плутарх

Боль появляется. Крутит, ломает, бросает. Грызёт. Свозится кожа о крошево асфальта. В голове шепот: «Никогда больше не проси». Не буду. Никогда. Обещаю. Тело вжимается в землю хвостом, крыльями, руками. Обвешан этим барахлом, как старьевщики Сухаревки кастрюлями. Встаю, упираясь четырьмя руками в землю, мир перед глазами серый и вязкий, наполненный существами, которые… которые… Подхватываю плутарха на нижние руки, верхней левой проверяю диктофон. Не забыть, не забыть про план! Плутарх стонет с закрытыми глазами, у нее лицо цвета дешёвой разварившейся макаронины — рыхлое, беловатое. Ничего, очухается. Я приседаю. Подпрыгиваю. Крылья расправляются. Только вот не крылья меня несут, а хмарь набивается под кожистые перепонки и тащит. Хочу сказать — тащит вверх, но язык не поворачивается… К крышке, к гробовой крышке, в этом месте она вместо неба.

***

Сортировщик трет ручки, стучит козлиными ножками. Это не я огромный, это он слишком мал. — Ох, я беспокоился, Азарелло, куда ж ты пропал так надолго? — Гулял. Он голову запрокидывает, смотрит хитро, того и гляди шею себе свернёт. Только не свернет ведь, эх. Проверяю диктотон, на месте. Скидываю плутарха с рук, она кричит и пытается уползти, Сортировщик охает, я прижимаю ее к полу — лапу ставлю прямо на горло, а то через верещание тяжело говорить. — Мои деньги. — Ох, ну после продажи, откуда ж у меня деньги, дорогой? Вот сделка же прямо днями, потерпи, поспи. Хочешь, я тебе еды дам? — Еды? Ты дашь мне еды? — Я пытаюсь улыбнуться, но не выходит, мышцы не чувствую. — А потом, когда к тебе придут цыгане за плутархом, тоже им еды предложишь? Продавай прямо сейчас, продавай Вольфгангу, он даст среднюю цену, но сам разберётся с цыганами. — Давлю на него всем, чем есть — голосом, ростом, плечами; наклоняюсь, зажимаю его в угол, Сортировщик нервно смеётся, прикрывает черныши зубов ладонью. — Готов тебе немного уступить в деньгах. — Режешь без ножа. Первая мысль: «Дурак, у меня же нет ножа, как я могу резать?», но я отбрасываю ее, стараюсь не копаться, в голове пробили дыру, как в ржавом ведре, из него вытекают мысли. Быстрее. Мне нужен Вольфганг, потому что точно знаю, где его искать. — Так что скажешь? — Хорошо, хорошо… Приходи завтра. Убираю ногу с плутарха. Она орет сложные слова. Неблагодарность, алчность, сломанная жизнь. Не понимает, глупая, что нельзя сломать то, чего нет. У меня болит в глазу. Дерготня.

***

Ясень не закаменела, даже поморгала мне. Скормил ей мясо, я его у Сортировщика забрал. Украл. Плохо, конечно, но времени ходить за ров нет. Ни на что нет времени. Она сперва рот сжимала — не хочу, мол, больно уж к пальцам прикипела, но потом нормально, вроде как согласилась. Я ж маленькие кусочки ей давал, удобные. Сейчас держу ее за руку и слушаю диктентон. Очень хорошо из него говорят. Коротко так. Сделай то, а следом то. Только никак смекнуть не могу, зачем мне Вольфганга убивать. Он сильный. Колдун. Как я его убью? Правда, мужчина не говорит «убей», говорит «деньги возьми, плутарха забери». Мужик не может объяснить зачем, я спрашиваю, а он все свое талдычит. Ну, если считает, что важно, значит, важно. Он умный. Я говорю Ясени, что скоро вернусь, но она молчит. Спит. Ну ладно. Сказал еще на всякий, что остатки мяса доел. Мне ж лететь далеко. Голодуха нападёт.

***

Деньги я у Сортировщика забрал и спрятал. На моей улице домик есть чудной. Он хоть и сломан, а все равно красными боками выступает из хмари, и у него на самом верху чего-то не хватает, наконечника что ли… Туда никто не ходит, не любит домик недочеловечий, жжется. Но я перетерпел, потому что так мужик сказал из коробочки, а потом к Вольфгангу собрался, до него долго лететь.

***

Вольфганг колдун, но здесь постоянно трётся. Я все боялся, что на Верх уйдёт, но вон, в окне маячит. У него окна со стеклом, красивые, стекло свет ловит, блестит. Нарядно. Я на крыше напротив сижу, жду удобного момента, уж ноги замлели, как долго жду. Вот вроде Вольфганг в комнате и никого больше не видать. Каменюшку маленькую из-под ног подымаю и в окно бросаю. Полетело, зазвенело. Вольфганг сразу к окну подбегает, высовывается, вниз смотрит, орет. Во дурачок-то. Я камень давно приготовил, большой такой, на яичко похож. Размахиваюсь, бросаю, камень прям в лоб Вольфгангу прилетает. Ой, ну колдуны, как времени руками махать нет, так все — пиши пропало. В окно влетаю, на грудь Вольфгангу падаю, за грудки хватаю и для верности башкой об пол прикладываю, чтоб точно не дергался. А за дверью уже голоса, я быстренько смотрю по комнате, она богатая такая, на полу мягкое лежит, приятное, когда наступаешь. Я даже колдуну голову чуть-чуть ногой отодвинул, чтобы он красоту кровью не запачкал. Стол большой с ногами как у меня. Хорошо устроился Вольфганг! Нам б с Ясенью так… Вот дверка маленькая, я дверку открываю: каморка, а в каморке плутарх сидит, глаза таращит. Глаза большие, злющие. Дверь начали ломать. Я плутарха хватаю как есть, связанную, на плечо взваливаю, и в окно бежать. Успеваю. Все вроде, как мужик тот говорил, сделал. Я молодец!

***

В окно еле-еле плутарха втащил, устал очень крыльями махать, аж в голове противно так стало. Тошнотно. Но держусь, куда деваться. Верёвки на ней разорвал, а она давай снова орать, что ж за девка такая, чуть что — орать. Я ей подзатыльник даю, аж язык прикусывает — кровь с губ капает. — Вот коробочка, тебе велено отдать. Она коробочку берет, глазами на меня зыркает, вроде как понять пытается что к чему. — Так это же твой диктофон. Слово какое… да, точно, диктатон, я же так и сказал. — Там мужик спрятан, он с тобой будет говорить. Потом. Иди сюда. Ее Ясень зовут. — Ясень глазами моргает, не понимает, чего происходит. Да, я тоже уже не понимаю, просто говорю, что должен. — Давай, уходи с ней. — Куда? — Плутарх так коробочку в руке сжимает, что я боюсь, как бы та не треснула. Если сломает, нехорошо будет. Стукаю ей по руке — не надо так. — Ну туда, в Верх, ты ж умеешь. — А ты? — А я тут останусь, твои придут, от Вольфганга придут, все ко мне придут, я им задам… этого… — Шороха. — Да. — Я не умею. У меня случайно в тот раз получилось. Я не… — Тогда мужик сказал тебя шугануть. Рукой замахиваюсь, вроде как ударить хочу, но на самом деле не хочу — она ж сломается от моей лапищи. Визжит, аж эхо по комнатам идёт: — Не надо! Я попробую! Ну вот и молодец, вот и хорошо. Плутарх берет Ясень за руку, морщится смешно, вся скукоживается, ручки трясутся, ножки трясутся, а потом хлоп… И нет их. Сажусь на кровать, теперь надо ждать. Ясень наверху — хорошо. Ей тут совсем мало оставалось, а на Верху много останется. Поживёт, посмотрит что да как. Жалко, что туфли не взяла свои, так и стоят у кровати рядком. Ничего. Там купит. Новые. На каблуке. Будет в них ходить, красивая. Мужик много для плутарха болтал, она вроде девка сметливая, сообразит, что дальше-то делать… А я посижу. Подожду. Вроде как если все хорошо получится, если не разорвут меня на кусочки, то можно будет деньги взять и тоже доживать… Плохой я недочеловечий или хороший?.. Такой себе… Я глаза закрываю. Сильно-сильно вспомнить хочу. Не получается. Пустое корыто, а не голова. Болит. Ну. В последний-то раз надо постараться… Попробовать… Хоть на секунду… Память обретает глубину, и я вижу… Коридор с тысячью комнат: двери многих забиты досками крест-накрест, а те, что открыты — пусты. Я иду. Я вижу себя прежнего, я вижу себя до всех смертей, и тот я безошибочно выбирает нужную дверь, отрывает доски, рассаживая подушечки пальцев в кровь, поворачивает дверную ручку. В комнате светло, в окне видна жесткая листва старой яблони. По стенам шкафы с книгами, он берет свою любимую, свою самую дорогую с корешком цвета шафрана. Открывает. На белых полях остаются алые волны. Ищет нужную страницу. И в последний раз читает:

Голубой саксонский лес Снега битого фарфор. Мир бесцветен, мир белес, точно извести раствор. Ты, в коричневом пальто, я, исчадье распродаж. Ты — никто, и я — никто. Вместе мы — почти пейзаж.¹