Покидая своих детей

Декабрь 1846 г. Он всегда просыпался за 10 минут до общего подъема. Вставал, слегка причесывал волосы. Смотрел в зеркало. Из зеркала на него в ответ смотрел человек помятый, с длинным унылым лицом. — Доброе утро, Джеймс, — говорил он и улыбался. Отражение тут улыбалось в ответ, обаятельно и уверенно. Джеймсу Фитцджеймсу не нравилось, как его зовут. Джеймс — ещё куда не шло, но Джеймс Фитцджеймс… Будто его имя пытался сказать заика, а какой-то ушлый чиновник в шутку записал его именно так, и теперь всю жизнь Джеймсу нужно было с этой поганой шуткой жить. Будь его воля, он назвал бы себя как-нибудь более соответствующее своему нутру. Например, Себастьян. Или Лазарь. Но его родители (или кто там придумал это имя) решили не утруждать себя. Причина этому лежала где-то на поверхности и Джеймс обходил её по касательной всю свою сознательную жизнь. Тут, в экспедиции, его называли просто «командор» или «сэр», отчего Джеймсу казалось, что весь груз его бессмысленного имени остался на берегу в Гринхайте. Вмёрзший в пласт льда корабль стал для него большим домом, чем любая съемная квартира в Лондоне. Иногда он ловил себя на мысли, что ему придётся вернуться в Англию, и эта мысль становилась всё более невыносимой. Джеймс поморщился и нацепил начищенные с вечера сапоги. Он быстро избавился от компании мистера Бридженса, который принёс воду для умывания и свежую рубашку, и вышел в свет. Свет на Эребусе был представлен последние три месяца преимущественно керосинками и свечами, а также многочисленными лицами матросов и офицеров, чьи несвежие желтоватые лица и свете сумерек зачастую напоминали печёные яблоки. — Доброе утро, командор. — Доброе утро, мистер Мюррей. Как настрой? Не скучаете? Джон Мюррей, парусных дел мастер. Немолодой рыжий мужчина слегка склонил голову в приветствии. По его выговору и фамилии было понятно, что мистер Мюррей родом из Шотландии, а матушка его скорее всего была дочерью небогатого фермера и каждый день ходила в церковь. Это было понятно по тому, как хорошо он знал псалмы. — Только по попутному ветру, сэр, — ответил мастер. У командора всегда было 20 минут для обхода жилой палубы до того, как он по обычаю должен появлялся у сэра Джона для доклада, а потом на завтраке в офицерской столовой. — Мистер Уолл, никаких жалоб на продовольствие? Корабельный кок что-то стряпал и, вытерев руки о фартук, потряс головой. — В порядке, командор, сэр. Разве что солонины для офицеров еще на пару месяцев только. — Так ведь можно и урезать, — отозвался командор, краем глаза заглядывая в котелок с обезумевшей кашей, которая того и гляди грозила выброситься за пределы котелка прямиком на сапоги командора. — Можно… да больно офицеры любят её, сэр, жалуются, что без неё невкусно им. — А что с продуктами для команды? — поинтересовался Джеймс, решив пока не посвящать повара в свои переживания о воюющих в мясе консервов микробах. — Да что с ними, сэр! — отмахнулся кок, — Те и подошву съедят, ежели её посолить. У них желудки как у коров — переварят всё подряд. Да и вкус не тонкий, что у наших офицеров! — кок вздохнул и командор понял, что в мистере Уолле умирает шеф-повар из Ковент-Гарден. Командор вежливо улыбнулся и продолжил обход, сложив руки за спиной и улыбаясь ещё несколько сонным, хоть и одетым, матросам. — Доброе утро, командор. — Командор Фитцджеймс. — Доброе утро, сэр. — Мистер Эндрюс, мистер Тэдмен. Доброе утро, Джордж. Юнга Джордж воссиял всем своим конопатым ликом и смутился, неловко козырнув. Люди привыкли видеть командора на жилой палубе спустя несколько минут после подъема — они как раз успевали привести себя в порядок и привычно приветствовали молодого офицера с дружелюбным уважением. Джеймс не питал надежды, что более матёрые моряки относились к нему как у неприкасаемому авторитету, однако и они никогда не позволяли себе вести себя некорректно в его обществе — за этим он следил весьма пристально. Джеймс помнил имена всех людей с Эребуса и большинства с Террора. Во-первых, люди любили это, а во-вторых, эти имена разговаривали с ним, даруя целую историю, сокрытую в них, пусть даже сами владельцы этих имен о том не представляли. — А, Джеймс, входите! — сэр Джон всегда встречал его улыбкой и называл по имени, — Как у вас дела? — Прекрасно, сэр, — Джеймс улыбался при виде грузного и немолодого, но аристократично элегантного капитана. В компании сэра Джона он чувствовал себя приятно, пусть и не всегда спокойно. В этом не было вины сэра Джона, о чем Джеймс не прекращал себе напоминать. Сэр Джон принял Джеймса в экспедицию, сделав своей правой рукой без каких-либо усердий со стороны Джеймса. Просто так, просто потому Джеймс был вежлив, смел и молод, потому что он был сговорчив и изобретателен. Словом, потому, почему другие обычно предлагали Джеймсу различные сделки с совестью на взаимовыгодной основе. Но сэр Джон подарил Джеймсу эту возможность просто так, как Прометей подарил людям огонь. И всё же каждый раз, заходя с утра в каюту своего капитана командор глубоко вдыхал на случай, если ему придётся быть зажатым между стеной и чьим-то телом, наделённым большей властью по мнению Английской короны, чем сам Джеймс Фитцджеймс. В буквальном или переносном смысле. — Бог наделил Вас многими талантами, Джеймс, но способность быть деятельным в 6 утра, возможно, главный из них, — посмеялся сэр Джон, и Джеймс ответил улыбкой, — Есть ли какие-то новости? Джеймс на этом моменте всегда выдыхал, вглядываясь в сосредоточенное лицо сэра Джона, к которому он привык за эти полтора года совместной службы. Сэр Джон был, несомненно, красив в молодости, и несмотря на то, что возраст и грузность размыла четкие и яркие черты лица, Джеймс с интересом рассматривал своего капитана с некоторым любопытством и смущением, как вглядывался когда-то в юношестве в рисунок статуи императора Адриана в учебнике по Древнему Риму. — Люди в порядке, разве что мистер Уолл переживает за запасы солонины для офицеров, — усмехнулся Джеймс, продолжив стоять неподалеку от сэра Джона, который при ярком свете лампы вносил записи в журнал, не поднимая головы. — Что ж, можете в следующий раз сообщить мистеру Уоллу, чтобы в скором времени придумывал блюда со свежим мясом, а не солониной. Несколько месяцев, и мы отсюда выберемся, Джеймс, видит Бог. Сэр Джон, наконец, поднял голову, чтобы улыбнуться командору. Его объемные брови смешно взметнулись вверх, и Джеймс не смог ответить ничего, кроме «Конечно, сэр». Сэр Джон пристально посмотрел на Джеймса и добавил: — Я знаю, что вы переживаете из-за консервов, Джеймс, я не хотел Вас обидеть на прошлом собрании. Джеймс открыл рот от удивления. Капитану было ни к чему объясняться за свои действия перед командором, и Джеймсу стало неловко за свои выходки в стиле Фрэнсиса Крозье. Сэр Джон доверял ему, он ценил его. Часто ли Джеймс Фитцджеймс мог этим похвастать? Почти никогда. Джеймс лишь покачал головой: — Сэр Джон, я вовсе не думаю, что… — Прекратите, Джеймс. Это хорошо, что вы переживаете — именно это делает вас хорошим командиром корабля и моей правой рукой, — сэр Джон поднялся из-за стола и поправил сюртук. Он подошел к Джеймсу и крепко сжал его ладонями за плечи, — А когда-нибудь это сделает Вас хорошим капитаном. И видит Бог, когда мы найдем Северо-западный проход, всё адмиралтейство будет видеть в вас то, что вижу я, — сэр Джон улыбнулся, разжал ладони и похлопал замолкшего Джеймса по плечу, — Самый молодой капитан британского военно-морского флота, а? Звучит неплохо, верно? Джеймс улыбнулся. Мысль о возвращении в Англию в присутствии сэра Джона стала чуть менее отвратительной. Его ничто не могло остановить, напомнил он себе. 24 декабря 1846 года На нижней палубе изумительно пахло воском и начищенными до блеска полами. Несмотря на то, что некоторые матросы-скептики тихонько зудели о том, что едва ли Рождество можно хоть как-то воссоздать тут, на корабле («Тут же зима круглый год!»), в общем и целом команда Эребуса пребывала в приподнятом настроении. Признаться, Джеймс был слегка удивлен тому, какое значение придает празднованию Рождества их капитан, но и он почти сразу воодушевился и начал активно спорить с Ле Висконтом о том, стоит ли вешать над входом в офицерскую столовую засохшую рождественскую омелу. В ходе праздника планировалась служба на Эребусе для всех участников экспедиции, после чего моряки должны были полакомиться законсервированным сливовым пудингом и прочей неперевариваемой праздничной пищей. Завершиться вечер должен был коротким празднованием на Терроре, в программу которого входило исполнение рождественский хоралов и скромная дегустация напитков повышенной крепости. Джеймс, в свойственном ему порыве, предложил сэру Джону разыграть пьесу, например «Зимнюю сказку» Шекспира, благо на корабле был реквизит, однако идея была вежливо отклонена сэром Джоном, а Джеймс с грустью отметил, что едва ли найдется на обоих кораблях молодой человек без бакенбардов и бороды, который не испоганит своим видом образ Гермионы. И всё же настроение было праздничным, будто не было давящего на бока корабля льда, залепляющего глаза инея и безрадостной темноты. Служба прошла удачно: обе команды тихонько слушали известные всем сюжеты о Вифлиеме, козликах и яслях, и каждый почувствовал себя ребенком, которому вешают на уши лапшу родственники, чтобы объяснить наличие на столе традиционного пудинга. На службу пришел даже капитан Крозье, и хоть он и имел вид весьма не праздничный, само его появление на Эребусе было подобно появлению звезды на Востоке, ознаменовавшей рождение Иисуса. Но лишь когда был окончен ужин среди моряков почувствовался задор и радостное возбуждение. Заматываясь в шерстяные шарфы и напяливая на голову уэльские парики люди радостно перекрикивались и потихоньку небольшой шеренгой выбирались из Эребуса по направлению к Террору. Под предводительством небольшой фигуры с фонарем, которой оказался лейтенант Литтл, люди узкой шеренгой двинулись с востока на запад к покосившемуся Террору. Командор Фитцджеймс, радостный от всеобщего веселья и того, что его не подкосил двухлетний сливовый пудинг, коротко постучал в дверь каюты своего капитана, не найдя поблизости его вестового. — Сэр Джон? Сэр Джон стоял спиной к двери и выглядел задумчивым. — Заходите, Джеймс. — Я не помешал? — Нисколько. — Прекрасная проповедь, сэр. Сэр Джон улыбнулся, окинув взглядом одетого в верхнюю одежду командора. Джеймс поправил фуражку и слегка прокашлялся: — Я хотел узнать, пойдете ли Вы на Террор, сэр, — сказал Джеймс негромко, однако голос его прозвучал звонче, чем обычно. Судя по всему, корабль покинули почти все матросы. Сэр Джон хмыкнул, чуть склонив голову. — Не думаю, Джеймс. Разве может капитан покидать свой корабль? — он усмехнулся сам себе, — Кроме того, я неважно себя чувствую. Скажите, что я немного приболел. Джеймс встревожено посмотрел на сэра Джона, который, однако, не подавал никаких признаков болезни, кроме меланхолии. Конечно, догадался Джеймс, несмотря на всё благочестие сэра Джона, он не хотел мешать своим подчиненным как следует повеселиться. Появись он на Терроре, его бы не воспринимали никак иначе, кроме как ходячую цензуру, и сэр Джон прекрасно это понимал. — Я мог бы составить Вам компанию, — честно сообщил Джеймс, хотя фуражка на его голове и зимнее пальто выдавало его планы. — О нет, Джеймс, — запротестовал сэр Джон, вскинув руку, — Наша дружба не должна мешать Вам хорошо проводить время. Сэр Джон снял парадный китель и вернулся взглядом к командору. — Скажите офицерам, что это не заразно, — добавил он. — Наша дружба или ваша болезнь? — улыбнулся Джеймс своей лондонской улыбкой. — К общему счастью, как второе не заразно, так и к моему сожалению, и первое тоже, — ответил сэр Джон уже в полной тишине корабля, — Идите, Джеймс. Будете за главного, — ухмыльнулся капитан и выпроводил Джеймса из каюты. Джеймс оказался в одиночестве на жилой палубе, которая неприятно молчала гробовой тишиной. Он нашел фонарь, поджег его, и готов был выдвинуться на соседний корабль, на котором не бывал уже несколько месяцев, как откуда-то из кают высунулся еще один человек, оказавшийся доктором Бонсьером. — Опаздываем? — улыбнулся Джеймс. — Сложно опоздать туда, где тебя не ждут, — проворчал доктор, закутавшись в пушистый бежевый шерстяной шарф. К тому моменту, как они добрались до Террора, на корабле во всю звенели медные кружки с алкоголем и звучали какие-то малопристойные песни. Видимо, хоралы они пропустили. Командор почувствовал себя неловко, однако, ему было не привыкать, поэтому он с уверенностью вступил в облако спирта, обволакивающее жилую палубу Террора. Доктор робко последовал за ним. — Командор Фитцджеймс! — завопил кто-то, будто Джеймс был его лучшим другом. Кое-кто еще достаточно трезвый напрягся и уставился на вытянутую физиономию командора. Джеймс криво улыбнулся, расстегнув китель. — С рождеством, парни! — сказал он, чувствуя, как в момент рассеялось напряжение, — Угощаете? Толпа заревела и угостила Фитджеймса и белобрысого доктора каким-то праздничным пойлом. Как раз тогда, когда Фитцджеймс вкусил всю прелесть матросского пойла и готов был увлечь за собою доктора Бонсьера, откуда-то из-за угла выплыл Томас Джопсон, вестовой капитана Крозье. Последнее, однако, не мешало ему был совершенно обаятельным и приятным молодым человеком, поэтому он вежливо предложил Фитцджеймсу и доктору проследовать за ним. За пазухой у Джопсона было две бутылки виски, что стало дополнением к вежливому приглашению вестового, увлекшего командора и доктора из шумного празднества в офицерскую каюту. Двери раздвинулись и Джеймс увидел толпу офицеров, радостно галдящих и приветствующих его, доктора Бонсьера, Джопсона и его две бутылки. — Заснул, что ли? — ласкового толкнул Джеймса плечом Ле Висконт и вручил Фитцджеймсу свежий бокал с виски. — С вами заснешь. У капитана был, — ответил Джеймс, не найдя в голове никакой достойной колкости в ответ. Он просто был рад видеть Генри, который был по-домашнему расслаблен и готов на всякие шалости, за которые ему следовало бы впаять вахту. Они рассмеялись и обнялись. Вокруг разговаривали, ходили и слегка толкались офицеры обоих команд, каждого из которых Фитцджеймс отлично знал. Глаза его встретились с капитаном Крозье, который, конечно, был тоже здесь (где же ему еще быть?). Капитан Крозье кивнул Фитджеймсу с таким лицом, будто приметил на любимом кителе пятно от подливы, и вернулся к оживленной беседе с лоцманом Томасом Блэнки и его помощником мистером Кроули, который даже на Рождество не готов был расстаться со своими черными очками. Джеймс перевел взгляд на доктора, который стоял вплотную и тоже смотрел на собеседников капитана, при этом бессознательно теребя свой пышный шарф. Джеймс взял со стола бутылку, пустой стакан и налил виски доктору Бонсьеру. Тот с благодарностью принял стакан. Доктор будто хотел сделать шаг навстречу компании капитана, но не решался, глаза его бегали по каюте и излучали невероятное напряжение, которое Джеймс не мог терпеть. Он снова взглянул на капитана Крозье, который без сомнений и сожалений поглощал виски как воду во славу своим ирландским предкам. Они снова встретились взглядами и капитан Крозье, который в неудовольствии скривил губы, безапелляционно указывая на то, что ни Рождество, ни любое другое божественное чудо не способно заставить капитана Фрэнсиса Крозье посмотреть на Джеймса Фитцджеймса никак иначе, кроме как на к прилипшей к унитазу туалетной бумажке, от которой не удалось избавится с первого раза. Почему Джеймс вызывал у Крозье столь активную нелюбовь, когда обычно люди испытывали к Джеймсу либо восхищение, либо высокомерное пренебрежение, было абсолютно не ясно. Пожалуй, причины крылась где-то в противостоянии двух капитанов, в котором Джеймс, естественно, принимал исправно сторону сэра Джона. И всё же. Джеймс хмыкнул, решив, что Бог Крозье судья, а он, Джеймс Фитцджеймс, пожалуй, выпьет ещё. Смог в офицерской каюте сгущался. Мистер Блэнки купил трубку и гоготал над чем-то, что сказал Крозье. Тот улыбался, отчего у Фитцджеймс почувствовал дискомфорт и решительно допил остатки виски в бокале. Доктор Бонсьер избавился от шарфа, но продолжал краснеть, как спеющий на солнце помидор, посматривая в сторону лоцманов. Фитцджеймсу страшно захотелось помидор с морской солью, о чем он сообщил Ле Висконту, который носился с хохотом по каюте, поддерживая разговор с сразу тремя группами офицеров. Генри остановился и с поганенькой улыбкой сказал: — О, Джеймс, какой помидор! В Китае тебе апельсинов не хватало, тут помидоров! Ты бы ещё про прекрасных дам вспомнил. Джеймс закатил глаза, отчего где-то в затылке кольнуло, и он принял волевое решение больше не перенапрягать мышцы лица, с какой бы ересью он не столкнулся. Доктор Бонсьер с напряжением взглянул на него, будто выявил в командоре своего пациента. — Оставьте это, доктор, — сказал Джеймс, отпив ещё колючей жидкости. Доктор промолчал и вновь уставился на компанию капитана Крозье, который явно достигал высот в развлечении лоцманов. Джеймс чувствовал, как веки его тяжелеют, а мысли в голове обрываются, не преобразовывались в сложносочинённые предложения. Шум и гам, создаваемый офицерами и их гостями, обволакивал его, давая понять, что он не один. Джеймс поймал себя на том, что бессмысленно улыбается, пусть и совсем едва. Он разглядывал молодых и красивых офицеров, которые скинули свои кители и активно жестикулировали. Джопсон устал бегать за выпивкой каждые полчаса и принёс целиком ящик с звенящими бутылками, за что был обласкан всеми присутвуюшими. Из плотного дыма и гама выплыл лейтенант Грэм Гор, сияя улыбкой и потряхивая какой-то бутылкой. — Комаааандор Фитцджеймс, доктор Бонсьер, — сказал он, и улыбка его была точно такой же, что и два года назад на приеме в Адмиралтействе. Казалось, лейтенант Гор был константой и Джеймс не мог это не уважать. — Что это у вас, Грэм? — рассмеялся Джеймс. — А, это зерновой виски из Шотландии, — сообщил Грэм, довольный собой, — И я хранил его два года специально для вас! Судя по опустошённой наполовину бутылке, это было не совсем так, но доктор и командор не решились отказать весёлому лейтенанту, проставив свои бокалы. Они наполнили бокалы и залпом выпили. Джеймс почувствовал, как горло обожгло и вновь вспомнил о еде. — Не то, что односолодовый, а? — рассмеялся Грэм. — Многие с Вами не согласятся, лейтенант, — сообщил голос сбоку. Капитан Крозье мигрировал к столу с ящиком виски вместе с мистером Блэнки и мистером Кроули. Судя по виду лоцманов можно было понять, что в данном состоянии они не отличат виски от рома, не то, что односолодовый от зернового, — Например, я. — С капитаном не спорят, — козырнул лейтенант Гор, который явно остался при своём мнении и с удовольствием выпил свой шотландский виски. — Главное хорошо закусывать, — вдруг подал голос доктор Бонсьер. Крозье улыбнулся, однако как-то недобро, а затем перевёл взгляд с доктора на Фитцджеймса. Возникшее напряжение окружающие не заметили только благодаря коллективному алкогольному опьянению. Крозье был тоже пьян, причём довольно сильно, что не укрылось от Джеймса. — Увы, солонина у нас подошла к концу, — печально отметил стоящий рядом лейтенант Литтл, который явно принимал это близко к сердцу. — Не переживайте, Эдвард! — с улыбкой воскликнул Крозье своему офицеру, — Разве вы не слышали, что уже через пару месяцев мы будем есть свежее мясо на берегах Канады? Кто-то из окружения одобрительно поднял бокалы, кто-то уткнулся носом в выпивку. Джеймс стремглав вылетел из пленяющего праздничного дурмана. Вокруг будто не было никого, кроме капитана Крозье, который явно и не думал поддерживать рождественский дух командора, а пошел в атаку. — А пока же придётся потерпеть, — продолжил капитан Крозье, повернувшись лицом к Джеймсу. Он прищурил свои светлые глаза и добавил, — Только если командор Фитцджеймс не достиг удивительного успеха в вопросах сохранения бракованной провизии. Джеймс открыл было рот, чтобы высказать Крозье всё, что он думает о нём, о его любви к алкоголю и нелюбви к манерам, однако на спину ему легла мягкая рука доктора и ритмично похлопала его по лопаткам. Спокойное прикосновение заставило Джеймса поджать губы. Последнее, что он хотел — это ссора с Крозье в присутствии всего офицерского состава, прямо на Рождество. Сэр Джон был бы очень расстроился и не стал бы отчитывать Джеймса, отчего тот бы страдал ещё больше, а Крозье лишь потешался. — Успехи не особо, но в Рождественскую ночь я загадал, что мы все будем лакомиться фруктами уже через полтора года где-нибудь в Китае, — улыбнулся Фитцджеймс, а Ле Висконт пробормотал что-то про апельсины, — Так что уверен, что с Божьей помощью, а также несомненным арктическим опытом капитана Крозье, — Джеймс обратился уже к офицерам, -… мы с успехом в следующем году завершим нашу миссию и вскоре вернёмся домой! — Ура! — загремели офицеры, подняв бокалы. Они дружно прославляли капитана Крозье, сэра Джона, командора Фитцджеймса и Английскую Корону, успевая выпить за каждого. Рука на спине у Джеймса одобрительно постучала пальцами и исчезла со спины. Джеймс приподнял бокал и с улыбкой выпил на тосте за себя ж, улыбнувшись капитану Крозье. У капитана Крозье лицо пошло багровыми пятнами и желваки заходили под кожей. Он налил себе полный бокал виски и осушил его. Стоявший рядом мистер Кроули ухмыльнулся, взглянув на довольного Фитцджеймса и разъяренного Крозье, а затем вопросительно посмотрел на доктора Бонсьера за спиной у Фитцджеймса, который делал какие-то странные жесты. Доктор фыркнул и подскочил к рыжему лоцману, подхватив его под руку и затараторил что-то по поводу алкоголя, подрыва командного духа и негативного влияния всего этого на капитана Крозье. Тем временем командный дух вернулся в праздничное русло, Ле Висконт вновь закружил по каюте, мистер Блэнки запыхтел трубкой, а Джопсон с излишним интересом слушал воспоминания лейтенанта Литтла о ловле карасиков в его родном поместье. — Я, кажется, начинаю понимать, почему семейство Бэрроу к вам так благосклонно. Крозье всё ещё стоял у стола рядом с Джеймсом, слегка облокотившись о столешницу. — Вы пьяны, Фрэнсис, — отрезал Джеймс, хотя внутри у него всё сжалось при упоминании Бэрроу. Крозье будто не слышал его. — Вы, командор, с помощью своего длинного языка можете выпутаться из любой ситуации, — слегка пошатнувшись, Крозье встал и сделал пару шагов в сторону Джеймса, — А Джорджу Бэрроу больше и не надо, кроме длинного языка и стройных ног. Джеймс почувствовал, как весь алкоголь подступил обратно к горлу вперемежку с желчью. Ему хотелось треснуть Крозье прямо по его щербатым зубам, чтобы он заткнулся, или же просто уйти на мороз. Он почувствовал, как его снова зажимают, и ему нечем дышать. — О чем Вы? — тихо спросил он. — О предложении, которое Вам сделал Бэрроу, а Вы, командор, не смогли отказаться, — Крозье уже не улыбался, подойдя к Джеймсу вплотную, — И так вы оказались здесь. Это всем известно. Джеймс вдохнул, его грудь поднялась, и понял, что все ещё дышит. Он выдохнул. — Чем вы лучше, Фрэнсис? Тем, что от вашего предложения отказались? Что ж, я бы тоже не согласился на месте мисс Крэкфорт. Раздался звон, какой-то грохот и за пару секунд до того, как ладонь Фрэнсиса Крозье могла бы прилететь в лицо Джеймсу, мистер Блэнки и Том Джопсон оттащили его в сторону. Джеймс подался вперёд на случай, если двое мужчин не смогут сдержать Крозье, который обладал несопоставимой со своим внешним видом силой. Джеймса галантно остановили руки доктора Бонсьера и мистера Кроули. — Джеймс, — попросил доктор. — Оставьте это, командор, — сказал Кроули с долей усталости и разочарования, от чего и Джеймс вдруг почувствовал, что очень утомился. — Не Бэрроу, так другой, — выплюнул Крозье с презрением, — Жаль здесь Вам это не поможет. Стоящие рядом офицеры начали перешептываться, хоть и основная масса людей ничего не заметила. — И именно поэтому, господа, никогда не надо спорить с капитаном, — задорно закричал Ле Висконт, запрыгнув на стул и переключая внимание на себя, — Проводим голосование! Кто за односолодовый?! Офицеры одобрительно закричали. — Кто за зерновой? — раздалось несколько голосов, среди которых громче всех звучал голос лейтенанта Гора. — Побеждает капитан Крозье! — завопил Ле Висконт, спрыгивая со стола, — За ирландский виски, господа! Ле Висконт коротко напряженно глянул на Фитцджеймса и вновь нацепил на себя шутовскую маску. Джеймс выглядел так, будто он оглох от ядерной пальбы, и доктор с лоцманом поддерживали его, чтоб он не шлёпнулся лицом в пол. Наконец, Джеймс глубоко вздохнул, моргнул и опустил глаза. Доктор Бонсьер, стоящий справа, тихо сказал командору на ухо: — Не обращайте внимания, Джеймс. — Когда окажетесь в Англии за такое можно и по лицу съездить, — сообщил слева мистер Кроули. — Это даже не Ваш капитан, у Вас есть сэр Джон, он себе такого никогда не позволит, — добавил доктор. Джеймс медленно кивнул. Вдохнул и выдохнул. Его никто не может остановить. Он вернется в Англию, там ему не нужно будет видеть Крозье. У него есть сэр Джон. У него есть блестящая карьера в армии. — Именно так, — подтвердил доктор, будто прочитав мысли Джеймса, — Всё наладится. Кроули с сомнением посмотрел на белобрысого врача, но промолчал.