плутарх

Наверху разлит синий, синий и рассыпчато-жёлтый. И поверх белое еще зачем-то прилеплено, кудлатое такое, полое. Небо. Облака. Слова старые, а звучат в голове по-новому, как на ухо кто-то нашептывает. Еще есть шелест и запах. Запах зеленый, а шелест тугой. Я руки вверх, в небо, вытягиваю и воздух чувствую. Тепленько. А нижние! Нижние где?! Оторвало?! Вскакиваю, кручусь, руки ищу. Нету! И за спиной не то, не хватает, шарю — крыльев нету! Вторую руку за спину снизу завожу, щупаю у лопаток… Понять пытаюсь, но не понимаю, глазами плутарха ищу, но только и вижу — трава-деревья-трава-деревья, как будто слепну от разноцветья, все в кашу сливается. Мелькание. И за крылья обидно, и за руки обидно, и за хвост. Теперь снова что ли… человечишко… Плутарха нахожу под кустом. Сидит, сопли по лицу размазывает. Маленькая не маленькая, а я за плечи ее беру, приподнимаю да встряхиваю хорошенько, чтобы в себя пришла. Она только хлеще плакать начинает. — Ты чего сделала?! — Не львиный голос, и ноги не львиные, неприятно без ботин на земле стоять. — А ну-ка, давай все взад вертай! — Я не знаю как! Я первый раз! Дилетант туды ее… Дилетант?.. Дилетант — это человек, который… который… занимается чем-то, не имея опыта. Ди-ле-тант. Слово раскладывается на слоги, слоги разъединяются на буквы… Ясень! Ясень одна. Каменеет и вокруг никого. — Тебя должны были учить, тебя учили? Сопли-пузыри отвратные. Слезы текут — внутри у плутарха озеро; никак не обмелеет. — У меня до этого не получалось! Никогда! А тут получилось! Это ты виноват! Отпускаю ее, присаживаюсь на траву, смотрю на новые руки. Гладкие, тонкие, слабые. Ясень одна. А я тут застрял. Снова. — Это ты виновата. — Я ребёнок! — Да хоть зверенок, ты виновата, взялась, не умея. Я должен думать. Слово рождается в голове. Староновое слово. Бутово. Бутово это… Город? Город в городе. Я там жил? Я там умер?.. Я там спал. Спальник. Бутово. — Нам тутошние нужны деньги. Осматриваю траву. Осматриваю себя. Осматриваю и плутарха. Позади плутарха лежит увесистая коряга. Как его звали? Как же его звали… Семен? Нет. Он жил в Бутово. Мой хозяин.

***

Какие же слабые все-таки эти новые руки! Даже замахнуться как следует не смог. Но человечишку и так хватило. Шел такой, грудь колесом, чисто голубь, даже спортивка цвета сизого… А ботинки красные. Нелепица. Но я их все равно снял. Красные, как туфли у Ясени. Выходит, что Ясень теперь со мной, кусочком. Когда очень много кусочков, можно сделать картину такую прозрачную, она на свету играет красиво… а как называется… не помню… «Красный» и «красиво» — похожие слова, может, поэтому Ясень любит красный?.. Долго уже на деньги смотрю, вспоминаю, что да как. Плутарх не помогает, только про кроссовки спрашивает как заведенная — откуда да откуда. Я ей подзатыльник прописываю, чтоб не голосила, а она сильнее голосит. Глупо делает. Потому, наверное, что молодая. Надо как: тебя бьёт сильный, ты таись. Опять бьёт — опять таись. А потом, когда не ожидает, распрямись и прямо в рыло. Бутово. Рыло. Рыло. Бутово. Не рифмуется. Мне приходится целую схему в башке чертить: что, куда, откуда и зачем. Она цветной, ветвистой получилась, как… Да, как метро. Только метро не нужно. Ветка не та. Долго: вверх по красной до кольца, потом по кольцу, вниз по серой. Это я помню хорошо. Себя не помню, а метро помню. Смешно.

***

Идём дворами до остановки автобусной на Ленинском проспекте, я руку у плутарха на плече держу, чтоб в сторону не рванула. Вроде ведет себя смирно, только по сторонам зыркает. Своих ищет? Нет тут ее. Мы как из парка вышли, так я сразу смекнул, что за райончик: цыгане в такие не захаживают — урвать нечего. Все обычное, аж скулы сводит. Дома да дома. Только на углу собака на меня странно посмотрела. Прямо как твари в лесу за рвом. По правую руку ползет здание института. Оно огромное, серое и приплюснутое, скалится блестящими огромными окнами. Медицинский. Я туда раньше иногда есть ходил. Машин во дворах припарковано много, и почти у каждой на стекле журнальчик лежит с тёткой страшной. Тетка мне ни к чему, а вот буквы подучить стоит, я же книги еду читать. Как иначе-то выход отсюда найти, если плутарх не умеет… Сворачиваю журнал в трубочку и кладу в карман.

***

Ждем маршрутку уже долго. Плутарх дергается, говорит что-то. Я не слушаю. Я думаю. Вспомнить пытаюсь, что же такого ужасного совершил. По приказу много всего, последнее: женщину убил, которую уважал. Не мог не убить. Первый раз я умер… Метро было? Площадь Революции. Я с кем-то стоял у входа разговаривал. На стене был нарисован туннель и поезд. Обманка такая интересная, нигде такого не было, только на Площади Революции. Издалека поезд был как настоящий, будто на тебя сейчас поедет… Потом я умер. В войну. Какую войну? Их было много разных… После смерти меня хозяин оживил, служить я ему начал. До этого ничего плохого не делал, хорошего тоже. Может, правда, у меня мерка плохого не та?.. Хозяин умер, я распался. Вроде жил долго, а рассказать все очень быстро можно. Почему так тупо думается?.. Виски заболели, очнулся, а на меня, оказывается, тетка слюной брызгается. Противно так, мелко. У нее помада на передних зубах — тоже противно. — Да ты кто такой вообще? Ты ребенка, что ли, украл?! Девочка сиреной орет! А вы что смотрите, там пост гайцов, сбегайте! Плутарх скалится, зубки мелкие, остренькие, такие у животных бывают, у тех, что по характеру гаденькие. На остановке еще стоят девчонка и мужик, мужик смотрит на нас равнодушно, девчонка испуганно. У нее из головы шнуры какие-то торчат. Дикий народ. Я им подмигиваю, и снова к тётке поворачиваюсь: — Отойди. Тетка рот захлопывает и начинает пятиться, к груди ридикюль прижимает, ногтями чёрными по чёрному клацает. Не долго клацает, правда, до проезжей части три шага всего. Визг, писк, крик, красное. Сзади меня как будто бы собака радостно тявкает. Все понятно. Снова смотрю на плутарха, она уже не улыбается. У меня в глазах, наверное, что-то. Большое и страшное. Такому в ответ не улыбаются.

***

Маршрутка все же подъезжает, маршрутке до сбитых ладой тёток дела нет. Внутри пахнет плохо, запах старой машины с затертыми сальными сиденьями перемешивается с запахом бензина, от этого подташнивает. Плутарха сажаю у окошка — мне промзона неинтересна, я журнальчик листаю. Некоторые буквы сразу узнаю. «В». Владимир. Меня так звали. Зовут. И «а». Азарелло. Меня тоже так звали, так Ясень придумала. «Я» красивая буква, у нее есть голова и две ножки, одну она поставила прямо, а вторую в сторону отвела, как будто glissade¹ делает. «С». Мне ее узнавать не хочется. Самуил, так хозяина звали. «З» еще меньше хочется узнавать, на нее звали ту, которую любил уважать. Стыдно… или виновато?.. сразу становится, не разобрать… Что вообще такое уважение? Наверное, оно близко к почитанию, она могла убить хозяина и освободить меня, я ее за это почитал. Глупо. «Х» и «М» примерно похожи, потому что хозяин и мастер — одно и тоже. Дочитываю до конца, снова смотрю на обложку. Как хоть эта похабность называется. «Флирт». Ну надо же. Столько лет флиртуют, никак не закончат. Дивно. Маршрутка делает плавный поворот, и за окном начинается Бутово. Наверное, мне стоило бы как-то описать Бутово внутри себя и для себя… За несколько минут вижу: церквушку, покосившиеся дачные домики, многоэтажки. Пусть Паустовский, если воскреснет, описывает Бутово, вроде бы он умел из общего выделять частное, отчего общее становилось живым и выпуклым. А я не хочу ни общего, ни частного, я хочу к Ясени до того, как она умрет окончательно.

***

Дом не изменился. Двенадцатиэтажный, бежево-коричневый, в меру обшарпанный. Нужная квартира на девятом этаже: маленькая однушка, засиженная мухами, книгами и мыслями. Плутарх вдруг вцепляется в мою куртку, почти отрывая рукав. — Я не хочу назад! Там мерзко! — Здесь тоже. — Тут люди! — Это тебе так кажется. Хватаю ее под локоть и тащу к дверям. Хоть бы квартиру не успели сдать другому колдуну — тогда книг не допросишься. Но колдунов мало, квартир много, а академия работает медленно и натужно… Девятый встретил облупившейся краской и дверью в тамбур. Я позвонил. Никто не вышел. Повезло, значит. Плутарх напрягается, наверное, ждёт представления. Но его не будет. Я всего лишь тень прежнего себя. Тень всех прежних воплощений меня Наверху. Поворачиваю ручку чуть вверх, потом бьюсь кулаком и плечом в металл одновременно. Тамбурная дверь открывается, вижу: тумбочка, старые лыжи, гора детских ботинков. Продаю ботинки детские, неношеные… Хемингуэй все же немного устарел. Около нашей двери, обитой дермантином, стоит системный блок. Я нагибаюсь, снимаю боковую крышку и достаю два ключа. От верхнего замка большой и широкий, от нижнего — маленький и узкий. У большого и широкого раньше часто отламывались зубчики по краям, приходилось ходить в металлоремонт, копии делать. Но сейчас все в порядке. Когда-то представлял, как всаживаю ключи Самуилу в глаза, а теперь Самуила нет, и все в порядке… Квартира пуста и полна одновременно. Пуста людьми, полна страницами, все как я и рассчитывал. Из носа идет кровь, я стираю ее тыльной стороной руки и долго смотрю, как на красное оседает книжная едкая пыль. Fouette².

***

Продавленный диван, обтянутый вытершейся красной тканью в рубчик, искушает сном. — Да чего ты так вернуться хочешь?! Что там такого хорошего-то?! А плутарх искушает начать спор. Мелочи — сонливость и истерика — отвлекают меня от чтения. Уже три часа продираюсь сквозь дуболомные обороты канцелярщины, пытаясь найти нужное. Общение с малолетними артефактами в мои планы не входило, но все равно я откладываю книгу и смотрю на плутарха. Размахивающая руками, она больше похожа на ощипанную возмущенную курицу, чем на человека. — Les gens ne sont heureux que quand ils trouvent leur place dans le monde³. — Чего? — Это Вовенарг. Я снова задумываюсь, хотя это и довольно сложно под непрерывающееся верещание плутарха. Была бы она постарше, возможно, я бы обрисовал ей план и подтолкнул к согласию, как ту женщину под машину — разница не велика. Но плутарх слишком молода, ее суждения максималистичны и идиотичны. Может, помни я себя молодым, смог бы принять и облегчить ее состояние. Но за эмпатию отвечают зеркальные нейроны, сложно требовать их совершенной работы от моего повреждённого мозга. Я пробегаю глазами по корешкам книг. Тоска. Самуил был увлечён совершенно не тем, что нужно мне. Его библиотека выглядит сейчас как концепция современного колдуноведения, читай естествознания для бедных. Прямо над головой плутарха, за стеклом, стоит маленький синий томик, на корешке золотые лилии. Не помню его, что-то из предсмертных приобретений Самуила?.. А вдруг… Пытаюсь отодвинуть плутарха в сторону, она сопротивляется. Интересно, на что рассчитывает? Я смотрю в ее глаза и вижу ярость и коричневый цвет. Довольно заурядные глаза, довольно заурядные черты лица. Интересно, почему все же плутарх — человек, а не, к примеру, часы или календарь? Это было бы символично. Но слишком просто. Простые пути… Пути простые… Я замер. Конечно. Простой путь. Меньше науки, больше веры. Кто-то так сказал. Кто-то по ту сторону баррикад. Неважно кто, я понял. Я совершенно точно понял, что необходимо делать. Перебиваю плутарха на самом интересном месте: она препарирует мою душу. Вместо скальпеля, правда, пытается резать аморфным «чмошник». От слова пахнет нафталином. — Иди на кухню и найти нож. Чем меньше, тем лучше. От неожиданной просьбы плутарх замолкает, кивает и уходит. Замечательно. А мне нужно искать диктофон. У Самуила он точно был, старый, с милыми маленькими кассетами, в кожаном футляре… Хочу записать послание себе же. Надеюсь, что смогу его понять. Потом.

***

Сирень, можжевельник, розы, потрескавшийся асфальт, могилы, церковь. Нарядно. Только не хватает солнца — сегодня пасмурный день. Я провожу рукой по карману на груди, проверяю в последний раз диктофон. На кассетке записана инструкция. Она простая как «Отче наш». Мое увядающее сознание должно будет ее понять. Проверяю и нож, он маленький, таким следует резать фрукты. Плутарх упрямится у самых ворот, снова плачет. — Или ты идёшь сама, или sinon je vais t’emmener de force⁴. — Да не понимаю я, ты что, тупой?! Задумываюсь на секунду. — Если ты не понимаешь, то просто иди, куда велено. Раньше я видел кладбища, как дети видят солнце сквозь закопченное стеклышко, а теперь вижу обычно. Мне тут не место, не смогу пристроиться — испортился, устарел, размяк. Я так долго думал, почему же у меня там, внизу, крылья. Теперь понимаю, Тургенев писал в «Асе»: «Помните, вы вчера говорили о крыльях?.. Крылья у меня выросли — да лететь некуда»… Около одной из могил стоит женщина, чёрные волосы покрыты как шалью тенью рябины, белая повязка на глазах — «Мы выбираем, нас выбирают, как это часто не совпадает. Я за тобою следую тенью, я привыкаю к несовпаденью»³. Она чуть приподнимает руку. Кулак сжат. «Удачи». Я киваю — «спасибо». Кто она, эта женщина?.. Над входом нарисован Христос. Киваю и ему. Он молчит, он мне не рад. Церковь внутри полнится ладаном, бабушками с трясущимися нижними челюстями и свечами, но самого света мало, он колеблется и колется — меня изгоняют, что хорошо. Значит, до сих пор здесь чужой. Плутарх снова возмущается, я и бабки цыкаем на нее. Надо купить свечу. Так принято… Одной рукой держу свечу, второй тащу плутарха налево, к кануну. Привлекаем внимание и живых, и изображенных. Живые злятся, изображенные отринули злость уже давно, они в смятении. Поджигаю свою свечу от чужого скорбного огня. Мне не нужен упокой. Мне не нужна тишина, я другой и по меркам этого места плохой. Я не прошу о спасении. Крепче сжимаю руку плутарха своей правой рукой. Визжит. Левой рукой достаю нож из кармана. Низвергните меня. Низвергните!