Dios de la muerte

Чонгук сидел за широким длинным столом, на котором была распластана карта Вестероса. Такие карты были у всех королей, но у каждого она отличалась. Чонгук делал множество пометок на своей, отчертил особые торговые пути, известные только ему, тайные лазейки, а самое главное у Севера было то, чего не было у других. Карта территории Пустых земель и того, что находилось севернее от Черного замка. Первое же было намного важнее тем, что Чонгук знал о дорогих и редких камнях, находящихся на горах за лесом, знал и об укрывавшихся там людей, но соваться туда смысла не видел. В некотором роде северный народ был схож с этим народом, только они сбежать никуда не смогли, в отличие от вторых. Эту информацию он держал в секрете от всех, кроме своих братьев, но король Запада как-то прознал об этом. От тяжелых дум его отвлекает приглушенный стук в дверь, и он хмуро откладывает карту, сворачивая её. Тяжелая дверь отворилась с громким щелком, и вошел седоволосый, пожилой альфа, с глубокими морщинами на лице. Чон поднял голову и еле слышно вздохнул от усталости. — Гонец прибыл? — несмотря на это, его голос звучал твердо. — Да, милорд, — мягким и хриплым голосом оповестил старик, — Люди Валаама на прошлой неделе разгромили на границе наши земли на западе от Большой реки и перерезали наших, — передавал слова гонца старик, под внимательным взглядом Чонгука, который становился серьезнее от его слов, нахмурившись. Он понимает причины того, почему эти люди обособились ото всех. Сам вырос в таких условиях, и поступок Валаама казался ему подлым. — Живых нет? — уточнил он спустя некоторое время, зная ответ наперед, и молчавший до этого Гарон подал голос. — Нет, — ответил старик и опустил голову, — И ещё, заметили как часть его людей, вооруженных везли к себе пленников с Востока, — и снова тишина. Значит, все-таки он добрался до Пустых земель, Чонгук даже не удивлен этому, было бы удивительно, если б он приказал убить всех омег, не опробовав тех. Он всем на потеху выставит тех бедолаг у всего народа. — Вот, — старик Гарон положил на его стол маленькую свернутую бумагу, — Он прислал ворона. Чонгук не сдержал смешка, читая слащавые слова на ней. — Скажи Намджуну зайти ко мне. Гарон кивнул и удалился. Чон остался сидеть с тяжелой головой, смотря в окно, за которым дождь бушевал, а в голове ураган не хуже этого. Перед ним длинный и долгий путь, с ямами гремучих змей, где каждый миллиметр пропитан их ядом, в одну из которых ему предстоит окунуться с головой. Иногда во снах ему является папа, такой же живой как раньше, с чуть розовыми щеками, ласковым взглядом смотрит на него и теплой ладонью накрывает его лицо, поглаживая, печально улыбаясь. Он не говорит, всегда молчит, но его голос Чонгук слышит в своей голове, он нашептывает ему колыбельную, тихую, таким нежным голосом, которым обладает только он, даря умиротворение и спокойствие, безмолвный диалог двух родных людей, а потом альфа открывает глаза и на него обрушивается суровая реальность. В дверь снова стучат. На этот раз Намджун. После первого же стука, не дожидаясь ответа, он бесцеремонно врывается в комнату. — Решил устроить ему кровавый пир? — усмехается Намджун, садясь напротив. — Проводим его с торжеством, все как он любит: золото, омеги, слава. О его смерти будут трубить с каждого угла, — издает смешок Чон.

***

Кроны редких деревьев, что встречались им на пути, тихо и медленно покачивались, с чуть слышным шелестом листьев, вокруг была умиротворяющая тишина природы. Вороны с громким криком проносились над их головами, негромкое ржанье лошадей и топот копыт, ударяющихся о землю. Небо чистое, ни единого облака, одно солнце на зените, что жарило как никогда, не жалея путников. Вокруг все, что он так любит, природное естество, место, которое еще не тронули войны и кровожадные битвы, эти деревья еще не стали свидетелями убийств, не слышали в своем веку звуки ударяющихся друг об друга мечей, земля не впитала в себя еще кровь тысячи воинов так отчаянно и храбро сражавшихся и не приняла в себя тысячи разложившихся со временем мертвых тел. Все здесь было прекрасно, кроме того что цепи на руках уже сильно нагрелись и обжигали кожу. Он не ел, не пил несколько часов, может дней, он уже не знает, каждая секунда длится длиною года, и нет этому конца и края. Сколько дней, ночей прошло, он не знает. В голове лишь туман и уже полное безразличие к этому. Они молчали, но слова им были не нужны. Одна скорбь, один траур на всех. Они словно погрязли в глубокие думы или те были воспоминания, казалось бы, секунду назад буйно сопротивляющиеся омеги, сейчас молчаливо шли, смотря перед собой стеклянными и пустыми глазами. Но не секунды, а целые дни прошли в таком состоянии. Их сломали, так легко, одним большим взмахом острого меча лишили всего. Слез не было, если и были, то их сдерживали со всех остатков сил, а ведь они еще все так юны для такой тяжелой ноши. Кому-то только исполнилось шестнадцать, а самому старшему всего девятнадцать. Да, они слабые в силу своего возраста и физических способностей против воинов литых крепкими мышцами, но то, что не пролили и слезинки пока на их глазах резали и убивали, с бесстрашием лезли прямо в очаг смерти, дабы защитить свой народ, именно это и делало их сильными. Пусть снаружи они хрупкие и нежные существа, но внутри них стальной стержень крепший многие годы. Главное кредо вольного народа — защити своих, чему они и следовали. — Можно воды? — уставший и слабый голос донесся до ушей воинов, и те гадко ухмыльнувшись, лишь продолжили свой путь, совершенно не обращая на них внимания. А кто сомневался? Но лучше уж попытаться, чем потом жалеть. Тэхен сжал твердо губы и хотел уже в ответ выкрикнуть им, как Мино идущий рядом тихо шепнул, чтоб никто кроме старшего его не услышал: — Не надо, только хуже будет, — а у самого губы пересохли от недостатка влаги, и еле волочил ноги, все с каждым днем надежда угасала, а ее, вроде, и не было, как помнит он. Просто уже хотелось, чтобы все закончилось, да… Тэхен обернулся к той омеге и увидев, что тот ему чуть слабо улыбнулся и кивнул, в знак того что все в порядке, успокоился, если это можно так назвать. Беспокойство от этого никуда не ушло, оно лишь увеличилось в трехкратном размере, и, бросив на альфу взгляд, наполненный до краев ненавистью, он отвернулся, не желая видеть в чужом взгляде отражение себя разбитого и беспомощного. Что он может сделать, будучи связанным, слабым, без сил. Ничего. Лишь копья бросать взглядами. Днем солнце стояло очень высоко, пот ручьями стекал по его грязному телу, немытому долгое время. Ноги дрожали и норовились так, и подкоситься от постоянной ходьбы. Тэхен вымученно вздохнул, с прищуром глядя вдаль, где степь так и не кончалась, она была бесконечной. Сколько они уже идут и все не прибудут. А может лучше будет, если они так и будут идти, придя в конце в никуда. Ведь неизвестно, что их там ждет, может все будет хуже, чем находиться целыми днями под пекущим солнцем. Сейчас бы он был дома. Дома… Так тепло становится от одного лишь слова, несмотря на то что комок в груди мешает полностью вкусить сладость ощущений о воспоминаниях о нем. Он вспоминал детство проведенное в вылазках в лес, тот деревянный меч который сделал для него Дан и сам же научил его крепко держать в маленьких руках, о том как доводил папу чуть ли не до истерики, когда тот находил его на дереве, висящим чуть ли не верх ногами. Раньше он бы посмеялся с этого, но сейчас он хотел разрыдаться просто, как в детстве, до соплей и икоты. Но он лишил себя этого, он не доставит им такого удовольствия, не покажет свою слабость и не даст сломать себя. И так оборачиваясь, смотрят на них, и от этих взглядов не по себе, будто они стоят раздетыми перед ними. Животные. В пекло их господина и этих воинов, коих и трудно ими назвать, ворвались на их территорию, где половина жителей и меч в руках не держали ни разу, вырезали стариков и всех альф, а молодых омег волочат к себе на утехи и развлечения, разграбили все поселение, унося с собой сталь, которая была только в их краях. И ради жалкого куска металла пришлось пожертвовать невинными людьми, чьи тела навечно будут погребены под слоем снега, их кости и то от чего от них останется. И это называется честь и благородство воинов. Животные. Их уничтожили, быстро и с особой жестокостью, не щадя ни детей ни стариков. И что осталось? Горы тел на съедение волкам, веселый и задорный смех детей, их топот маленьких ножек, все это стало призраком прошлого. Прошлого — прекрасного, наполненного светом. И несколько омег, беззащитных и слабых, с зияющей дырой в груди, что ведут на господское ложе, да и только. С огромной силой воли он сдерживает слезы, которые начинают подступать об одних только воспоминаниях о семье. Ад развернулся на земле в тот день, и он узрел его со всеми. Он был страшен и нагрянул как гром среди ясного дня, омрачая за собой все вокруг. Навсегда останется в памяти день, когда он потерял все. Лучше бы он умер. Но он все еще жив, ходит, дышит и пока его сердце бьется, он сделает все, чтобы выжить и увидеть, как эта империя падет на его глазах, а лучше от его рук. А пока он закованный в цепи раб бредет прямо в руки того чудовища, который решил насладиться чужой болью и своим превосходством. Дикари — так их называют, но кем же называют они себя? Королями, господами, лордами. Хотя те самые же лорды трахают уважаемых омег других домов, врываются в чужие земли с войском на слабых, умертвляют своих же братьев, а иногда и сыновей, когда те начинает претендовать на престол, омег много, родит и еще. Очень благородное высшее общество, частью которого он никогда не станет. Ночами они дрожали от холода, еле поспевая за лошадьми, которые и не думали останавливаться, дабы передохнуть. Кандалы на руках стерли запястья до крови и лишь мешали идти, из-за того что были невыносимо тяжелыми. Но, несмотря на усталость, Тэхен шел с высоко поднятой головой, не смея опускать. Смотрел с неприкрытой ненавистью и отвращением, в его глазах полыхал костер, которым он бы сжег их заживо и наблюдал бы как от них остается лишь горстка пепла. Вдруг лошади остановились, и он услышал сквозь их ржанье как течет вода. Вода… Большая Река журчала неподалеку от них и альфы повели лошадей к ней, дабы напоить их. Кожа чесалась от струящегося по ним пота и грязи. Им бы окунуться разок в нее. Смыть всю грязь и усталость, напиться кристально чистой водой. Но нет. Они прошли мимо, лишь несколько лошадей хлебнули и они двинулись дальше. Бесконечно долго. Они шли по степи на Запад, в Вестмар — столицу империи Норт. Края горячих песков и пустынных степей, в самое пекло жадности и разврата. В столице торговля омегами считалась одним из видов ремесел. Их там любили больше золотых. Здесь было жарче, чем на Востоке и один омега не выдержав, все-таки свалился без сознания на землю, остановив их всех. — Может, вы дадите нам уже воды или к господину хотите преподнести трупов? — не выдержав, Тэхен с вызовом смотрел на них, испепеляя взглядом. Не будь этих цепей, что сковали его, он бы тут же подбежал к бессознательному омеге. Им давали воды, но не в том количестве сколько надо, издеваясь над ними. Ведь они были для них как что-то неизведанное и диковинное. Прекрасные и робкие, дрожащие от любого их взгляда. От этого их превосходство над ними только возвышалось. Кроме одного, у того то явно язык был подвешен и страха в его глазах и тени не наблюдалось. Альфа, с черными, как смоль волосами и темными глазами, у него была загорелая кожа, под которой лоснились мышцы, тот, который напал на Мино в поселении, не слезая с коня, небрежно бросил бутылку с водой и все с такой же усмешкой наблюдал, как омега приходит в сознание. Для него это было забавно, впрочем, как и всем им. И это еще они дикари. Травянистые степи постепенно сменялись пустошью. Все реже и реже встречались на пути деревья, но он слышал волны, разбивающиеся о скалы, запах, он был по вкусу чем-то свежим и соленым, но он ему понравился сразу же. С той стороны, откуда шел этот аромат веял ощутимый холодный ветер, чуть трепля их обгорелые волосы. Солнце уже скрывалось за горизонтом, на небе были видны чуть заметные ещё звезды — там, где лучи солнца уже не доставали, там, где небо начинало темнеть. А у границы дня и ночи небо горело ярким пламенем, кроваво-алым. И это было прекрасно. На секунду, совсем на чуть-чуть Тэхен даже забыл что он сейчас пленник, на секунду он выбросил из головы все мысли на ветер, пусть уносит их далеко. Совсем на секунду, пока цепи не зазвенели громче и все воспоминания и думы кувалдой ударили по голове, заставляя вернуться в реальность из грез. К полудню они прибыли. Большие и высокие ворота не заметить было сложно, они вошли в город. Рабы, безвольные. Все глядели на них с презрением, с усмешкой на губах, а как еще им смотреть на шлюх их господина, привезенных невесть откуда. И только посмотрите, вольный народ с оковами на руках. А у Тэхена самого горели глаза лютой ненавистью, и он с вызовом смотрел на них в ответ. В этом и разница между вольными людьми и ими. Пока не трогают их — они никого не трогают, но стоит лишь обнажить меч перед ними, что уже означает готовность к бою, как все их радушие сменяется на гнев. И мысль о том чтобы защитить свой народ табуном бьется по нервам. Но прошло много лет. Несколько веков в их земли никто не вторгался, постепенно нужда в оружиях пропала, навыки растерялись. Казалось, все забыли об их существовании. Казалось… И вот они теперь плетутся по улицам восхитительного города под градом нелестных слов брошенных в них. Но даже если на их руках висят тяжелые цепи, они не перестают быть вольными людьми. Это у них течет в крови и его не отнять, никакими железами не заковать. И каким бы прекрасным не была наружность Вестмара, как бы он не сверкал на солнце, привлекая чужой взгляд, в нем живут гнилые люди. Алчные, жадные и развязные. Ко всем без разбора относятся как к животным. Унижают и бьют слабых, несмотря на то что те закованы и не могут дать отпор. Даже сейчас они готовы наброситься на них, они — чужаки на их земле и это все что они знают. То, что они здесь перед ними не по своей воле их не волнует. А пока они могут лишь глазами бросать камни в них. Через всю улицу, толпу людей, глядящих в них, их ведут прямиком в гарем господина. Перед ними отворились Большие ворота замка, они были позолоченными, оттого и сверкали на палящем солнце, покрытыми белой керамикой. К слову, какими бы прекрасными они ни были, желание бежать отсюда только настойчивее стучало в голове. Дорожка, усеянная камнями, а по краям журчат фонтаны и сады. Чудесные сады, чьи ароматы благоухают по всему двору. Вместо стен стояли большие колонны с апельсиновыми деревьями, которые были высажены недалеко от фонтанов. Сады рая — так бы он назвал это место, не зная, что скрывается за этой красотой. Внутри манящей и привлекательной обертки гниль. По дорожке усеянной камнями к ним шла пожилая бета с тростью в одной руке, которую, несмотря на довольно пожилой возраст, держала она крепко, отчего вены на руках сдулись еще сильнее. Вид у нее был недовольный, морщины вокруг глаз только сильнее сморщились при виде их, и она нахмурилась, так что складка на лбу стала глубже. Сама бета была облачена в золотистый халат, украшенный узорами из серебряных ниток, а на голове был платок, так же обшитый узорами, коричневого цвета. Атмосфера вокруг старухи держалась напряженной, Тэхен лишь бегло окинул ее взглядом и отвернулся, намеренно игнорируя ее присутствие, смотря на воду, переливающуюся в фонтане. Он хочет домой. Как и все они. В нем была лишь боль в начале, когда папа лежал на земле, смотря пустыми и безжизненными глазами перед собой, когда пришло осознание того что он так и не нашел отца, но он знал, тот тоже мертв. Гнев и ярость — второе что почувствовал Тэхен, когда их просто связали и волокли за собой, словно скот, как трофей в честь победы, а потом пустота. Абсолютно ни-че-го. И вот вновь, та злость и ненависть проснулись в нем. Все тело пробрало дрожью, будто все это время он провел в холоде, руки чуть подрагивали и он сжал их крепче. Разум кричал, беги и он бы побежал, не оглядываясь, если бы не было цепей. — И кто это у нас, — в ее голосе не было вопроса, он был полон твердости с хрипотцой. Она с головы до ног окинула их взглядом и, поджав тонкие сморщенные губы, кивнула альфам, которые привели их и те ушли. Воинам в гареме не место. После стуча тростью, зашла внутрь. Их повели за ней, внутри было много омег, одетые в тонкие богатые шелка, все они заинтересованно и с любопытством смотрели на них, выстроенных в ряд, с побитым, ненавидящим взглядом, грязных оттого и подтверждая свой клич. Дикари. Зато какие, за пылью и грязью, смешанной потом скрывается поистине невообразимая красота, большие глаза, обрамленные густыми ресницами, чуть вьющиеся или прямые локоны, у кого темные, а у кого золотистые, но этого не увидеть, пока не смыть с них все, что накопилось в нелегком и бесконечном пути. Кто-то принял их за конкурента, кто-то просто с дворовых шавок, которых будут давить, и отпихивать к стенке, дабы не мешалась. Оковы с них так не сняли, и перед ними опять появилась та бета с молоденькой омегой, шедшей за ней, тряпки на ней выглядели менее богато, чем у наложников их господина, все продолжающих глазеть на пятерых омег, ожидая зрелища, ведь обычно новенькие бывают буйными, а тут, смотрите, сам вольный народ — дикари. И все они, хоть и были дико уставшими как физически, так и морально, но своей враждебности не скрывали, твердо, стоя на дрожащих ногах от постоянной ходьбы. Женщина грубо схватила за подбородок одной рыжеволосой омеги, тот дернулся в сторону, отталкивая костлявую руку, из-за чего старуха снова поджала губы, недобро смотря на него и тверже рассматривая его лицо со всех сторон, после ощупывая все тело, пока тот изворачивался, как мог. — Неплохо, подойдет, — чуть хриплый голос послышался в абсолютной тишине очень громко, и она швырнула парня прямо в руки той омеги, с которой пришла. Омеги стоящие поодаль от них в дорогих и едва прикрывающих тело одеяниях, начали перешептываться глядя на них. — И этот, — кивнула она и подошла к следующему. Старуха остановилась напротив него, и хотела было так же взять за подбородок, как Тэхен отвернулся злобно глядя на нее. — Руки свои от меня подальше, — прошипев, он плотно сомкнул губы и сделал шаг назад, хмуро глядя исподлобья. Он всегда почтенно относился к людям преклонного возраста, да и вообще ко всем кто старше него, но здесь другой случай. Совесть вовсе не колышет и не должно. Как к нему, так и он к ним. — Слушай сюда, щенок, — она приблизилась к его лицу так близко, что видны были все ее мелкие морщинки, и ему было противно смотреть на нее, не из-за возраста и не из-за тех самых морщинок, нет. Она сама была человеком неприятным, первое впечатление о ней сложилось такое. Он так же с вызовом глядел на нее, — Сейчас вас отведут в купальню и ты как миленький пойдешь ублажать нашего, а с этого времени и твоего господина, мне хорошо заплатят, а вы выполняйте свою работу и попробуй только выкинуть что-то, полы драить будешь до конца жизни в лучшем случае, — прошипела прямо в лицо, брызжа от гнева слюнями. — Вы все должны быть благодарны своему господину, он пригрел вас у себя и оставил в живых, — теперь уже обращалась ко всем, сжав в руке свою трость. — Да лучше бы убил, — как легко слетели слова, до этого так долго таящиеся в глубине впитывая всю боль и отчаяние. Да… лучше бы убил. Пощечина обожгла его лицо, но не отрезвила, лишь распаляла. И те наложники вокруг откровенно забавляясь зрелищем, представившим перед ними, противно хихикают и о чем-то шушукаются. Хотя почему о чем-то? О них, конечно. Стражи тут же подходят к ним снова их волокут, а он с красной щекой идет, улыбаясь своим мыслям, точно ненормальный. Давно сошедший с ума. И это не предел, вот сейчас же он готов уже расплакаться, так громко, чтобы услышали все, но ни слезинка не сорвалась, даже намека на них не было. А жаль, лучше бы поплакать и избавиться от груза, так сильно его давящего… В голове всплывает нежный голос папы: — Помнишь поля бескрайние, журчащие воды? — Помню, — ответит он и взглядом полной горечи, брошенным на него, придавит к земле. — И не забывай, у вольного свободу не отнять, ты с ней родился.

***

В купальне жарко. Тепло буквально ударило его по лицу, все здесь было из мрамора, белого, где-то светло-голубого. И было настолько светло, что рябило в глазах. Он не прочь и в пруду искупаться, лишь бы не здесь. Его насильно раздевают, держа, чтоб не смел брыкаться, а у него то и сил нет. Ему будто придавили грудь чем-то тяжелым, настолько, что дышать было трудно или это из-за жары? Слова старой беты, пропитанные ядом, оставили после себя какую-то опустошенность, он не мог собрать все мысли в порядок, оттого и выглядел так отстранённо. Краем глаза он замечает Мино, пытающегося освободиться от кокона рук, что держали его, пока избавляли от одежды. Честно, у него уже стояли слезы на глазах, с каким отчаянием он пытался освободиться… И Тэхену правда было больно смотреть на это зрелище, его малыш… Так хотелось прижать к себе, увидеть его наконец улыбку, всегда яркую и широкую, дарящую надежду на… лучшее… Уже неважно. Слушать вечные его « а помнишь?» и после звонкий смех, тогда он просто улыбался на его дурашливость и покрепче обнимал, ероша вихри. Помню… Несколько омег начинают омывать его тело пока он пытается хоть как-то увернуться и убедить их что и сам может помыться. Но кто его слушать-то будет. А они здесь были не одни, кроме тех парней из их общины здесь есть и гаремные, которые готовятся к ночи с господином. Даже звучит мерзко. Тэхен еле заметно поморщился, не скрывая свое отвращение пока те откровенно пялятся на них, что-то там оценивая и с усмешкой цыкают. Вода стала темной от пыли и грязи, смываемой с его тела, а далее с него удалили всю лишнюю растительность и стали втирать какие-то вкусно пахнущие масла. Сказать, что он был смущен, еще мягко сказано, но он не дергался, боясь, что станок ранит кожу. Зато он наблюдал за Мино и мысленно говорил потерпеть, тот лишь бездумно сидел, смотря пустыми глазами перед собой, пока с ним проделывали то же самое, что и с Тэхеном. И увидев его взгляд, он попытался улыбнуться, но вышло это треснуто и разбито. Наконец их обмотали полотенцами, и повели в главный зал Южного крыла, который был выделен полностью наложникам. Через коридоры, с каменными стенами и факелами, отбрасывающих тени. Он смотрел, как за ним так послушно плетется его тень, то увеличиваясь, то уменьшаясь в размерах. Тяжелые двери отворились, глухо ударяясь о стены, и на них обернулись все омеги, находящиеся внутри. Зал был огромным, множество столиков, мягкие на вид диваны, высокие колонны, как те, что он видел во дворе. Играла легкая музыка, омеги просто наслаждались и отдыхали, до тех пор, пока их не потревожили. Они слышали, о том, что привезли омег из Пустых земель, об этом гудел весь замок и сейчас воочию увидели их в живую. Удивление, равнодушие, ненависть. Все смешалось в кучу и обрушилось на них лавиной. Теперь он понял, почему им не выдали одежду, для того, чтобы еще больше унизить, показать, где их место и то, как они сейчас жалко выглядят, дать понять, что они ниже всех тех, кто находится в зале. Их привезли как рабов, шлюх, так к ним и будут относиться. Руки наверняка уже посинели от крепкой хватки слуг, что сопровождали их. Ну и пусть. Сегодня они купаются во власти, а завтра … завтра еще один длинный день. Замкнутый круг, которому суждено в один миг оборваться, и он ждет не дождется этого. Папа учил терпению, а он очень терпелив с рождения. Они прошли через весь зал до другой двери, за ней снова следовал коридор, но не такой длинный, как тот, вскоре Тэхен увидел двери, и они оказались у комнат для наложников. Их всех загнали в одну, она была очень просторной, для пяти человек. Кровати у стен, маленькие тумбы и одно большое окно. Зайдя, за ними захлопнулась дверь и звук поворачивающегося ключа, их заперли. Одна омега тут же подбежала и начала колотить по ней, крича чтоб их выпустили, но их уже никто не слышал или делал вид, что не слышал. Тэхен сгреб в объятия Мино и тот заплакал, так горько, что и другие не сдержали своих слез, тихо их роняя. У Тэхена самого они лились крупными кристалликами и глаза покраснели. Все они кого-то потеряли и единственное, что у них осталось это они сами. Момент тихой скорби, по семье, любимым, друзьям. Он поглаживает по спине, голове тихо всхлипывающего младшего у него на груди, успокаивая. Мино шмыгает красным носом и смотрит на него стеклянными и блестящими от слез глазами, со слипшимися ресницами и натянутой улыбкой, которая тут же исказилась в болезненной гримасе и новые слезы полились по некогда пухлым щекам. В их сердцах воюет вьюга в пустынной земле, где ничего не растет и не расцветет больше никогда. Реальность оказалась слишком суровой, от которой их всегда ограждала стена в поселений. Для них он был домом, райским местом, дарящим умиротворение и тепло. Все друг другу были знакомы, и каждый готов был прийти на помощь. А сейчас им никто не поможет, они предоставлены самим себе. Брошены в яму к змеям. И им сейчас как никогда надо быть осторожным, змеи вьются и шипят на них отовсюду, готовые напасть в любую минуту. — Что нам теперь делать? — они смотрели все на него с какой-то надеждой в глубине взгляда, направленным на него, надеждой на то, что тот их спасет от мрака, окружающей их. Но он и сам не знает, что им делать. Как он спасет их, если даже не уверен в завтрашнем дне, а наступит ли он для них вообще. Сейчас эта маленькая комната казалась целым миром, за пределами которой темнота только. Домой им не вернуться никогда, его больше нет, Тэхен это знал, но боялся говорить об этом, боялся увидеть в глазах боль и отражение смерти их родных, боялся увидеть слезы и почувствовать от этого пустоту внутри, которую так упорно игнорировал. Они и сами это осознавали, но не хотели принимать. Но он так не может, Тэхен в ней уже по локоть погряз. — Раз мы живы — будем бороться, другого нет, — Мино в руках дрогнул и поднял на него свой стеклянный взгляд от слез, щеки были красными, а сам он чуть всхлипывал и сильнее обвил руками талию Тэхена, пряча голову обратно в его груди. А ведь скоро зима… Тэхен так хотел встретить ее с папой и с отцом, тот пообещал рассказать о ней, показать зимний лес во всей красе. Теперь это все лишь в его мечтах, которым не суждено никогда сбыться. За окном садилось солнце, а внутри он давно потух, погребенный под слоем пепла.

***

С утра голова была чугунной, пошатываясь, он встал и подошел к двери, тихо ее приоткрывая. Откуда-то доносились быстрые шаги и громкие голоса. Вчера их так и никто не забрал, чему он был рад, уснули они беспокойным сном, а то и вовсе не глаз не закрыли, прислушиваясь к каждому шороху. Всю ночь Тэхен прижимал к себе тихо дрожащего Мино, охраняя его сон, сейчас тот посапывал на его кровати, по нос, укрывшись тонкой простыней. Громкий звук шагов приближался по коридору, и кто-то стучал во все двери, крича чтобы те вставали, но дойдя до них, просто прошли мимо. Но спустя некоторое время, когда они все уже встали и в напряжении поглядывали на дверь, к ним зашел мужчина среднего роста с редкой сединой на висках, он остановился напротив них, держа руки за спиной, и с легким прищуром смотрел на них. — Удивительно, — протянул он, — Видеть вас здесь, — ответил на вопросительный взгляд, направленный на него. — Вы кто? — безразлично окинул его взглядом Тэхен. — Варис — смотритель гарема, — слегка склонил голову мужчина. По виду он не казался враждебно к ним настроен, но кому здесь верить, когда уже и к себе доверие теряешь. И все же, в его взгляде просачивался интерес и легкое удивление. — Я-то думал, вы все вымерли давно, а вы сидите передо мной, — его хриплый и дотошный смех вызывал отвращение у него. — Вас держали в подвале все это время? — усмехнулся Тэхен, бросив на него едкий взгляд, — Потому что все осведомлены, что дикари наконец-то вырезаны. Что вам нужно? Зачем вы нас здесь держите? Клянусь, если я увижу этого вашего господина, крови прольется много. — А дикость у вас в крови, как говорят многие, — усмехается Варис, а у Тэхена огонь в груди разгорается, когда он понимает, что его проверяли, — Но вам следует быть поосторожнее со словами, у этих стен есть уши, которые любят все докладывать. Вечером к нам приезжает многоуважаемый и почитаемый гость, и мне велено подготовить вас. — Мне все равно кто там приезжает к вам, — Тэхен тут же нахмурился, и глаза его заблестели, отражая всю нарастающую во время разговора злость. — Я приду ближе к вечеру, — и удалился, оставив после себя множество вопросов и сгорающего от гнева Тэхена. Тэхен понял, что он имел в виду под «развлекать». Пусть только его отведут к нему, и он устроит им развлечение.

***

Целый день они сидели в комнате, не имея возможности выйти за ее пределы, Мино так от него и не отходил, Тэхен не против, ему самому так спокойней. Мино — единственный родной человек, который у него остался и он у омеги. Тот стал для него младшим братом и необходимость защищать его, теперь была долгом. Он себе не простит, если с его малышом что-то случится. Мино излучает солнце и согревает своими хоть и грустными, но искренними улыбками, он тот с кем Тэхен чувствует себя будто он дома, он вдыхает его запах, уткнувшись в его кудрявые вихри, и его охватывает такое чувство умиротворения и спокойствия. Тэхен и представить боится, что было бы с ним, если Мино не было, поэтому тут же отгоняет такие мысли и стоит только взглянуть на свое чудо, посапывающее рядом, как тревога тут же оставляет его. Некоторое время спустя им приносят еду, лепешки и что-то похожее на суп. Сначала они не притрагиваются к еде, но вскоре живот начинает жалобно выть. Они быстро справляются, и опять каждый возвращается на свои кровати, бездумно лежа. — Тэхени? — тихий голос рядом прервал поток его мыслей, и он повернулся к младшему, вопросительно мыча. — Ты ведь не оставишь меня? — Конечно, нет, — тут же крепче прижал к себе, запуская пальцы в его шелковистые волосы, перебирая, — И думать об этом не смей, — теплый и нежный поцелуй в лоб успокоил распереживавшегося омегу. — Я скучаю… — шептал младший куда-то в грудь омеги, — По папе и отцу. — Я тоже, — тихо вздохнул Тэхен, слез больше не было, он лишь надеялся, что те, кто погиб сейчас в лучшем мире и нашли там свое место, а им остается молиться об их покое. — Мы обязательно выберемся отсюда, я обещаю. Они уйдут отсюда, как угодно, живыми или мертвыми, но покинут это место. Нет, убиваться они не станут, они будут сражаться, до конца. До последней капли крови, до последнего вдоха. Спасение — они сами и пока они ничего не предпринят, все так же останется на своих местах, как и они в этой комнате. Им нелегко, они не знают, что делать дальше, как поступить. Нет сил разговаривать друг с другом, язык будто прирос к небу, и они молчат, думая каждый о своем. Кто-то уже сделал свой выбор, в корне отличающийся от других, но они все равно молчат. И эта тишина давит, угнетает. Незаметно для них подкрался вечер, солнце постепенно скрывалось за горизонтом и комната окрасилась в красный. Тэхен сел на кровать, опираясь на нее руками, свесив ноги вниз, и смотрел в окно. Небо погружалось во тьму, в груди глухо стучалось сердце. В дверь снова постучали, и Тэхен чуть не подпрыгнул, от неожиданности или страха перед чем-то, он не знает. Все сели, не отрывая взгляда от двери. Это был Варис, но он был не один, сзади него стояла невысокая женщина, смотря на них не читаемым взором. — Их, — он указал на пятерых омег, включая Тэхена и Мино, — сегодня ночью будете обслуживать правителей в главном зале, — обратился уже к ним. — Да я вашему господину глаза выцарапаю, лучше молитесь за него, а не посылайте к нему того, кто смерть приведет, — тут же вскочил со своего места и встал перед мужчиной, на него смотрели с пренебрежением и открыто смеялись в глаза. — По приказу … — Мне плевать по чьему приказу, мы не ваши гаремные омеги, чтобы добровольно спать с тем, кто отнял у нас жизнь, — прошипел омега прямо в лицо Варису. — И обслуживать мы никого не будем. — Думаете, вы одни тут такие, все — кто пришел сюда сначала храбрились, пытались доказать непонятно кому какие они дерзкие и свободолюбивые, а потом стали как шелковые, — он мерзко улыбался, смотря прямо ему в глаза, черти плясали на костях Вариса. — Господин приютил вас. Вы будете под его защитой и за нее надо платить, — теперь он говорил спокойно, громко, словно пытался их напугать, но как почувствуют страх от слов жалкого мужчины, который сам трясется от одного упоминания о господине, те, кто своими глазами видел смерть, как она забирала всех его близких прям у них из рук. — Вы всем омегам, которых похитили, это говорите? Вы сейчас серьезно, то есть нам надо быть благодарными этому скоту, за то, что он от доброты сердечной приютил нас? — он не кричал, не лил слезы, выступившие на глазах, он поражался их бездушию, человек — самое злое и прогнившее существо, наверно, поэтому Бог покинул их. — Вы хуже животных, — горечь слов так неприятно липла к языку. Варис повернул голову к женщине и кивнул ей, та без слов все поняла и в комнату тут же вошла стража, их быстро скрутили, несмотря на сопротивление и вывели наружу. Тэхен шипел и дергался, но никак не мог выбраться из рук, что держали его крепко. Коридор с левой стороны был не таким длинным и вскоре они оказались в южном крыле замка. — Отпустите меня, вы, животные, — Тэхен кричал на весь зал, а силы все не покидали, стук сердца стучал в ушах, а кровь бурлила. Казалось бы, еще чуть-чуть и отчаяние захлестнет его и он в ней потонет окончательно, но нет. Он с силой царапал руки на своем теле, лупил по ним, дергался в стороны. Он чувствовал на себя прожигающий взгляд и будь не в таком положении, он бы прочувствовал его сполна, холодок прошелся бы всему телу оттого насколько темными были глаза и насколько жадным был взгляд смотрящего. Темная и высокая фигура стояла за поворотом, наблюдая за происходящим. Но сейчас он и внимание на это не обратил, они прошли мимо и уже в следующем зале они остановились. Перед ними стояла та старая бета, буравя их тяжелым взглядом. — Этих пятерых подготовить, их желает видеть господин, — она смотрела на него с нескрываемым недовольством и ненавистью. — Да пусть сгниет ваш господин, — выплюнул со всей ненавистью Тэхен до того как их увели. Теперь сил не осталось ни на что. Он повернул голову и взглянул в сторону, где вели Мино, который морщился от грубых рук и крепкой хватки.

***

Языки пламени огня факелов большой тенью извивались на каменной стене. На полу лежали большие ковры, пестрые с узорами. Повсюду были полуголые омеги с серебряными подносами на руках, среди них был и он. С отвращением смотрел на все это и на себя. Жалкие куски ткани, что облегали его тело и еле прикрывали его. Запястья звенели при каждом движении, на них отметины синеющие, прикрытые множеством браслетов. Слезы так не вовремя подбежали к глазам, но нельзя. Так старательно выведенные глаза черной сурьмой потекут, а за нее обещали руки вырвать. В руках дрожал поднос оттого, как сильно он хотел скинуть его. Как бы он не старался быть сильным, Тэхен видел, что ничего не может сделать. Позади стоит Мино, давясь слезами, только бы Тэхен его не слышал, он тоже старается быть сильным, омеги из его поселения со страхом озираются по сторонам, тоже скрывая страха. На самом деле все они медленно по крупицам ломаются, чувствуют, как кости трескаются, кровь застывает на месте под напором их окружающего, но упорно сопротивляются. Тэхен их всех слышит, тихие, шепотом проговариваемые мольбы Богу переходящие в истошный крик, только, правда в том, что его нет и все молитвы в пустоту. Иначе они бы здесь не стояли. Тэхен до искр в глазах сжимает глаза, и громкий звон в ушах слышит, боится оборачиваться назад. Все не будет хорошо. Обманывать их — последнее, что он хочет. Они стоят все, чего-то ждут. Покорные слуги, мешки костей набитые мясом для их удовольствия, — усмехается про себя, а на деле рыдать хочется. Затихает музыка, все замирают на месте, опускают голову. Но он смотрит, смотрит в того, кто жизнь у них отнял, кто величаво входит, до своего трона доходит, жадным взглядом по открытым телам скользит. Чувствует подкатывающую тошноту и думает, окажись в его руках нож, он бы не задумываясь, встал бы перед ним, почувствовал бы его горячую кровь на своих руках. Пусть его потом убили бы или пытали, за эти дни он испытал на себе худшие и жесткие пытки, сродни того, когда вживую вспаривают грудь и внутренности по одной вытаскивают, кладя их перед ним. В зал входит еще один альфа, твердой поступью идя к месту рядом с Валаамом, уверенно, словно он здесь главный. Все тут же склоняют головы, смотреть боятся, войдя в эту дверь все его силу и могущество почувствовали. Сканирует холодным безразличным взглядом, и встречается с его, с единственным, кто взгляда своего от него не отводит. Он больше секунды смотрит на него и Тэхен видит в них пламя разгорающееся, чувствует, как жар пробирает все его тело, он готов поклясться, что звериный вой слышал. Кто-то толкает его в спину и он, спотыкаясь, шагает вперед, стирая наваждение. Они подносят бокалы наполненные вином, их запах витает по всему залу, они крутятся вокруг господ, дарят игривые улыбки в ответ на похабные слова в их адрес, светят своими неприкрытыми прелестями, звонко смеются, когда мимо проходя их шлепают. Они к этому привыкли, а он нет. Тэхен давит в себе выливающуюся наружу ненависть, захлебывается ею. Чонгук закрывает глаза, перед собой омегу видит, красоты которой он доселе не встречал. Хватило лишь секунды, чтобы он его глаза большие увидел, в которых звезды сверкали, он уже глаз с него отводить не желает, на него смотреть хочется вечно, посадить на свои колени и держать в руках. Такого ни с кем не было. Он смотрит на его оголенные и стройные ноги, чувствует желание, зарождающее внутри, но хочется прикрыть их, увезти его с собой, чтоб никто не смел на такую красоту глазеть, кроме его самого. Чон отводит взгляд, изучает обнаженных омег, под музыку извивающих, просит себя не смотреть на него, свою выдержку проверяет, но себе же проигрывает, признавать поражение не хочет. — Приведите тех омег ко мне, — Валаам приказывает рядом стоящему бете, постукивая пальцами по подлокотнику. Чон видит, как бета уходит в сторону той омеги, отбирает у них подносы и что-то говорит. — Вас господин видеть хочет, — шипит на него бета, видя его медлительность, и нетерпеливо пихает его, боясь за эту оплошность лишиться головы. Тэхен не отводит глаз от того альфы, тот облаченный в кожаное и черное, смотрит на него, а потом отводит взгляд и Тэ чувствует, что этим он будто оторвал у него что-то и хочется сказать «смотри, только смотри, ведь только так я живым себя почувствовал». Он не чувствует своих ног идущих к трону, на котором восседает правитель Запада, он глядит на него, изучает реакцию, а тот расплывается в ухмылке, видит перед собой полуобнаженные тела и заводится, омеги все как под копирку соблазнительные, ангельской внешности, таких в грех окунуть хочется. — Поклонитесь, — слышит он от беты, но и шевельнуться не думает, с полной ненавистью смотрит напротив, руку Мино сжимает крепко до синяков, чтобы тот на колени перед чудовищем не опустился. — И не собираюсь, — шепотом себе самому в первую очередь заявляет он, краем глаза замечая как другие склоняют голову, только они с Мино стоят, который от страха дрожит, но не смеет опуститься, — Встаньте, — в упор на кланяющихся омег смотрит, от их покорности его воротить начинает, те кто минуту назад яро кричал о ненависти к ним, сейчас на коленях стоит перед врагом. Это полное поражение. Их. Не его, он до последнего на ногах стоять будет и Мино упасть не даст. За стенами ночь тихая, теплая. Луна освещает прекрасные сады рая, но Тэхен только тот день видит, смотря за окна. В нем небо над головой темное и серое, холодный дождь и не менее мрачная ночь, в нем красная земля, Смерть гуляет, все на него смотрит, но не подходит, не сейчас шепчет. Этот мир не для него, он хочет «домой». Тут он задыхается, воздух весь кровью, жадностью, алчностью пропитан, тут каждый день в страхе просыпаешься, думаешь, как бы завтра глаза открыть. И теперь он перед тобой, просит голову склонить, благодарить, он же жизнь им сохранил, у себя приютил, оказал честь, от такой доброты его воротить начинает. — Какие непокорные, — усмехается Валаам, — Ничего, я вас быстро манерам обучу, все азы лично показывать буду, — губы в нетерпении облизывает, а в глазах черти танцуют. Чонгук смотрит, его силой и выдержкой восхищается. Этот омега ему папу напоминает своей непробиваемостью. Такой хрупкий и юный, а уже железный стержень выкован. — Не желаешь себе? — Валаам поворачивает голову к Чону, свой товар предлагает, — Уверен, в постели он такой же дикий, — хрипло смеется он. У альфы лицо серьезное, каменное, ни один мускул не дрогнул на нем. Он незаметно кивает головой, но Тэхен это увидел и в ту же секунду в двери ворвались несколько десятков воины. Валаам с удивлением и непониманием на лице уставился на них, смотря как те его людей режут, в испуге вскочил с места, но тут же тяжелая рука, легшая на его плечо, с силой усадила на место. Над ним громадной скалой навис Чонгук. — "Держи врагов близко" — этим ты руководствовался зовя меня к себе после того как разгромил на границе моих людей, — страхом в глазах упивается, — Ты меня бояться должен, семью замками закрыться и не впускать в свой дом, думал, если в рот мне будешь заглядывать, я не узнаю за кем это стоит. В мире есть только один жадный стервятник, — с этими словами глаза альфы выпучились от ужаса, и кровь каплями началась литься на мраморный пол. Он слушал его предсмертные хрипы, вспоминал, как долго желал этого. Он дарует смерть тем, кто этого не ожидает и эти удивленные глаза, жалкие мольбы приносят ему удовольствие. Резко вытаскивает тяжелый меч с бездыханного тела и с отвращением вытирает с него кровь о золотой камзол, того кого всегда трусом считал. Всю жизнь прожил, воруя и убивая, змеей извивался вокруг короля Севера, добиваясь его милости. Мерзкий старик, чье общество он не выносил, и вот чаша его терпения наполнилась до предела в ту ночь, когда к нему ввалился полуживой юноша, докладывая, что ночью на них напали люди с Запада. Тогда глаза побагровели, налились кровью и вот теперь он лежит у его ног. Они мечутся из угла в угол, не знают, где спрятаться от острых мечей, от чужих криков боли, от крови, хлещущей повсюду. Они с надеждой смотрят на двери, ждут, как те откроются, и придет помощь. Никто не придет. Жизнь шлюх здесь ничего не стоит, а простых слуг тем более. Они знают, но надежда умрет вместе с ними. Их Великий Господин — тот, кого они боялись, кому поклонялись, лежит в красной луже без головы. В эту ночь золото окрасилось в красный. Тэхен, как только увидел обнаженные мечи, тут же потащил Мино к стенам за большим шатром, где они ранее стояли, закрывая собой. Он дрожал и все сильнее сжимал в своих руках младшего, боялся взглянуть, и зажмурил глаза до искр перед ними, до крови прокусил губу, подавляя вырывающиеся всхлипы, пока Мино захлебывался ими. Тэхен гладил его по голове, сам чуть ли не плача умолял быть по тише, его сердце готово было разорваться от гнетущего волнения и страха. Последнее, что он видел — это то, как слетела голова Валаама, и даже закрыв глаза, эта картина не покидала его, но он почувствовал облегчение, увидев его смерть собственными глазами. "Я же говорил, как только его увижу — прольется много крови", — мысленно проговаривает в голове Тэхен. Утихли крики. Тэхен вжал лицом к своей груди Мино, не показывая ужаса происходящего. Стояла мертвая тишина и в ней громким эхом по пустым стенам слышались шаги, направляющиеся в их сторону, меч противно скрежетал по мраморному полу. Тэхен замер каменным изваянием, задержав дыхание, лишь стук разрывающегося сердца набатом стучал в ушах. Он также прижав к себе младшего, тихо, стараясь не шуметь начал отходить назад, но, правда в том, что Чонгук с первой минуты знал, где они. Он увидел, как омеги спрятались за шторой и выдохнул, зная, что кроме него их никто не видел. У Чонгука было волнение внутри себя, будто бешеный зверь сорвался с цепи, он хотел его увезти к себе, запереть в комнате и любоваться его красотой, никому не показывая ее. Себе он отказывать никогда не умел. А сейчас альфа медленно подходил к ним, чувствовал их страх и сгорал от нетерпения снова взглянуть в его бездонные глаза. Он распахнул ткань и, наконец, увидел, двух беззащитных омег, глаза одного горели ярким пламенем, та была не ненависть и не злость, даже не надежда. Он видел в его глазах себя, в обличии Смерти, в них было принятие и отчаянное желание уйти с ней, но даже ей он отдавать пока не собирается. — Ты нас убьешь? — тихий, полный страха голос донесся до него. — Нет. Мальчик будет жить, за красивые глаза и укравшее сердце Дьявола.

***

Пал ещё один крупный дом от рук того, кого дьяволом называют, отныне и впреть никто не смеет ему путь преграждать, ибо Смерть и по их душу явится.