круглым, щербатым и недовольным. Рыжевато-пшеничные волосы и голубые глаза выдавали в нём ирландца, что также объясняло его хмурое выражение лица. Он молчал и лишь изредка переводил взгляд со своего корабля на сэра Джона, который, кажется, удостоил своих людей очередной напыщенной проповедью. Капитан Крозье не сомневался, что даже если у Эребуса откажут новомодные паровые двигатели, то корабль продолжит свой ход, двигаясь на одной лишь чванливости сэра Джона. Ну, а уж если вдруг и надменность Франклина подведет, то тот взял себе в помощники Фитцджеймса — на его честолюбии они быстро доберутся прямиком до Китая. Будто почувствовав на себе взгляд Крозье, командор Фитцджеймс обернулся и сквозь мельтешение матросов с улыбкой козырнул ирландскому капитану. Капитан Крозье с ловкостью бывшего юнги переметнул взгляд обратно на корабль, а затем скорчил постную рожу курящему рядом трубку лоцману, Томасу Блэнки. Тот усмехнулся в бороду и продолжил довольно пыхтеть табаком, раздражая резким запахом вестового капитана Крозье, молодого красавца Джопсона. Остальные моряки и офицеры, прохлаждающиеся или работающие на причале и кораблях, радостно приветствовали старых товарищей по плаваниям и делились табаком и новостями. И лишь один человек среди разношерстного люда Гринхайта не примыкал ни к зевакам, ни к трудящимся матросам, ни к блестящим офицерам экспедиции. Одет мужчина был в слегка потертые штаны и сюртук цвета слоновой кости, а также коричневую жилетку с клетчатым шарфом-галстуком. Несмотря на свой относительно молодой возраст, выглядел мужчина старомодно, а кроме того — весьма неспокойно. Он то и дело перекладывал из руки в руку массивный бежевый чемодан и свободной рукой поглаживал почти белоснежные бакенбарды, переминаясь с ноги на ногу. Помимо чемодана незнакомец также располагал двумя большими сундуками — было видно, что он только что прибыл в Гринхайт и абсолютно не знал, что дальше делать. Взгляд его блуждал от корабля к кораблю, периодически переключаясь на крики матросов и грохот рундуков на трапах. Если бы наш прохожий был великолепно сведущ во всех делах, происходящих в военно-морском флоте Великобритании, читал без перерыва всю прессу и изучил все архивы Адмиралтейства, он все равно не смог бы догадаться, что перед ним стоит Рафаэль Бонсьер, помощник судового врача Эребуса. Во-первых, потому что это было ненастоящее имя мужчины. Во-вторых, потому что этот мужчина был не совсем мужчиной, ну, а уж если быть предельно честными — не был и человеком, и даже не был врачом в прямом смысле этого слова. Однако, в самом деле, говорить об этом вслух было бы недостойно для благородных джентльменов и леди. Азирафаэль, а именно так звали помощника врача, шумно вдыхал и выдыхал, ловя на себе удивленные взгляды матросов, снующих мимо. К удивленным взглядам Азирафаэль привык и относился со стоическим равнодушием, однако именно сейчас испытывал некоторое волнение и досаду, боясь произвести плохое первое впечатление. Он никого не знал, а ведь именно с этими людьми ему предстояло провести ближайшие два года, а может и больше. — Посторонись! — прогремел из-за спины у Азирафаэля голос с тяжелым портсмутским акцентом. Азирафаэль дернулся в сторону, однако всё же столкнулся с молодым худосочным моряком, тащившим за собой телегу с дребезжащими ящиками. — В другую сторону! — с обидной произнес моряк, поправляя мятый козырек. «Понабрали балбесов», пробурчал он вновь водрузив на себя оглобли, и потащил поклажу на один из кораблей, оставив краснеющего Азирафаэля на причале под прицелом дюжины взглядов. Азирафаэль с досадой поправил сюртук, опасаясь смотреть по сторонам, будто на него уже были направлены сотни пальцев присутствующих на причале зевак, готовых вывести его на чистую воду. И хоть не было ни одного шанса, что кто-то мог узнать, как именно Азирафаэль получил место в этой экспедиции, он боялся, что небо разверзнется, меж облаков высунется огромный указательный палец, ткнет Азирафаэля в макушку, а глас божий сообщит всем собравшимся правду. В конце-концов, с ним уже такое бывало, причем в буквальном смысле. — Не принимайте слова Билли близко к сердцу. Он хороший малый, хороший моряк, но не обучен манерам. Как и большинство из них…. Предаваясь панике, Азирафаэль не заметил приближения двух офицеров, теперь стоящих рядом с ним. В одном из них он узнал темноволосого командора Фитцджеймса, молодого героя китайской войны, а вот второй офицер был ему неизвестен. Несмотря на довольно молодой возраст, офицер был наполовину седой. — Лейтенант Генри Ле Висконт, — сообщил тот, сдержанно улыбнувшись, — HMS Еребус. — Командор Джеймс Фитцджеймс, — сообщил второй офицер, чья улыбка была, напротив, весьма дружелюбна, — А вы должно быть прибыли на помощь доктору Стенли? Азирафаэль кивнул с определенной долей облегчения. — Рафаэль Бонсьер, — представился Азирафаэль. — Рад знакомству, — Фитцджеймс протянул Азирафаэлю свою костлявую лодонь и крепко сжал руку, — Удивительные события. Мы ждали шотландского анатома… кажется, его звали Генри Гудсир. И буквально вчера пришло письмо о том, что у него развилась какая-то странная форма морской болезни. — Пренеприятнейшая история, — подтвердил Азирафаэль, сделав вид, что знает не больше командора. — А уже сегодня нам прислали Вас, чему я безмерно рад! — Фитцджеймс еще раз улыбнулся Азирафаэлю, отчего тот впервые за несколько дней почувствовал волну спокойствия, — Надеюсь, Эребус станет для Вас домом. Это хороший корабль, доктор. — Благодарю, командор. Однако я не доктор, хоть и имею достаточные знания в анатомии и биологии, — произнес Азирафаэль, пристально вглядываясь в лицо черноволосого офицера. Он отметил, что щеки у Фитцджеймса острые, как у одного его знакомого. Впрочем, эти мысли он быстро отринул, ожидая реакции командора. Тот лишь улыбнулся и пожал плечами. — Для доктора Стэнли будет вполне достаточно, если вы будете ловко управляться с пилой, — спокойно сказал лейтенант Ле Висконт. Азирафаэль взглотнул, представив различные действия, для которых была нужна пила в руках врача. Фитцджеймс лишь весело хохотнул, обнажив белые крепкие зубы, и хлопнул Ле Висконта по спине. — Генри, молись, чтобы пила оказалась в руках у мистера Бонсьера, а не доктора Стэнли — тот оттяпает тебе то, что нужно, а заодно то, что ему в твоём телосложении не по душе. Азирафаэль, еще не имевший удовольствия встретится с доктором Стэнли, представил себе жадного до мучений и крови горбуна с ланцетом в кривых руках. Тем временем командор Фитцджеймс поймал за рукав молодого человека по имени Чарльз и поручил ему помочь мистеру Бонсьеру с его багажом. Командор еще раз улыбнулся Азирафаэлю, пообещав продолжить беседу как-нибудь в ближайшее время, лейтенант Ле Висконт вежливо откланялся следом. Азирафаэль с улыбкой проводил взглядом мужчин, твердым шагом рассекающих причал и людские потоки по направлению к кораблю. Расположение командора, его непринужденные фразы и крепкое рукопожатие окутали Азирафаэля умиротворением и уверенностью в том, что он не только справится с участием в экспедиции, но и сможет оказать ту помощь, которая от него потребуется. — Но дорогой, — слева раздался хриплый голос, как холодная вода смыв теплое спокойствие Азирафаэля, — ты же совсем не умеешь пользоваться пилой.