плутарх

Я иду. От твёрдости мостовой горят подушечки стоп — неприятно, но слишком устал, чтобы лететь. Два дня за рвом, и тяжко теперь в городе — слишком быстро бегут, слишком громко кричат. Сумка мотыляется, бьёт по бедру, головы и пальцы в ней подпрыгивают от шагов, раздражают меня. Мясо вот не раздражает. Приятно оно там чавкает, в сумке. Сидят на мостовой у осыпавшейся стены дома цыгане, вокруг них недочеловечи столпились, смотрят товар. Я тоже смотрю. Выложено на грязную тряпку — мясо, капуста, подковы… туфли. Туфли красные. На каблуке. Каблук поцарапан — ношеные, с трупа, поди. Ясени понравятся, у нее уже есть красные, белые, чёрные… Я нижними руками сдвигаю недочеловечей с пути. Один вцепляется в палец, зубы острые, рыбьи; хватаю за шкирку верхней правой рукой и отшвыриваю за спину. Недочеловечи галдят сильнее, они как вороны над рвом — хотят налететь, глаза выклевать, но боятся — я слишком огромный и хвостом еще по мостовой туда-сюда бью. — Дай те, бабка. — Выгребаю из кармана штанов мелочь. Немного рука верхняя дрогнула от голоса, долго слишком молчал. У меня голос львиный и ноги львиные — забавность. Цыганка мелочь берет, заворачивает туфли в серую бумагу, мне в нижнюю руку сует и машет, чтоб уходил, товар не заслонял. Вот бы пальцы ей ссохшиеся вырвать да Ясени отнести. Мечтательно.

***

По стене дома лезу, когтями цепляюсь, высоко лезть — четвертый этаж, а лестницы подо мной проломятся, обветшали. И лететь не стал, много других смотрит. Неловко. Не на работе. Обернуться захотелось. Только вот смотреть не на что: вокруг домишки серые пятиэтажные, как наш прям, да хмарь. Хмарь — она как воздух, но не воздух. Она вроде как вместо него. От нее мутно все. Подоконник наш покрасить бы, а то ж сгниет. Где б краску найти. Проблемка. Ясень все так же лежит. Дышит, но заметишь, только если долго смотреть будешь. Старая она, Ясень, раньше, как и я, под потолком спала, а теперь уж не может. Ничего не может. Скоро закаменеет совсем. Умирательство. — Пришел вот. — Присел рядом, потормошил. Вроде глаза приоткрыла. Я палец из сумки достал, раз ей в рот — жуёт. Толку-то с этих пальцев, на них мяса нет, но другого не ест. — Смотри что. Туфли из бумаги вынул, показал, один туфель в руку вложил, пощупала. Вроде понравились. У нее ноги львиные, как у меня — туфли не обуть, вот и остается щупать, нюхать да облизывать. Наверное, из верхней жизни что-то помнит, но мне не говорит. Расстроить боится. Я ж ничего не помню. А так похожи мы с ней. Только рук у ней две. Неудобно, поди. Две руки. Она говорила, похожи потому, что дела плохие одинаково делали. Что ж я плохого делал? Не вспомнить. Сложно это все. Полежу вот и пойду головы сдавать. Когда уж в следующий раз за ров выберусь. Плохая из меня гончая. Старая.

***

Еще пройтись захотелось. Иду, смотрю. На этой улочке асфальт раньше был, теперь он весь в крошку, а крошка мелкая и мне щекотит ступни — приятно. Иду, улыбаюсь. Но тут недочеловечи мелкие, навроде крыс, сумку мою срезать захотели: почувствовал, как ремень натянулся, а в сумке ж головы! Выловил самого шустрого, нижними руками его рванул напополам, и одну половину в одного крысеныша бросил, вторую во второго. Недочеловечи сразу вокруг загалдели, что кровью ихние морды забрызгал. Я подумал, постоял, крылья расправил, оттолкнулся от крошки и полетел. Так оно быстрее, но ничего внизу не увидишь — хмарь мешает, и дышать от нее на высоте трудно. Ну да ладно. Но зато быстро, да. Раз, два и уже у Сортировщика. Мяса сразу захотелось, полет много сил отнимает. Так и получается, что не летать не получается, и из-за этого постоянно мясо искать приходится.

***

А Сортировщик у нас смешной: куртку без рукавов носит. Называется она как-то по-умному, мне не запомнить. Я, когда в контору к нему вхожу, всегда пригибаюсь в дверях, чтобы голову не расшибить, а он, наоборот, вскакивает всегда. Мелкий он. И рожа у него козлиная, даже рога есть. — Азарелло, дорогуша, ты вернулся! Ну что, как дела? Белочек-то видел в лесу? — И смеётся, бородой трясет, а я в толк не возьму, что за белочки. В лесу, что за рвом, тварей много… Кто из них белочки? — Вот тебе. — Вываливаю головы из сумки ему прямо на стол. Визжит. А что визжит? Не такие уж и страшные, воняют разве что. Говорят, сортировщики их колдунам продают, они у нас часто тут шастают. — Что ж ты… — Бумажки со стола собирает, они в зелени попачкались, натекло с голов много. — Ладно, черт с тобой. Ты когда собираешься-то снова? — Устал. — Слушай, тут дельце у меня есть. Нагнись, а? Я на корточки присел, руками нижними в пол упёрся, чтоб не завалиться, и стал с Сортировщиком одного роста: глазки у него мелкие, весь морщинистый, бородка жидкая. Ударить бы его так кулаком по башке, чтобы по плечи в землю вошёл. Нехорошо, но уж больно противный. — У меня дело есть, — шепчет прямо в ухо. — Если сделаешь, вообще больше работать не придется. — Делать-то чего? — Плутарх.

***

У цыган плутарха выкрасть надо, значит. Я пока висел на стене, следил, все думал: цыганам-то он на что, они ж и так могут наверх ходить, как и колдуны поганые. Продать, значит, хотят. Задорого. Обойдутся. Сами задорого продадим. Плутархи штука редкая, они могут таких, как мы, перетаскивать. Это я долго думал. Три дня висел, два дня думал. Ясень говорила раньше, что я очень много думаю, теперь я тоже много думаю, но очень медленно. Я как про Ясень вспомнил, так уходить собрался — что ж она там одна да одна, но тут вдруг вижу, выкатываются из подъезда своего заплеванного: старая, молодая и трое мужичков. Идут кругом, а в центре плутарх тащится — совсем девчонка. Продавать ведут, озираются, но меня не видят, не привыкли вверх-то смотреть. Когда подо мной проходили, я руки разжал и камнем вниз. Один вывернулся, выстрелил, попал мне в бочину. Болюче. Я ему глотку когтями рванул, еще один прыгнул на спину, начал кнутом душить, но и я не дурак — завалился назад — хрустнуло смачно. Обернулся — убегают. Я за ними, быстро догнал — у меня шаг-то во какой. Последний мужичок тоже стрелять, но я прыгнул, и брюхо когтями вспорол. Все же цыганчики не твари за рвом — хлипкие они. Осталась старая, молодая и плутарх. Я от бабки ждал, а получил от молодой: ухнула, крякнула, брякнула монистом, и у меня полтела разом отнялось. Тут уж смекнул, что ближе подходить не надо. Отпрыгнул. Мелкая плутарх в слезы, старая и молодая орут и за мою спину все смотрят, значит, сейчас еще мужики ихние прибегут. Ну уж этого мне точно не надо. Снова прыгнул, крылья — раз, и плутарха хвостом охватил под грудью. Раз еще крыльями, я вроде как вверх, а меня вниз утягивает, будто ноги каменные, и все вдруг вокруг стало синим-пресиним…