Dios de la muerte

Двадцать лет назад.

Холодный, чуть ли не морозный ветер бушевал как никогда на Севере. Он свирепствовал по всей округе. Ночи в этих краях отнюдь не теплые, нынче же днем. В светлое время вся тьма витавшая в округе рассеивалась и покорно ждала своего времени, но так бывает редко с наступлением зимы. Время от времени вороны с громким криком срывались с голых веток с редкой листвой, уносясь вдаль к Югу, а потом снова возвращались назад. Темные и серые тучи, словно налитые свинцом, нависли над землей с бесцветной растительностью, тусклой, оттого она и казалась пустынной. В густой темноте горел лишь один свет, исходящий из окон Черного замка, а звуки, доносящиеся оттуда давали знать, что народ еще не спит. В главном зале собрались все нынешние лорды Севера. Времена поменялись, как и устои и правила. После смерти Аттилы, чье имя все еще нагоняло страх, прошло несколько тысячелетий, десятки войн и бессмысленных смертей за трон, который находился в руках Юга и теперь прочно закрепился за ним. Это был пир. Большие и длинные столы чуть ли не гнулись от обилия всего, что находилось там, но разве дерево на Севере гнется? Но в честь чего празднество? А сброду пьяниц и варваров, с недавних пор восседавших на троне некогда могучего, державшего страх и вызывающего уважение Севера, повода и не надо было, пока сам же истинный народ был закован тяжелыми железными цепями уже многие годы. Они должны были склонять голову тем, кто отнял у них свободу, жизнь, честь и имя. Альфы выполняли всю грязную работу, тащили на себе повозки с дерьмом, строили дома, выслуживали господских лошадей, омеги были кто на кухне, кто слугой, а кто в постели. И все это продолжалось на протяжении тысячи лет. Их высмеивали лорды всего Севера, топтали глубже в грязь, давая им там захлебнуться, но они задерживали дыхание и терпели, их род остался в живых и еще существовал на этой бренной земле. Всем уже позабылось, каким великим и могущественным был Север, теперь это край пьяниц и дикарей, бунтарей и варваров. Их крики и смех были слышны отовсюду, вокруг них вились полураздетые омеги, принимая их грязные и мерзкие прикосновения и сальные взгляды. Кто-то громко стучал тяжелыми медными кружками, наполненными до краев пахучей и опьяняющей жидкостью, разливая ее по деревянному столу. Веселье было в самом разгаре. Тихий омега передвигался еле заметно, стараясь не привлекать к себе внимание. Дрожащими руками он поставил кувшин на стол. Сколько он их уже принес? Пьянка все еще продолжалась и будет длиться до самого рассвета. Омега отвернулся, желая поскорее скрыться, но внезапный шум заставил всех обернуться. Все содержимое одного из столов вдруг полетело на пол, а пьяный альфа средних лет, со смехом уложил на него омегу, замершего от страха, тут же срывая с него что-то на отдаленно похожее на одежду, не замечая сопротивления и открывая на всеобщее обозрение изящное молодое тело, всем на потеху. Все одобрительно и довольно кричали и ухмылялись, снова принимаясь за кружки. Грязно, мерзко и до тошноты отвратительно. Разврат и животное желание. Все быстрее и быстрее рассудок и здравомыслие уступали место бесконтрольному буйству и пьянству. Алкоголь всегда был злом человеку, он тут же меняется на глазах, становится чрезмерно агрессивным и совершенно не контролирует свои действия, слова, себя. У омеги слезы неконтролируемо по бледным щекам текут. Тонкими руками он прикрыться хочет, но сзади кто-то их к столу пригвождает. Тот несчастный кувшин давно вдребезги разбитый на полу лежит. Он бы эти осколки этому животному, над ним нависавшему вонзил, кровь бы пустил и мерзкую ухмылку с лица стер, да только не дотянуться. Он глаза закрывает лишь бы не видеть ничего, не чувствовать как мерзкие руки ноги раздвигают, не слышать, как под ухом противно смеются. Нет. Он не здесь. Кто-то плакал, рыдал, орал во все горло от пронзающей боли. Их не жалели. Они будто за всю свою жизнь впервые увидели омег перед собой. Брали силой тех, кто уступает им физически и не может дать должного ответа и отпора. Как унизительно и низко. За всем этим хаосом, что творился в главном зале замка, наблюдал мальчишка восьми лет, с грязными и лохматыми вороными волосами, на щеке была среднего размера царапина, из которой виднелись маленькие капли крови, не успевшие еще покрыться корочкой. Он частенько взбирался на чуть ли не вершину дуба, от того и получая всякие раны. Одежду на нем трудно было ею назвать, кое-где порванные и залатанные дыры на лохмотьях, вовсе не казались теплыми, мешки для сена и то лучше укрывали от холода. Сапоги на нем были сильно изношенными и явно малы по размеру. Сам он был худым, острые черты лица от недоедания, кости болезненно торчали на руках и животе. Большими вороньими глазами он глядел на все происходящего и тут же скрылся за дверью, дабы его не заметили, тогда быть беде. Большие капли слез размазывались на лице, он упорно их стирал, но те снова лились. Папа не разрешал ему туда ходить, но мальчишка упрямый больно. Он спустился вниз на кухню, где была крохотная комнатка чуть больше чулана. Это был его дом, в котором жил вместе с папой. Маленький и тесный, но дом — не место вовсе, а родной человек, чьи нежные руки убаюкивали его холодными и темными ночами. Мальчик сел на матрас, расстеленный на полу, которая служила им что-то наподобие кровати, и достал из-под подушки черные угольки, начиная черкать на стене. Это были обычные детские каракули, но он в них видел драконов, воины и большие сражения. Он видел в них свое будущее, где станет воином и защитит папу ото всех. Мальчик полностью погрузился в дело, что даже не заметил вернувшегося папу. Тот выглядел болезненно, лицо его было бледным, глаза красными, с лопнувшими капиллярами, а сам он еле заметно дрожал. Но он всегда был прекрасным, в любом виде. Черты его лица все равно были мягкими и нежными, несмотря на чрезмерную худобу, изумрудные глаза с голубым отливом притягивали внимание, а у сына они черные пречерные, точно от отца, и алые пухлые губы. Поистине красив, от того и жизнь его была еще отвратительней. Лучше бы он родился уродом или калекой, не привлекая ничье внимание, так думал омега изо дня в день, каждый раз просыпаясь с первыми лучами. А так привлек. Короля. Не подозревающий омега как обычно убирал в комнате, когда в нее вдруг зашел Он, Риг, там же лишив его чести и достоинства, Он давно его заприметил и выждал подходящего момента, чтобы сполна насладиться страхом отражающимся в этих прекрасных глазах. Внутри тогда что-то с громким треском раскололось на множество мелких частей вскоре пеплом оседая на дно. А у омеги был альфа и маленький полугодовалый сын, признаться ему об этом позоре и унижении он не мог. Страшно. Не за себя, за него. Его альфа не контролирует злость, что у него в крови, как и у всего северного народа, течет, за своего любимого он бы совершил ужасные вещи, поплатившись за это своей головой. Но случилось все куда ужаснее, чем могло бы быть. Его альфу, отца Гука, король тогда убил. Это был дождливый день осени. Капли барабанили и бились об окна, но их шум заглушали нетрезвые голоса из главного зала. Омега тогда обслуживал лордов великих домов Севера, тех, кто имели огромный авторитет и силу, тех, кто так низко пали перед глазами простого люда, тех, кто утонули в своем могуществе. Король захотел себе развлечение. — Подойди сюда, — хриплым и громким голосом позвал к себе омегу, — Ну же, чего встал, — мерзкая ухмылка расползлась по лицу, глаза его были темными, и в них было одно лишь желание, он похлопал по своему бедру, приглашая. Омега застыл с кувшином рома в руках, который норовил упасть под ноги из-за дрожащих рук, ноги подкосились еле его, держа, кто-то шлепнул его по заднице и тот вздрогнул, пытаясь уйти от рук, отвратительный смех окружил бедного парня. — Тебя король зовет, так иди, ублажи его, — а тому явно доставляло удовольствие от вида напуганного омежки, его подрагивающих алых губ и слез, застывших на глазах. Сидящий во главе стола альфа кивнул, и омегу силком потащили прямо в руки животного, кувшин с громким звуком полетел на пол, разбиваясь вдребезги, как и сердце его от страха. Риг посадил сопротивляющегося омегу на колени, жадно скользя руками по стройному стану. Слезы без остановки лились по впалым щекам юноши, и оглушающая пощечина вмиг пробудила то зло, что таилось на дне его глаз, Риг пылал яростью. — Сука, — прошипел альфа и скинул омегу на пол, — Приведите его. Двери раскрылись и двое альф притащили Его. Того в чьих объятиях он желал бы оказаться, к чьим устам он бы прижимался ища спасение и утешение, того в чьих глазах была вселенная. А сейчас он стоит перед тем, кто лишит их всего. — Вставай, — властным и приказным тоном, Риг резко поднял с пола омегу и разорвал рубашку, укладывая на стол. Альфа в руках стражи дернулся к своему омеге, пытаясь скинуть руки, держащие его. Он что-то говорил, но омеге было больно это слышать, он глухо рыдал, изворачиваясь от рук, которые были везде. — Смотри, — грубо взяв за подбородок, он повернул его голову в сторону альфы. Он закрыл глаза не в силах взглянуть на его, такие родные и теплые. — Смотри или я выколю его глаза и заставлю смотреть на это. Омега разлепил слипшиеся от слез треугольниками веки и тут же истошно закричал от пронзившей боли ниже поясницы. У альфы самого сердце дрогнуло и защемило так сильно, что эта боль передавалась и омеге, слезы смешались с яростью, и он кричал. Кричал отпустить, не трогать. Но все слова тонули в его отчаянии. А другим такого рода развлечение доставляло удовольствие, захмелевшие от выпитого крепкого рома их языки заплетались, но они похабно и тошно смеялись, четко выговаривая свои извращенные мысли насчет омеги. Меч блеснул в свете свечей вместе промелькнувшим ужасом в глазах юноши, голова слетела с плеча альфы и покатилась под ноги Рига, который ухмыляясь, продолжал вдалбливаться в тело. Казалось, сердце тогда пронзили тысячи копий, пробивая насквозь. Голова висела на пике во дворе замка до тех пор пока вороны не оставили от него одни лишь кости. Туда выходил он с опущенной вниз головой, стараясь не смотреть на ворота. Его жизнь кончилась в ту ночь, и он продолжал существовать лишь ради сына. — Сынок, почему ты не спишь, — ласково пригладил взлохмаченные на макушке вихры папа. Тот сначала вздрогнул от неожиданности, от чего угольки упали с маленьких и грязных рук, а потом расплылся в счастливой улыбке, обвив тонкими руками шею папы. — С тобой хочу. И эти большие глаза, смотрящие прямо в каждые закоулки души, переворачивая там все с ног на голову. Светящиеся детской радостью при виде родного тебе человека. Искренне и так тепло. В тот самый день Риг убил одну из его частей и только одна продолжает жить ради сына.

Пятнадцать лет назад

— Какой чудесный сын у тебя растет, — жаркое чужое дыхание ударило под дых, заставляя непроизвольно тело вздрогнуть, а тихий шепот в ухо задрожать от страха. Он задержал дыхание, не из-за того что боялся дышать, нет, легкие сдавило с такой силой, что воздуха и капли не поступало и защемило так, казалось, сердце разорвется под натиском. Руки уже нетерпеливо скользили по телу, очерчивая изгибы. — Будет очень жаль, если он окажется рядом со своим отцом, — насмешливая и хитрая усмешка альфы отразилась на его глазах при свете свечей. Всегда. Он им угрожает. С тех самых пор, с той ночи в комнате, потому что ему мало только тела этого прекрасного омеги, он хочет всего его. Тот подыгрывает. Только ради сына он продолжает терпеть эти ненавидимые ему прикосновения и тошнотворные поцелуи. Только ради него. Он знает на что тот способен, Риг убьет человека и глазом не моргнув, несмотря на то что перед ним ребенок или старик. Гук — единственный, кто у него остался и потерять его станет для омеги большим ударом, этого он себе не простит. Он все — ради чего омега еще живет. — Не трогай его, — прошипел сквозь невидимые слезы, с такой ненавистью, что ее хватило бы сжечь весь Черный замок до пепла. — Конечно, нет. Пока ты в моих руках, я к нему не притронусь, я умею держать слово, — умеет, как же. Все его слова пропитаны ядом, услышишь захлебнешься от горечи. Ему он поверит в последнюю очередь. — Раздевайся, — проведя ладонью по талии, он отошел и уселся на стоящее позади кресло, жадно скользя взглядом по хрупкому телу. Его руки дрожали, но он старался не выдавать их. Медленно пуговица за пуговицей открывали нежную и бархатную кожу омеги, при свете свечей, которая отливала медовым оттенком. Вскоре полностью обнаженным он пристал перед альфой, возбужденного до предела. Мин чувствовал только отвращение, но не показывал этого. — Подойди, — хриплым голосом позвал Риг, сжимая свой член через брюки. Мин тихо подошел, не смотря в его глаза, ему было противно от всего этого. Его воротило от запаха альфы, он хотел прижать к себе сына, уткнуться в его черные вихри и заснуть под тихим сопением, а не это вот все. Риг сжимал его бедра до синяков и вдалбливался до упора, заботясь только о своем удовлетворении, пока омега под ним считал балки и тихо стонал от невыносимой боли, комкая в руках простыни. В комнате стоял полумрак и только несколько свечей еще продолжали гореть. А за дверью стоял Гук сдерживая слезы и внутреннюю ярость, что бушевала похуже моря. Внутри все было в руинах и одна пустошь. Его папа… Всегда дарящий ему только улыбку, сейчас глотал слезы, а он ничего не мог сделать. Тогда, в тот момент, совсем еще юный, тринадцатилетний мальчик дал себе, папе и народу обещание, что обязательно во что бы то ни стало он высвободит их от этого ужаса и подарит лучшее будущее, сам возведет им место под солнцем, отвоюет, перебьет всех и вся, если то понадобится. Уничтожит всех кто был причастен к тому, что они оказались тут, в самом низу этого проклятого и бренного мира, будь то их внуки или правнуки. Кровь в них течет одна. И она пропитана ядом, что подобно вину с годами только крепчает, силу набирает. Чонгук срывается с места и уходит во внутренний двор, где они с Намджуном обычно тренируются, глотая слезы, не давая им вырваться.

***

— Контролируй свою злость, так ты своего врага не одолеешь, разозлить надо его, чтобы он кроме этой злости перед собой ничего не видел, а ты должен оставаться в себе, — проговорил Намджун, уклоняясь от острия меча, который альфа резво и яростно направил на него. Чонгук сегодня был зол как никогда и направлял её на тренировки, не жалея себя. Но ранить из-за этого Намджуна не желал, а потому он остановился, тяжело дыша и переводя дыхание. Его тонкие губы плотно твердо сомкнуты, по вискам текли капли пота, теряясь в плотной ткани рубахи, руки все ещё сильно сжимали рукоять, отчего на них вздулись вены. Намджун обеспокоенно наблюдал за ним, а потом отложил свой меч и отошел к деревянным лавкам. Все же Чонгук был ещё ребенком, хоть ему и пришлось рано повзрослеть. — Ты как? В порядке? — спросил Намджун. — Нет, — просто признался Чонгук. Потому что не в порядке и это длится не один день. Годы. Его терпение с каждым днем все движется к нулю, оно натянуто как струна, еще одно движение и Чонгук сорвется с цепи. Он каждый день тренировался на мечах с Намджуном во внутреннем дворе конюшни. Альфа был старше него на три года, впервые Намджун встретил Гука, когда тому было девять, он все-таки свалился с того большого дерева прямо ему под ноги. Исцарапанный и весь в синяках, с каплями слез, стекавших с черных глаз, но те были не от физической боли, раны эти легко заживут. А на его маленькой детской душе уже расползся огромный шрам, все время расходящийся по швам. Намджун тогда это увидел, у самого такой же. С тех пор он всегда вместе, Намджун стал для него родным братом, а для папы вторым сыном. В тайне с ними тренировались и остальные альфы, те с таким же рвением держали оружие в руках, пока рука не переставала дрожать, в котором меч сжат. — Я знаю, но ничего не могу с этим поделать, — выдохнул Чонгук, встречаясь со взглядом Намджуна и опустив меч, отошел к повозкам. Потная и грязная рубашка неприятно липла к телу, но ему не привыкать. Они не брезгуют и не это довелось пережить. Намджун проследил за ним взглядом, в котором читалось сожаление и такое же желание мести, только он в отличии от Чона понимал, что злость сейчас нужно контролировать, не выдавать себя раньше времени. Осталось совсем немного, надо лишь потерпеть. — Вчера люди Рига разнесли дома на окраине, нужно проверить, — сказал Намджун, откладывая меч и приземляясь рядом. Риг не заботился о людях, а его воины, коими являлись лишь на словах, вовсе распустились и позволяли себе многое. Пьяные драки, от которых страдал лишь простой народ. Чонгук с Намджуном и парой альф после них осматривали местность и помогали как могли, делая это незаметно. Тринадцатилетний мальчишка уже заботился о тех, кого считал своим народом. Чонгук на слова старшего кивнул и наконец успокоившись, поднял голову к небу прежде чем встал с места. На небе собирались серые тучи, засолоняя собой солнце, которое и так светило в этих краях тускло. Время близится к закату, а значит им пора выдвигаться. Чон тихо зашел на кухню, где никого не оказалось и преодолевая небольшое расстояние, подошел к еще одной двери и тихо приоткрыл, стараясь не скрипеть. Мин мирно спал на потрепанном матрасе, подогнув к себе худые ноги. Чонгук присел перед папой и осторожно провел ладонью по его мягким волосам. — Не теряй меня, я скоро вернусь, — тихо прошептал альфа и коротко поцеловав в щеку встал с места. Будить утомленного омегу не хотелось, он как никто другой знал, как папа устает, а потому лишь тихо забрав свои ножи и спрятав один в сапоге и под поясом, вышел. Шли они недолго, хотя и дом находился чуть ли не на окраине. С ним были еще двое альф, также угрюмо молчавшие и все время оглядывающиеся по сторонам. Впереди показался тот самый дом. Разрушенный и сгоревший. Чонгук осторожно зашел, с ужасом смотря на черные стены, молясь лишь бы не найти чей-то обгоревший труп, но то, что он увидел потрясло его больше. В темном углу сидел мальчик и прижимал к себе ребенка. Мальчик, увидев его сжался и крепче обнял ребенка, глядя на них со страхом и готовностью ударить в любую секунду. — Не бойся, мы пришли помочь, — кое-как натянул дрожащую улыбку Намджун. — Мы заберем их, — твердо сказал Чонгук. — Но куда мы их денем? Если Риг узнает… — возразил один альфа, но сказать ему не дали. — Ему нет дела до нас, а они могут остаться у меня, — тут же сказал Намджун, понимая, что те в маленькой коморке Чонгука не поместятся. — Как тебя зовут? — тихо обратился к мальчишке Намджун, тепло улыбаясь. — Хосок, — ответил он, все также прижимая к себе брата, который выглядывал из-под пазухи брата и смотрел на них доверчивым взглядом. Десятилетний Хосок и шестилетний Дик в одну ночь стали сиротами, а в другую обрели семью. Мин ждал Чонгука у повозок рядом с сараем. Альфа знал, что тот с места не сдвинется пока он не придет, а потому попрощавшись с Намджуном поспешил к нему. Омега обнял сына, облегченно выдыхая, как бы он не был против их вылазок, запретить не мог. Чонгук бы не послушался все равно. Упрямства ему не занимать. Но своим сыном, несмотря на страх за него, он гордился. И когда тот рассказал, что у него теперь есть младшие братья, он лишь прошептал: — Молодец. «Они ни секунды колеблясь рубили нас, посадили на цепи словно дворовых собак, но наша кровь еще течет в нас, мы — народ Севера, и покуда мы живы, будем сражаться». Народ беснует и орет, готовые идти в бой, за жизнь, за свободу, за короля.

Пять лет назад

Прошло пять лет до тех пор, пока мальчишка не вырос и не окреп. От худого мальчишки с растрепанными угольными волосами не осталось и следа, вместо него подтянутый и сильный мужчина, он вытянулся в росте, возмужал, постоянные тренировки только способствовали росту мышц, что лоснились под поджарой кожей. Он уже увереннее держал меч, что уже будто слился с рукой, за пять лет они все улучшили свои навыки, в тайне они ковали мечи, те самые, которыми северная армия шла в свой первый и последний бой, он у них первый, но точно уж не последний. Прольется много крови и он насладится этим сполна, оставалось только ждать. А папа сходил с ума от переживании, но он его не останавливал, лишь просил быть осторожнее, в силу своего сына он верил как никогда. Но сейчас Гук взревел яростью. Чернота сгущалась в его глазах, а руки сжались до выступающих вен на них. Злость вспыхнула в нем огнем, когда он заметил багровые синяки на руках папы, которых не было ещё утром. Мин тихо подрагивал на его груди, уверяя, что с ним все хорошо и прося не делать глупостей, ведь и его смерть он не переживет. Тот ужасающий страх окутал его с головой и единственное о чем он думал не допустить того чтобы и его сын гнил в земле. — Чонгук, пожалуйста, не надо, все уже в прошлом, он меня больше не трогает, я просто упал, — видеть слезы родного человека сродни пытке, он сильнее прижал его к себе, поглаживая по спине, точно как его в детстве укачивал папа. Тот тонул в его руках, настолько он казался крохотным по сравнению с сыном. У того на руках были синяки огромные, желтеющие, а где-то только наливающиеся кровью. Альфа не мог спокойно на это смотреть. Злость на себя затапливала его с головой заживо, потому что такие раны не бывают от падений. Но скоро это все закончится, он поклялся перед всеми. Он хотел мести, желал ее. За отца, за папу, за народ, за его кровь. Ранее пытались свергнуть короля, но восстания сразу же подавлялись, а зачинщиков убивали перед всем народом. Те короли были умнее и не тратили казну впустую, нежели Риг — король-пьяница. Больше никто не решался. Но теперь будет все иначе, Гук в этом уверен как никогда, и первое что ему удалось сделать, так это объединить их всех. У них есть семьи, родные им люди и им есть за что бороться. Ведь покуда мы живы, мы будем сражаться. До последнего вздоха, до последней капли крови, с ранами и увечьями на теле он будет стоять на ногах, крепко держа оружие. Пусть их будет тысячи, миллионы. Это не важно. Важно то кто они такие? Чья кровь в них течет? Чей они народ и где их земля? Он это напомнил. Они подобно волкам взревели, готовясь тут же ринуться в бой. Негласно альфу они называли своим королем, только его признавали. В нем видели продолжение своего будущего. Он собственноручно срубит голову с плеч мечом, который он лично ковал месяцами. — Он поплатиться за это, его голова будет украшать ворота и вороны расклюют его, — шепчет Чонгук, обнимая Мина, который вздрагивает от его шепота. — Тише, все хорошо, наступит наше время. Он целует его в красную от слез щек и стирает влагу с них, укладывая папу рядом. Все закончится, их страданиям придет конец. Упавшие на колени тогда, завтра восстанут и заставят упасть перед ними.

***

Он осторожно и тихо встает с матраса, плотнее укрывая Мина одеялом. Его шаги почти бесшумны, а тень на каменных стенах казалась огромной. Ночь в самом разгаре, снаружи все благоухало прохладой. Удивительная тишь перед бойней. — Завтра с рассветом начинаем, больше ждать нельзя, мы достаточно натерпелись, — а перед глазами заплаканное лицо папы. Намджун кивает и просит доложить остальным. После полуночи Чонгук будит Мина. — Спрячьтесь с остальными в склепе и закройтесь, — прижав напоследок к себе говорит Чон. — Будь осторожен, — выдыхает омега и Чонгук чувствует его дрожь. — Присмотри за Хосоком и Диком, — целует в лоб и отпускает, — Они у нас бойкие, готовы ворваться в бой и палкой, — тихо смеется, стараясь успокоить его и это у него получается, когда он слышит смех. Это был кровавый рассвет и ни единого звука, вороны сидели на ветках и наблюдали, не смея нарушить стоявшую в округе оглушающую тишину. Время замедлило ход, реки не текли, а тучи замерли на небе и если бы шел дождь, его капли застыли бы в воздухе. Именно так все казалось. Но тишина была для него чужой, Чонгук слышал лишь крики, вопли, звуки сражения и ударяющихся мечей и свое бешено стучащее сердце. Кровь лилась рекой, она была везде, а тела лежали на каждом шагу. Чонгук не щадил никого. Он выпустил всю свою ярость наружу, до этого копившегося в нем все эти годы. В один момент все остановилось. Он огляделся вокруг, увидев живого Намджуна успокоился, но не нашел лишь Рига, который словно трус спрятался где-то. Чужой крик привлекает их внимание. Риг безжалостно тащил за собой Мина. Чонгук изумленно замер. Сердце забилось быстрее, его громкий гул стоял в ушах. Бледный омега сопротивлялся изо всех сил, его руки были в крови и царапинах. Не сдавался до последнего. — Пусти меня, жалкий трус, — брыкался омега, но к его горлу тут же приставили меч и он затаил дыхание. Чонгук до этого уже двигающийся к ним тоже остановился. — Отпусти его, — его голос звучал твердо, не выдавая истинного состояния, зато руки крепче сжали рукоятку, отчего вены на них вздулись. — Мы не используем омег. Это считалось проявлением жалости и трусости, когда омег использовали в боях ради своей цели. Особенно на Севере. И Чонгук не уверен, что тот следует этому. Животный страх за родного человека сковал его нутро. — Я знаю, ты убьешь меня, поэтому я забираю его с собой. Риг вонзил острие меча в грудь омеги с сумасшедшей улыбкой и его голова тут же слетела с плеч. Вороны слетали с голых деревьев на еще теплое мясо, кусками отрывая их тела. Посреди этого ужаса стоял он. Омытый кровью, с опущенным мечом и с огромной дырой в груди, залитой горечью и печалью. Как он не доглядел, в какой момент он упустил? В первую очередь он должен был защищать его, что он сделал, спрятав Мина в Богороще, надеясь, что там с ним ничего не случится и оставил с ним пару людей. Но Риг, в первую очередь, узнав о восстании, пошел на поиски омеги. И он убил на глазах его сына, который ослепленный яростью тут же отсек ему голову и не веря застыл посреди бойни. Казалось клинок в груди папы, застрял и в его грудной клетке. Он умер вместе с ним. С человеком, который давал веру в человечность и надежду на спасение. Не было ни слез, ни горести. Ничего, кроме животной ярости, владеющей всем его телом и разумом. Сильный воин склонился над бездыханным телом, который больше не обнимет его ласково, не успокоит, не поцелует в макушку на ночь, не вдохнет в себя он больше нежного запаха, исходившего с такого родного тела. Его теплые и нежные руки не прижмут больше к своей груди, тихо укачивая. Никогда он не взглянет в эти глаза, которые всегда светились только рядом с ним. Никогда. И в тот момент горькие и горячие слезы посыпались по его лицу, он зарылся лицом в грудь, откуда толчками вытекала постепенно остывающая кровь и громко завыл от боли. И вокруг была снова тишина, тогда он впервые встретился с Нею лицом к лицу. Ее белое одеяние струилось за Ней. Она присела напротив, заглянула ему в глаза и увидела смертельную рану в них. Эту дыру не залечить, она затянется, но шрам останется, как напоминание о самом родном человеке, которого он потерял. Она встала и забрала его с собой. Чонгук похоронил папу под стардревом, в Богороще, где стояла тишина и покой. Он обещал лучшее будущее и он сдержит это обещание, ради него, который до последнего в него верил, со слезами на глазах, с волнующим сердцем, но верил и он благодарен ему. Чтобы ни было, но при воспоминании о папе у него становилось тепло в груди и грустная, но нежная улыбка. Больше он никогда не улыбался. Холодный и пустой взгляд, крепкий стальной стержень. И только у его могилы он становился прежним, собой. С тихим вздохом он развернулся и покинул рощу, под громким карканьем ворон и холодным ветром, бьющим его. На лице снова маска отчужденности и пустой взгляд, он выходил оттуда другим человеком. Перерожденный в крови врагов тем, чье имя будет звучать как Дьявол. Это только начало, впереди много голов, которым место на пике висеть. Волки своих врагов не боятся, стоит с них цепи разорвать, как они сами любого поставят на колени. Их сорвали, мальчишка, восемнадцати лет, сам подходил к каждому и рвал, каждую цепь, тем самым доказав свою верность Северу. Он вырос, стал для них вожаком, освободителем, братом. Им двигала жажда мести. Его боялись, услышав его имя, кровь стыла, никто не осмеливался и глаз поднять на него, черные антрациты тут же придавливали, ломали каждую кость, выворачивали душу, там, на дне таилась сама Смерть. «Аттила воскрес, он вселился в этого человека», какие только слухи не распространялись по миру, но нет. Это был не Аттила. Это есть сам дьявол. Его уважали и восхищались им, равнялись ему. Законам пяти королевств он не подчинялся, у них они свои, Волки своих врагов не боятся. Они знают, он придет за ним и сметет всех и все, что попадется ему на пути. Никто не наденет на них оковы, а за содеянное они отомстят. Ибо никто не смеет волка на цепь сажать. Началась борьба за престол, сам дьявол в обличии бога идет за ним, неся с собой холод с севера. Да здравствует истинный король!

***

Картинки из прошлого сменялись одна за другой, воспоминания, шрамы от глубоких ран — то что от них осталось, но одна так и не зажила, она все еще кровоточит и отдается тупой болью в груди, которую он уже несколько лет игнорирует, будто её нет, пытается. Но рана дает о себе знать, чтобы о ней не забыли. Он приходит к нему во сне и ласково гладит по голове, нежными глазами смотря на него. Такое не забыть. Всю жизнь с этим прожить и Чон об этом знает, сидя на кресле, тщательно перебирает все свои воспоминания боясь пропустить хоть одно. Главное не забывать то зачем все это и было сделано, ради чего. Ради лучшего будущего. Его народу, всем людям, того кто поставил на ноги воина, кормил последними крошками хлеба, сам голодая. Такое нельзя забывать. И на это время почти все главы крупных домов были убиты и их головы украшали ворота Черного замка, на их места Чон назначил своих людей, свергая их знамена. Больше нет домов, носящие их фамилию. Детей и жен он убивать не стал, а сослал дальше на север, кто-то же решил и вовсе перебраться на Юг, но никакого права на наследие они теперь не имели, либо они живут при дворе ни в чем не нуждаясь и ни на что не претендуя, либо последуют за своими лордами. Были и те кто пытались пойти против, и Чон свое слово сдержал. Теперь их тела развеянные в прах смешались с пылью и грязью, осели на земле, по которой ходит он, топча и больше впечатывая в землю. Возможно он был бы не так жесток, даже не планировал этого, но со смерти папы, с того самого дня как он вышел из Богорощи, маска на лице ни разу не дала трещину при виде вопящих людей, которые кричали, чтобы их помиловали. Все человечное в нем погибло и было похоронено под стардревом вместе с папой. Он был тем, кто держал всю его необузданную злость и гнев на крючке и не давал ей сорваться. Теперь его никто не держит. В самые ранние годы жизни ему пришлось слишком быстро повзрослеть. Он таскал тяжелые повозки битком набитые лошадиным дерьмом под насмешливые взгляды тех, кто сейчас либо на пике висит либо тащит те самые повозки, пока Чонгук смотрит на них также пристально, но нет в его взгляде той презренности, которой пытались его унизить. Злость, гнев полыхает в них ярким пламенем, но на лице холод и отчужденность. Его глаза все говорят за него. И они все это видят и боятся его, но не те, кто рука об руку сражался с ним. Нет. Те кто когда-то пинали и швыряли из угла в угол мальчишку словно дворовую собачонку, путающуюся под ногами, те кто на просьбы папы о помощи когда чужие руки сдирали с его хрупкого и беспомощного тела тряпки лишь гоготали и пьяно смеялись. Именно они дрожат и не смеют голову поднять под взгляд мужчины, который в любую секунду может снести их головы. Он подпитывается страхом, что видна при каждом их движении, это приносит ему истинное удовольствие. Дом Тиров закрыл ворота своего замка и держал оборону, не впуская и не выпуская никого. Как последний трус. Гонец посланный сообщить о слове нового короля, дабы тот приклонил колено, не вернулся. Спустя несколько дней на столе у Чонгука лежала голова того самого гонца с посланием: «Дворовая шавка будет нам теперь указывать?» — И это мне говорит человек, который закрылся девятью замками, боясь меня? — невольно испустил смешок, — А я все же надеялся, что он не так уж глуп, чтобы действовать так рискованно, — покачал головой Чонгук все еще тихо смеясь, — Намджун, готовь лошадей и людей, — внезапно твердым голосом отчеканил Гук, стоящему напротив него Намджуну, который как и он надеялся, что лорд Тир не поступит так необдуманно и опрометчиво против них. Встав и последний раз взглянув в пустые глаза, смотрящие в никуда, он скрыл сожаление и печаль, что рвались вывалиться наружу и вместо них там появился тот холод, леденящий все тело. Альфа вышел во двор, грузно выдохнув холодный воздух, отчего появился пар, и тяжелым взглядом наблюдал за подготовкой войска. То, что лорд Тиров будет побежден он уже знал, но дал ему возможность на жизнь, всего лишь признать его королем и приклонить колено. Чего не было у других бывших лордов, каждого из них он знал в лицо. Их мерзкие лица каждую ночь виделись ему перед глазами, даже закрыв их, он мог отчетливо видеть, как он срубает им головы пока те орут о помиловании. А теперь пора наступать, шанс упущен. Лорд Тир с ужасом наблюдал за надвигающей армией Чона, казалось, их было более чем двести тысяч людей, но как говорится у страха глаза велики. К этой битве были готовы все. В особенности люди Тира, которые разумным считали сдаться, но не могли пойти против своего лорда, который хоть и напуган внутри, но продолжает обороняться, зная исход. Впереди всех, восседая на своем вороном коне, шел Он, тот кто пришел по их души, правой рукой держа поводья, а другой крепко сжав ножны меча. Его густые темные брови были нахмурены, оттого взгляд казался грозным, но внутри он был спокоен. По правую сторону прямо за ним был его соратник, брат, воин. И казалось прямо за Гуком по пятам шла Она, та которая мертвых с собой забирает своими костлявыми руками и Тир Её видел, ведь та смотрела прямо на него пустыми глазами. Пришел и наш конец. Ворота замка опустились и лорд вышел к ним на лошади, а сзади шла его армия. Стояла гробовая тишина, небо было серым и пасмурным. Он крепко сжал рукоять меча, раздумывая, Чонгук внимательно следил за ним и увидев как тот обнажил его, сверкнув на солнце, поднял руку и все сорвались с места. Началась бойня и вороны сорвались с голых веток, кружа над ними, учуяв свежую кровь. А ее было много, она рекой текла и земля только успевала впитывать, как она лилась еще. Мечи лорда и короля со звоном встретились друг с другом, один отчаянно, но храбро боролся за жизнь, а другой без жалости ее лишал. Люди вокруг ожесточенно бились, орали от боли от отрубленных конечностей. Хруст ломающихся костей был слышен ото всюду и это длилось бесконечно, до тех пор пока последнее тело безжизненно не рухнуло на кровавую землю, пока голова лорда не слетела с плеч. Тогда все закончилось. И снова он: с опущенным мечом, с которого стекала багровая кровь.

***

Миллиарды звезд тянулись по всему небосводу, темному, далекому, завораживающему, среди которых восседал звездный пастух. Ночь перед рассветом была особенно темна. Стояла тишина. Этот прекрасный мир ночи постепенно сужался к кровавому солнце, что подобно фениксу каждый последующий день возрождался из пепла. Восход солнца на Востоке был поистине завораживающим. И рассыпались лучи, будя ото сна живность вокруг. Журчание рек, вода, переливающаяся в лучах солнечного света. Теплый летний ветерок порхал, неся с собой ароматы тысячи цветов с больших полей. На траве крупными бусинами засверкала роса. Звонкое пение птиц пронесся над землей. Все это создавало незабываемую симфонию. Начало нового дня. Может мрачного, не предвещающего ничего хорошего, а может такого же дивного как это утро. Неважно. Начало было прекрасным. Свет медленно проник в окошко, скользнул по хрупкому плечику змеей, и тепло расползлось за нею, очерчивая изгибы тела. Юноша отвернулся, а тот двигался уже к лицу, мягко коснулся чуть поморщившегося носика, пушистых ресниц, щек, на которых появился очаровательный румянец. Легкая улыбка тронула пухлых губ, сдаваясь напору света. Вот и проснулся человечек. А дальше… дальше еще один длинный день. В доме стоял теплый и пряный аромат только выпеченных в печи лепешек, который подгонял заполнить жалобно урчащий желудок, наконец, чем-нибудь съестным, а лучше теми сами лепешками. Тэхен сонно моргнув все же встал и начал заправлять взъерошенную за ночь постель. Его волосы смешно торчали в стороны и кое-как пригладил их. Заправив напоследок легкую и тонкую рубаху телесного цвета за пояс свободных штанин, Тэхен поспешил на завтрак, но остановился на пороге, услышав голос папы. — Ну, Джуно, перестань, Тэхен уже проснулся, небось, — недовольно пыхтел Хан, пытаясь увернуться от настойчивых рук мужа, что сковали его поперек живота. Он повернулся к нему лицом и недовольно взглянул на него, конечно, ему было приятно внимание вечно занятого мужа, который пропадал то в лесу на охоте, то в поселении за работами, но сейчас у него в приоритете было накормить своего голодного ребенка. — Мне и обнять своего любимого нельзя? — выгнул бровь и хитро усмехнулся альфа, одной рукой прижав за талию Хана ближе, другой облокотившись на стол, стоящий позади них. — Ты меня домогаешься, — приняв условия игры, омега легонько шлепнул по рукам Джуно. Тэхен коротко хихикнул на заявление папы, тут же подавив смешок, чтоб ненароком не застали наблюдателя, а Джуно не сдержавшись, хохотнул, запрокинув голову. — Я тебя домогаюсь? — выделив каждое слово, со смешком спросил альфа, — я… — Господи, заткнись, — выдохнул Хан и, встав на носочки, на секунду прижался к его губам, тут же отходя и продолжая накрывать стол. Наблюдая за тем, как отец смотрел на его папу, с такой безграничной любовью, у него комочек тепла расползался по груди. Он мечтал, как однажды он встретит того, кто будет смотреть на него с такими же искрами, где будет отражаться целая вселенная, хоть он и не знает, как выглядят эта самая вселенная, но знает точно, что любимые глаза станут ими. Коротко улыбнувшись, Тэхен все-таки прошел в их маленькую кухню. — Тэхен — вот и наше солнышко встало — в уголках глаз отца скопились морщинки от того, как он любовно смотрел на своего сына. Хан лишь рассмеялся с этого, продолжая накладывать на стол. — Утро доброе, отец, папа — чмокнув обоих в щеку, Тэхен поспешил помочь папе. Сделав ароматный чай с листьями шалфея для всех, он, наконец, сел за стол. — Отец, а вы сегодня собираетесь в лес? — отвлекшись на минуту от еды, поинтересовался Тэхен. — Да, нужно пополнить запасы, — на секунду его лицо нахмурилось. — А… можно, — осторожно начал Тэхен под пристальный взгляд отца и замолк. — Если ты про то, чтобы пойти с нами, то нет, нельзя, — сказал как отрезал и обидел ребенка, который большими глазами смотрел на него. — Но почему, я умею пользоваться луком и ножами, — расстроенно произнес омега. — Я знаю, но пойми, сынок, здесь ты будешь нужнее, надо успеть собрать урожай до наступления холодов, в следующий раз обязательно возьму — мягко ответил Джуно, взъерошив шелковые волосы. — Хорошо, — согласился Тэхен. — Будьте осторожнее, — Хан вышел провожать их, Джуно, Дан и еще пару альф собирались покинуть на время общину, чтобы поохотиться. — Там нет людей, так что, не волнуйся, — альфа обнял его и поцеловал в лоб, поглаживая по спине, пытаясь убедить в своих словах Хана. Тэхен топтался на месте в нетерпении обнять отца и тут же для него раскрыли руки, он поскорее потянулся к ним и его заключили в теплые и надежные объятия. — Ты только недолго, ладно? — смотрел на него своими глазками олененка, надув щеки, крепче обняв. Знает же, что невозможно устоять, хитрец! Джуно тихо смеется и, прижавшись губами ко лбу сына, отпускает. — Хорошо, — ласково треплет по волосам свое кудрявое чудо. Вскоре группа скрылась из виду среди густых деревьев. Дивное утро, словно мед, так сладко ласкал уши счастливый смех. Дети бегали вокруг, играя, пока взрослые занимались своими делами. Кроны деревьев тихо покачивались от теплого ветерка. Его отец был вожаком вольного народа. Много лет прошло с тех пор, как люди ушли далеко за лес, ограждаясь от мира высокими деревьями, которыми укрыла их мать-природа. Они ни в чем не нуждались, у них были свои поля, хоть и не такие большие по площади как у империи, но для их народа хватало, развели домашний скот, иногда приходилось все-таки идти в лес охотиться на живность из-за нехватки мяса. Здешняя жизнь отличалась от той, что была за стеной. Здесь царил мир, как в начале создания империй. Никто не стремился к власти, все были на равных условиях. Они научились понимать природу, слышать ее и стали единым целым с ней. Люди со временем позабыли о том, что они ее дети, придумали каких-то богов, поклоняясь им. Постоянные войны, битвы губили ее, и она начала уничтожать их. Это начало долгих и суровых зим, длящиеся несколько лет. Дети ослушались Мать, это наказание. Солнце давно встало, что означало начало трудного и кропотливого дня. Работа кипела. Близилась середина осени и к тому времени урожай должен быть собран. А солнце здесь до сих пор жаркое.

***

Они бежали и бежали, наконец, им удалось закончить на сегодня с работой, осталось еще чуть-чуть. Взрослые, смотря на мученические лица детей, решили дать отбой и отдохнуть. Середина сентября, солнце пекло с удвоенной силой, нежели летом. Оттого еще было труднее, но сейчас… сейчас они бегут через все поле, чтоб с разбегу окунуться в холодную реку. — Мино, ну же, догоняй, — чуть смеясь, крикнул Тэхен, сощурившись от яркого солнца, из-за чего вокруг глаз были едва заметные морщинки, и наблюдал, как запыхавшийся омежка пытался его нагнать. Близился вечер и, закончив с работой, они решили охладиться. Вода была не так далеко. — Так не честно, вот сейчас догоню… и… — пыхтел мальчишка. Тэ еле сдерживал смех, омежка с красными щечками очень умилял, особенно когда тот не поспевал за ним со своими тонкими ножками. Этот омега был сыном местного лекаря, невысокий, с копной рыжих слегка вьющихся волос и с голубыми глазами, как у и него самого. В этом они были похожи. С детства они всегда были вместе. Лазили по деревьям, сражались деревянными мечами, купались в воде. Он младше его все лишь на два года, но по виду так и не скажешь, в свои шестнадцать он выглядел как двенадцатилетний мальчишка. Он, развернувшись снова побежал, теплый летний воздух путался в волосах. Он любил бескрайние поля, палящее солнце, чуть дальше красоты гор и Большой водопад. Хочется подставлять лицо ласковому ветру, ерошивший шелковые пшеничные пряди, уткнуться взглядом в небо и смотреть на великое солнце Востока. Он бы тоже хотел быть так же высоко, где лишь тепло и светло. Он дышал этим чистым воздухом, наслаждаясь. Ему не нужны золота, другие драгоценности, покои из шелка. Его свобода здесь. Где воздух чистый, здесь только он с природой, сам с собой. Сидя под большим деревом, он слушал пение птиц, шум с полей. Дойдя до места, остановился, а в глазах искры и абсолютное счастье. Сегодня, как и все дни, люди, несколько часов подряд трудились в поте лица в поле, и это стоило того, с урожаем было закончено до весны, и эта долгожданная прохлада, исходящая от вод, приятно освежала горячее тело. Перед ним прекрасный водопад, большие скалы, прохладные капли мягко освежали лицо и он, прикрыв глаза, наслаждался: журчанием вод, запахом свежести, и… внезапно его прервало чье-то пыхтение. Добежал. Губы невольно растянулись в улыбке и, приоткрыв один глаз, взглянул на Мино, тот раскрасневшийся пытался отдышаться, милый румянец украшал по-детски пухлые щечки. — Ну почему ты меня никогда не ждешь, — очаровательно надул губки малыш и сложил руки на груди. Ребенок. А тот лишь пожал плечами, ну, а что он скажет? Что его сильно умиляет этот мальчишка? Тогда тот точно обидится. Взрослый он уже видите ли. — Ну не обижайся, я просто хотел быстрей добежать до воды, жарко— показательно обмахивался руками Тэхен, теребя рубаху, тот же подозрительно сощурил глаза. — Если побежишь, разве не будет еще жарче, — Тэхен на это лишь пожал плечами и мягко прижал его к себе и потрепал за румяные щечки. — Кто первый прыгнет в воду? — внезапно воскликнул Тэ и начал снимать одежду. — Теперь точно я, — тут же забыв про обиду, воскликнул Мино, и чуть запутавшись в рубахе, забавно махая руками, все же оказался в воде. Брызги полетели на все стороны, попадая и на Тэхена. — Первый! — вынырнул малыш. Тэхен следом оказался рядом с ним, смеясь и начал брызгать его водой. Вдоволь наплескавшись, омеги сидели на траве. — Тебе он нравится, да? Только честно — внезапно ошарашил его вопросом младший. — Кто? Никто мне не нравится — Тэхен опешил от такого вопроса, но ответил он честно. В каком смысле нравится? Как человек или как альфа? Кто нравится то? — Как кто? Дан, — и опять это милое и недоуменное лицо, как будто он только что сказал самое очевидное. — Ты дурак? Он мне как дядя, да и к тому же ему скоро тридцать, он тот еще старый ворчун — звонкий и чистый смех разнесся по округе, Тэхен видя лицо его друга, не мог перестать. Боже, какой же он глупый. — Ну, я… думал, что он… может, ну… он… — начал бессвязно бормотать Мино, забавно краснея ушами. — Эх, … дурак, — коротко прыснул Тэ и взъерошил его вихри.— Интересно, как там, за стеной? — уже успокоившись, они просто сидели, Тэхен задумчиво глядел в небо, вздыхая. — Не знаю, но отец однажды сказал, что там идет война, люди гибнут и поэтому мы здесь, — сложив руки на коленях, Мино опустил голову на плечо Тэхена. — Война… — протянул он, откинувшись назад, от чего Мино тоже пришлось лечь. — Мой отец тоже самое говорит. И какому идиоту приспичило её начать? — возмущенно засопел Тэхен, отчего Мино прыснул в кулак. — А ты хотел бы там жить? — заинтересованно поднял голову омежка, чуть склонив от неудобной позы. — Нет, какой бы прекрасной не была там жизнь, мой дом здесь, — вздохнул и тут же расплылся в теплой улыбке, о воспоминаниях, об его семье, детстве, что провел, лазая по деревьям, Дане, который тоже являлся частью их семьи, именно он научил держать его меч в руках, моменты, проведенные здесь были лучшими, хоть ему и не с чем сравнить, но он что знает, как и все здесь. Никто не хочет туда возвращаться. — Я бы тоже, мне нравится наш дом, — и это звучало так легко и беззаботно, как и должно, с искренней теплотой и нежностью, которая исходила из глубин его души при одном только упоминании о доме. Ведь только здесь человек остается человеком, когда он далек от власти. Тэхен поднялся с земли вместе с омегой, и они двинулись к поселению. Солнце постепенно скрывалось за горизонтом, а его алые лучи игрались в их еще чуть влажных волосах.

***

На крыльце дома сидел Дан, облокотившись на колени, выкуривая самокрутку. Лицо его было нахмуренное, руки напряжены с ярко выраженными нитями вен, он смотрел перед собой ничего не видя, казалось, вокруг него сумерки только сгущались все темнее и темнее. По виду не скажешь, был ли он зол или скорее встревожен. Тэхен осторожно и тихо, стараясь не помешать, подошел к нему. — Привет, малыш, — хрипло поздоровался он, изобразив что-то наподобие улыбки. — Что-то случилось? — обеспокоенно спросил Тэхен, присев рядом. — Нет, то есть… да. Будто что-то должно случиться и это не дает мне покоя, может, я просто себя накручиваю, — тяжело вздохнул мужчина, выбросив окурок под ноги, и все также смотрел вдаль, свесив руки с колен. Он не хотел пугать своими предположениями Тэхена, но его и самого это пугало. Это чувство целый день не давало ему покоя, оно пожирало его изнутри. Дан очень надеется, что это просто плод его воображения. Тэхен успокаивающе поглаживал его по спине, как мать успокаивает своего сына. Иногда его старый ворчун становится таким ребенком, от этого теплая улыбка так и просится наружу, озаряя вокруг своим светом. — Не волнуйся, уверен, с нами ничего не случится, мы в безопасности, — подбадривал его словами младший, — Может, зайдешь к нам? — Думаю, нет. Не хочу портить вам вечер своим мрачным видом, — покачал головой Дан. — Да брось, ты никак его не испортишь, ты часть нашей семьи, так что отказы не принимаются, со своими шутками ты и мертвого развеселишь, пойдем, а то обижусь, — надув щеки, он тянул его к дому. — И какой еще мрачный вид? — все бубнил себе под нос омега, вызывая смех у альфы. И как тут отказать такому чуду. С легкой улыбкой, Дан все-таки зашел за омегой в дом, где с порога же ударил запах запеченного мяса. Старший омега тихо напевая себе незамысловатую мелодию под нос, разрезал овощи, и, заметив на пороге Тэхена и альфу, он начал чуть ли не светиться от счастья. — Пап, смотри, кого я нашел, — широко улыбаясь, держал за руку Дана, так, для надежности, чтобы тот не вздумал бежать. — Проходите, мы с Джуно хотели позвать тебя на ужин и я рад, что ты пришел, Джуно сейчас вернется, — от папы исходил аромат уюта и дома. Было тепло и чувство искреннего и полного счастья наполнили его до краев. Вскоре к ним подошел и Джуно, вечер прошел в теплой и семейной атмосфере, наполненный искренним смехом.

***

Пламя костра тянулось вверх, искры порхали над ним, кружа в танце. Наступил всеми такой долгожданный прохладный вечер, после утомительного и долгого дня. Дети бегали вокруг, путаясь в ногах, но никто не возражал, пусть веселятся. Сегодня можно. Урожай был полностью собран, и они всем поселением вместе отдыхали и расслаблялись за костром, рассказывая разные истории, но в основном все предавались воспоминаниям о прошлом. Какая жизнь была тогда! Тэхен здоровался со всеми, а те тепло улыбались ему. Он взглядом искал отца, ведь не видел его еще с утра и хотел расспросить про лес. Обычно он всегда рассказывал о разных животных, которые обитают в лесу, как они охотились и Тэхену, правда нравилось слушать его каждый раз, хоть и слышал это уже миллион раз. Сам он никогда не забредал в лес, разве что только не далеко, но этого не хватало. Заблудиться там дело несложное, да и волки там частые гости. Конечно, он мог бы узнать обо всем и завтра, но уж больно любопытство брало вверх. И какое же счастье было в его глазах, искры от костра отражались в них, когда он его нашел. Джуно сидел у костра с Даном, в окружении нескольких альф и омег, о чем-то переговариваясь. Тэхен радостно улыбнулся и пригрелся у бока отца, тот же прижал к себе сына, губами коснувшись румяных от костра щек и чуть-чуть от смущения. Наблюдающие за милостями этих двоих, лишь тепло улыбались. Этот омежка всем по душе. Вскоре к ним присоединился и папа Тэхена, Хан. — Я люблю вас, очень сильно, — вдруг крепко прижал к себе обеими руками родителей, зажмурившись. Вечер медленно перетекал в ночь. А потом кто-то запел, и все его слушали, погрузившись в его историю. Вдали, где возвышаются Туманные Горы, Зовущие нас к своим вершинам, Снова заглянем в прошлое и увидим, Как далёк свет нашего королевства. Гора, мерцающая под луной… Несомненно, скоро мы будем там, Где эхом раздаётся песнь о доме. И каждый, кого повстречаем на пути, Узнает её напев. Ночь была темна, костер давно потух, улица пуста. Так незаметно пролетели несколько дней, дни сменяли ночи и в один миг, казалось, время остановилось. Вне себя от страха Тэхен бежал в поселение через цветущий луг, мимо водопада, а большое дерево осталось позади, тихо покачиваясь из-за ветра. Будто прощаясь. Первозданная красота гор не вязалась с хаосом, что творился в голове, от которого все плыло перед глазами. Сидя на своем излюбленном месте, он издалека заметил мелькающие пятна, что выходили из леса, и не было им конца и края, потом услышал звук от копыт лошадей. Они были все ближе и ближе. И вскоре он увидел ряд воинов. Варвары, животные, разбойники с запада. Высокие словно скалы, скакали на своих гордых лошадях. Им куски железа не нужны, что назывались доспехами. Дикари. Кричали и вопили до пробирающего все нутро ужаса. Остановились. Как и сердце, внутри судорожно сжимающееся. Вдруг один из них пронзительно закричал и все бросились вниз, к деревне. — Боже… — прошептал Тэхен и стал спускаться быстрее с холма, чуть не навернувшись. По счастливой случайности он удержался. Эти звери не щадили никого, упиваясь кровью много лет. Неужели им придет конец… Он то и дело, спотыкаясь, смахивал слезы, не замечал порванную рубаху, царапины и ссадины на руках и ногах, игнорируя боль, в отчаянии все брел вперед. Резко остановившись, замер. Он видел армию из двух сотен воинов, что одним своим видом наводили ужас, они все были вооружены. Он снова начал бежать, до деревни осталось не так уж и много, но ноги его еле держали, дойдя до первой изгороди, он остановился, дабы перевести дух. Тем временем войско уже спустилось к поселению, они заставляли кричать пронзительно и громко, вопя от боли, от их криков звенело в ушах. Они громили, крушили все вокруг, убивали всех кто попадался на пути, не жалея никого. Соседский мальчик выл от боли, а вечно добродушный дядя, что задаром угощал Тэхена свежей выпечкой, сейчас бездыханно лежал на земле, смотря куда-то пустым взглядом, нет там теперь той радостной и живой искринки. Пустота. Тэхен сжался от пробирающего холода, начал задыхаться от нехватки воздуха, ему было страшно. Перед глазами все плыло. Он слышал отчаянные крики, все спешно покидали свои дома. Повсюду красное. Крики. Их хватали и безжалостно вонзали мечом в теплую плоть, разбрызгивая кровь. Никто не был готов к этому. Все произошло слишком быстро. Они не успели полностью осознать то, что сейчас происходит. Стук беспокойного сердца слышал, будто через толщу воды. Паника накрывала его с головой. Казалось, сама природа посочувствовала им и начала лить слезы, выражая скорбь. Тук-тук… Ттук-ттук Кажется, сейчас разорвется… Альфы вооружившись, кто, чем попало отбивались, как могли, защищая своих. Это их территория и никто не смеет в него вторгаться. А те резали всех, кто им попадался на пути, как животных. Кровь была повсюду, она рекой текла по некогда оживленным улицам, полным смеха и радости детей. Горы тел лежали на каждом шагу. Жадные вороны слетели из веток и бросались на еще горячее мясо, кусками отрывая их от тела. Этот запах… Тяжелый и густой. Запах крови, страха и криков. От него мутнело в глазах. Тэхен не знал, куда ему идти, где спрятаться, везде были они. Но увидев своего папу, которого словно стервятники окружили эти варвары, гадко ухмыляясь его напуганному лицу, он тут же бросился к нему, но остановился. Тело Хана бездыханно упало на землю. Его перехватили за талию чьи-то руки и быстро оттащили к дому, пряча. Это был Дан. — Сиди здесь, малыш, не выходи, — он ласково стер его льющиеся слезы и собирался уже уйти. — Там папа… — тихий шепот остановил, его слезы все бежали и бежали, он был дико напуган, его пробрало дрожью. — Знаю, малыш, — и ушел, а Тэхен остался. Он пытался успокоиться, но слыша крики и плач, он снова задрожал, с силой зажмурив глаза до темных пятен. Он не мог прятаться, пока все его люди боролись за жизнь, за них. — Отпусти меня, тварь, — яростно отмахиваясь от схватившего его нортатийца, кричал Мино, пинал его ногами, пытался достать кулаками до омерзительной морды, которая гадко ухмылялась на его жалкие попытки. Он потащил его к заборам и стал сдирать с него мокрую насквозь одежду, омега стал усиленнее вырываться, но куда ему, такую скалу одолеть. Тэхен, услышав, крики своего друга, не думая выбежал на улицу, где война только разгоралась и замер от поразившего его шока. Он схватил лежащую на земле катану того воина и что есть силы взмахнул им. Тут же голова воина покатилась по земле на лужу полной крови и грязи. Страх и бешено скачущее сердце не давали ему сейчас думать о том, что он убил человека. Будь его воля, он сделает это еще раз. Ведь покуда мы живы, мы будем сражаться. За себя, за своих родных. Вот что делает война с человеком. Она забирает с собой невинные души, оставляя горы тел. Человек теряет голову, ему страшно, человек хочет жить. И он пойдет на все, даже на убийство. Тэхен взял за руку Мино и стал с ним искать отца. Мечущиеся люди вокруг, кто без рук, без ног, без головы. Омег прямо на улице драли как животных. Били, унижали. Смерть. Он умер за сегодня тысячу раз вместе с теми, кого любил, знал. Он в Бога не верит и не верил никогда. Его нет. Разве он мог бы убить свое творение, свое дитя? Впрочем, это уже неважно. Только Смерть укроет их от страданий своими костлявыми руками. Тэхен сжимал в своей дрожащую руку Мино, поглаживая большим пальцем, пытаясь успокоить его и себя. Как бы больно не было за умерших родных людей, живые сейчас важнее. Но не успели они и шага сделать, как из поворота выскочили на своих вороных конях они. Лошади дико ржали и кружились вокруг оставшихся в живых омег, словно стервятники, а сидящие на них похабно и гадко ухмылялись. — Смотри, какие куколки, господину они понравятся, — он жадно облизывал их масляными глазами, покрытыми похотью и животным желанием. — Заберем их, зачем убивать такую красоту, — их мерзкие слова пускали дрожь по телу, но не от страха, от злости. Тэхен бы раскромсал их по частям за убитых его людей. Никто не смеет их подчинять себе, они вольный народ и у них это в крови. У каждого. Если придется сражаться, то он будет, ибо лучше умереть от меча врага, чем склонить ему голову. Несколько альф слезли со своих коней. Держа цепи на руках. Тэхен крепче сжал меч и завел за спину Мино. — Только подойди, и я всажу его тебе в твой грязный рот, — ярость затмила ему глаза уступая боли.  — Это я всажу тебе эту рукоятку, если сейчас же не бросишь ее и не подойдёшь ко мне, — с сумасшедшей улыбкой протянул альфа, звеня цепями. Он с места не сдвинулся, и не надо было. Они хватали молодых омег и щелкнули толстыми и тяжелыми цепями вокруг их запястий, его ударили по руке и меч упал на землю. Как бы они не сопротивлялись, их уже волочили закованных за конями. Они тащили их за собой, будто скотов, рабов. Тэхена рывком отцепили от Мино, а тот уже захлебывался слезами и не мог дать отпора этим скалам, а у самого старшего внезапно силы покинули, внутри была пустота, хотелось кричать, но комок внутри был преградой и лишь горячие кристаллики скатывались по щеке. Лучше бы в него вонзили этим мечом, и он бы ушел, туда, где солнце, где не больно, там где его отец и папа. Хотелось умереть, но Смерть ушла, бросив последний взгляд на него. Снова пустой, стеклянный, смотрящий сквозь. Они еще встретятся… Наш последний вздох, последние взгляды, улыбки и смех. Спите крепко, снежное одеяло укроет ваши кости от всех стервятников вокруг. Оно будет белым. Таким же чистым как ваша душа. Надеюсь, вас в конце туннеля будет ждать свет, хотел бы я знать. У меня же впереди одна непроглядная тьма.