Мурмурация

      Юнги опустошает шестую чашку кофе, когда раздается звонок телефона.       Он его игнорирует, предпочитая возводить многоквартирный комплекс на пятидесятом уровне в GrimCity. Если с ним закончить, то ему дадут три Черепозвезды, а с тремя Черепозвёздами Юнги сможет построить виртуальную кофейню для своих виртуальных жителей-кофеманов. Он нетерпеливо обновляет светящийся на экране инвентарь, чтобы проверить, достаточно ли набралось кирпичей, когда на стол со стуком опускается кулак Намджуна.       — Мин, ты что, ничего не слышишь?       — Телефон около тебя, — отзывается Юнги, не обращая внимания на взметнувшееся облачко пыли, которую Намджун потревожил. — Сам ответь.       — Я пишу отчёт по утренней облаве наркопритона, — возражает тот. — Очень утомительное занятие, между прочим. А ты последние два дня валял дурака, поэтому поднимай трубку.       — Я внёс свой вклад в работу. Два часа назад вот отдал тебе отчёт по делу об убийстве Чан Шин Дая.       Намджун приподнимает бровь. И жирную салфетку из Макдоналдса, которая покрыта резкими каракулями тогда ещё не позавтракавшего и не выпившего кофе Юнги.       — Это не вклад, Юнги. Это издевательство какое-то.       — Некоторые величайшие шедевры начинались с набросков на салфетках, — лениво тянет Юнги. А тем временем в темноте из готической земли виртуального ландшафта GrimCity медленно растёт его многоквартирный дом. — Геттисбергская речь, например. Магнитно-резонансная томография. Рисунки пьяного Ким Сокджина, где он изображает себя альпакой.       — Ладно. Но дело Чан Шин Дая давным-давно заглохло из-за сроков. Почему ты вообще до сих пор над ним работаешь?       «Потому что оно заглохло», — Юнги думает, но не произносит. Вместо ответа лишь шевелит большим пальцем, покупая бушели яблок для своих виртуальных городских лошадей.       Намджун устало выдыхает и разочарованно всплёскивает руками:       — Ты ужасный коллега.       Телефон продолжает трезвонить. Намджун двигается, чтобы поднять трубку. Юнги начинает укладывать фундамент для кофейни. То ли она, то ли начальная школа, а у Мин Юнги — у великодушного владыки этого мрачного Юнгиполиса — есть свои чёткие приоритеты. Он как раз пытается решить, одноэтажную строить кофейню или двухэтажную, когда Намджун снова бьёт кулаком по столу.       — Что?       — Это звонит Чимин из Экстраординарного, — поясняет он. — Хочет с тобой поговорить.       — Что за Чимин? — спрашивает Юнги, хотя толика интереса при упоминании его старого отдела внутри пробуждается. — В Экстраординарном теперь и девчонки есть?       Намджун закатывает глаза:       — Это парень. Новенький их. Держи.       Юнги наклоняется вперёд к столу, пытается схватить телефонную трубку, при этом не вставая со своего кресла. Намджун со вздохом её протягивает, а потом гримасничает: морщится, смотрит широко открытыми глазами, что явно служит немой просьбой не травмировать парнишку. Юнги же только закатывает глаза. Ему, может, и плевать, что катышки пыли на его папках на столе уже организовывают собственный город, но он знает: со звонками из Экстраординарного — пусть даже звонит всего-то их новенький — шутки плохи.       — Мин Юнги, — говорит он в трубку. — Бюро нераскрытых дел. Чего надо?       — Эээ. З-здравствуйте, — отвечает высокий голос. Юнги косится на Намджуна, молча спрашивая, мол, а ты уверен, что это не девчонка? Намджун явно истолковывает взгляд неправильно: то ли «у меня запор», то ли «пошёл ты», потому что строит в ответ похожую рожу и снова принимается печатать на своём старом казённом полицейском ноуте. — Эм, Юнги-сонбэним?       — Да, Чимин. Что такое?       На фоне слышится смех. Чимин кашляет. А потом его голос звучит ниже, когда он продолжает:       — Д-да. Это Пак Чимин. Извините за беспокойство…       Снова смех. Юнги с отвращением смотрит на телефонную трубку, лениво ковыряя ногти:       — Слушай, Чимин, — начинает. С другого конца провода от мальчишки возвращается звук резкого вдоха. — Если тебя в отделе заставляют такое творить, то просто посмотри на них и скажи «две тысячи пятнадцатый, пицца-убийца». Хватит разыгрывать старших по телефону, потому что тебе там угрожают. Лучше угости ребят куриными крылышками.       Тишина. Потом снова смех. Юнги уже собирается опустить трубку на рычаг, когда слышит полный паники голос Чимина:       — Подождите!       Вздыхает.       — Эй, я знаю новичка, который пробился до руководителя, и всё благодаря халявным куриным крылышкам. Нет ничего невозможного. Хорошего тебе дня, Пак Чимин.       — Нет, сонбэ, пожалуйста… Это по поводу операции Скворец.       Юнги замирает. Кажется, будто язык вдруг прилип к нёбу. Следующие слова наверняка звучат невнятной мешаниной звуков:       — Хорошего дня, Чимин.       Намджун удивлённо дёргается, когда Юнги с силой бьёт трубкой по рычагу. Около секунды тот просто стоит и не двигается, пока сердце в груди бешено колотится, смотрит на чёрный, ползущий по столу змеёй телефонный провод. Внутри дикое желание выдернуть его из розетки. Но гнев не поможет, и Юнги это прекрасно понимает, поэтому на минуту прикрывает глаза и медленно выдыхает через нос.       Когда он опять поднимает взгляд, то видит у Намджуна сведённые на переносице брови.       — Что случилось? Чего хотел Чимин?       — Ничего, — отвечает Юнги, пытаясь изобразить безразличие. Безуспешно. Он снова берёт в руки свой телефон и отрешённо смотрит на скопления пикселей на экране. — Просто розыгрыш. Малец новенький, над ним эти ублюдки из Экстраординарного по-любому издеваются.       Намджун хмурится ещё сильнее:       — Розыгрыши, — выплёвывает. — Будто ни у кого тут работы нет.       Юнги обводит взглядом запылившиеся файлы на своём столе.       — Ага. Они думают, мне нечем заняться. Ну в принципе, недалеки от правды.       — Ты ведёшь нераскрытые дела, — успокаивает Намджун. — Ваши темпы работы отличаются, но это не значит, что твой труд не важен. И ты это знаешь.       — Знаю, что я — опальный коп, которого перевели в дерьмовый отдел, где я больше никому не помешаю, — отзывается Юнги, лениво приподняв одно плечо. — Меня всё устраивает. Пусть сколько угодно разыгрывают.       Тишина. А потом:       — У тебя руки трясутся.       — Нет.       — Хён, что не так? Что сказал Чимин?       В голосе Намджуна сквозит беспокойство. И Юнги знает, что оно настоящее: Ким Намджун — милейший, добросердечнейший дурак-полицейский, с которым ему довелось познакомиться в Сеуле. Иногда Юнги жалеет, что они друзья. Намджун легко поддаётся влиянию плохого, он не может спать из-за жертв и берёт на себя ответственность за все разбитые сердца. А ещё он жутко умный и невероятно проницательный. Юнги даже не удивляется, когда написанная на лице Намджуна растерянность сама собой трансформируется в некое понимание.       — Он сказал что-то про операцию Скворец, да?       Внутри всё переворачивается. Юнги смотрит на настенные часы, которые показывают половину шестого. По полицейским стандартам уходить слишком рано, но Юнги всё равно сидит в отделе, где максимум, что может произойти — это Намджун напрочь зальёт своим кофе файл по какому-нибудь делу. Юнги блокирует телефон и встаёт:       — Я на сегодня всё.       — Хён…       — Переживай за собственные дела, Намджун-а. Отчёт случайно не до шести нужно сдать?       Намджун изгибает губы:       — И что, отпустить тебя домой снова напиваться и страдать?       — Ты мне не нянька, — отзывается Юнги чуть резче, чем намеревался. — К тому же, я не страдаю.       — Я знаю тебя восемь лет, хён. Меня, чёрт побери, вместе с тобой понизили после Скворца. Я поговорю с Экстраординарными. Ублюдки. Думают, сидят там выше всех, — плечи Намджуна заметно напрягаются, а сам он не глядя тыкает пальцем в телефон. Смотрит он прямо на Юнги, когда снова заговаривает, и плещущееся в его взгляде страдание нервирует. — Хён, им не следовало… они знают, что не должны…       — Это просто тупая шутка, Намджун-а.       — Это не шутка. Скворец… Некоторые темы лучше не поднимать. Нельзя так шутить. Особенно с тобой.       — Чимин ничего не знал.       — Но старшие знали!       Юнги подхватывает свою сумку:       — Мне пора.       Не обращая внимания на взволнованного Намджуна, он выходит под моросящий дождик. Небо затянуто облаками, их края слабо подсвечивает золотом закат. Свет исходит отовсюду: вывески, конденсационные следы от самолётов, затуманенное загрязнением небо. Мимо идут люди, оставляя за собой ошмётки бытовой атмосферы повседневности. Юнги шагает по улице, где стоят палатки с едой; шипение поджаривающегося мяса и тяжёлый аромат сталкиваются с холодными брызгами дождя. Те слова — операция Скворец, — произнесённые высоким голосом Чимина, терзают закрома разума. Он пытается выгнать их прочь из своей головы, пока ковыляет к палатке с едой, чтобы взять там какой-нибудь рыбный пирог и попить.       Там работает женщина из числа Экстраординарных: её пальцы загораются, и она умело подрумянивает ими нарезанную кубиками говядину, поджаривает мясо, которое потом нанизывает на шпажки как якитори. Юнги наблюдает за вырывающимися из рук искорками, за бликами света, что скачут по учётному браслету на запястье, выискивает взглядом край тонкого дисплея, который виден на лодыжке. Если он сейчас её сфотографирует и отправит снимок Сокджину из отдела Экстраординарных дел, тот буквально через минуту сможет рассказать, кто она такая, поведать её историю жизни, в том числе сколько раз она сегодня сходила в туалет, и назвать каждую транзакцию, которую она когда-либо проводила по своему банковскому счёту.       Она не опасна. Юнги знает, что эта женщина не представляет опасности, когда берёт из её рук еду и платит смятыми купюрами. Он знает, что к ней можно повернуться спиной. Что можно отойти от неё, не целясь пистолетом. На её тёплую улыбку он слабо отвечает своей.       — Трудный денёк на работе? — сочувственно спрашивает женщина.       — Типа того.       — Ты ведь из полиции? Нет никаких продвижений по делу того экстраординарного, которого зовут Призраком?       — Я из другого отдела.       — Но жутко же, правда? Он стольких людей перебил… Я рада, что живу по эту сторону Сеула. Если бы я жила в Экстраординарном секторе…       — Он не трогает таких как ты, — прерывает её Юнги. — Все его жертвы — преступники. Поэтому если только ты не скрываешь что-нибудь, о чём я не знаю…       Женщина смеётся:       — Что ж, тогда я в безопасности. И всё равно. Двенадцать убийств. По радио только об этом и говорят.       Юнги прекрасно знает, что по радио говорят про Призрака.       Преступников — экстраординарных — обнаруживают в реке. Без глаз, а их внутренние органы растворены в кашу. Причём это не жалкие домушники и наркодиллеры. Призрак убирает больших шишек: главарей банд, пыточников — в общем, самых отвратительных персонажей со стены Бесславных Ублюдков в бюро Экстраординарных преступлений.       Кто бы за этим ни стоял, он убивает экстраординарных преступников. Сбрасывает их в реку. Забирает себе глаза в качестве трофеев. Не оставляет ни единого следа: ни ДНК, ни зацепок, и даже ни одного свидетеля не получается отыскать.       На самом деле, тот ещё подвиг, учитывая, что убивает он экстраординарных — мужчин с суперсилой, способностью к регенерации или стихийными умениями, женщин с телепатией, суперслухом или суперскоростью. Казалось бы, многие из них должны были дать хороший отпор, после чего остались бы улики, которые легко упустить.       Но на жертвах даже нет ни одного синяка. Только каша из внутренностей и пустые глазницы.       Призрак — весьма подходящее ему имя.       — Я думала, вся полиция за этим парнем гоняется.       — Не все отделы. Мой, например, разбирается с давними висяками. Одна пыль и зацепки, которые ни к чему не приводят.       — Не слишком весело там, значит?       Юнги пожимает плечами. Веселья у него накопилось до конца жизни, а понижение и перевод в бюро нераскрытых дел даже порадовали, понимают это такие молокососы как Пак Чимин или нет.       Он благодарит женщину, когда та отдаёт ему еду, после чего устраивается за столиком в углу под тентом. «Просто очередной день», — думает. Очередной тупой бестолковый день, потраченный на бесполезные и давно всеми забытые преступления, развязка которых даже на горизонте не маячит. Юнги уже даже не пытается трудиться в своём отделе, и кажется, бо́льшая часть Сеульского полицейского участка это понимает. Это видно по недовольному лицу шефа отдела на еженедельных совещаниях. По тому, как Намджун нервно скачет вокруг него, каждые пару дней заставляет листать папки с новым делом, приносит любые возможные зацепки. Теперь суть игры заключается в том, кто первый сдастся: Юнги или начальство.       Ему плевать.       Это просто очередной день.       Только вот голос Пак Чимина не желает уходить из головы. Его тон, как он чётко и серьёзно сказал про операцию Скворец. Это не даёт покоя, давит на разум. Что-то тут есть.       Юнги выливает чай со льдом в мусорку, когда встаёт и собирается уходить. Сегодня понадобится что-нибудь покрепче.

***

      На следующий день Юнги, распластавшись, лежит на столе, смотрит на Ютубе видео, как два зарегистрированных экстраординарных заставляют разные вещи левитировать. Двигают пальцами и развязывают шнурки, не прикасаясь к ним. Вот в воздух медленно поднимается багет, чтобы потом заехать пекарю по лицу. Это тупо — чёрт, да им выкатят предупреждение и штраф, если поймают, — но всё равно тянет блевать.       Он смотрит на пыльный протекающий потолок подвала, который служит им офисом. Там целый атлас из сырых пятен, которые периодически прерываются блестящим серебром паутины, и все балки прогнившие. Когда они впервые сюда спустились, Намджун притащил пылесос, чтобы убрать пыль, но та одержала победу. Она щекочет Юнги нос, в помещении стоит затхлый запах. Жесткие отсыревшие книги тоже не особо оживляют обстановку.       Раньше всё было лучше. И сам Юнги был лучше. Теперь же у него на галстуке пятно, рубашка вся помятая, и его такая ерунда даже не заботит.       Намджун разочарованно стонет, пробегая взглядом по какому-то тексту, что светится у него на экране компьютера. Юнги некоторое время наблюдает за ним и размышляет. Намджун, наверное, мог бы быть счастливее на какой-нибудь работе полегче. Если бы стал профессором, например. Или музыкантом. Профессия копа не изматывала его так, как других. Если уж на то пошло, сейчас он выглядел воодушевлённым: так и ждёт, когда же на него свалится что-нибудь новое и ужасное.       — Ну что? — срывается Юнги, когда разочарованные вздохи Намджуна становится уже невыносимо слушать. — Ты работаешь или порнуху смотришь? А то по этим звукам никак определить не могу.       — Я составляю характеристики по жертвам Призрака.       Юнги выпрямляется:       — Ты же не из Экстраординарного.       — Зато у меня это хорошо получается.       — И всё равно, чего стонать-то? Все жертвы были преступниками, экстраординарными со связями и кучей бабла. Наверняка тут работает какой-нибудь линчеватель с силой контроля разума.       — Да, но почему он выбирает этих людей? Бессистемно? Или вершит месть?       — Не знаю. Да и не пофиг ли.       Намджун сурово на него зыркает:       — Корее не пофиг. Ты вообще видел газеты, хён?       Намджун сжимает в руке свою мягкую игрушку Райан, которую держит на столе, как мячик-антистресс. Юнги же вздыхает и мысленно готовится терпеть пищание игрушки и бормотание Намджуна всю вторую половину дня.       Он смотрит видео, где женщина меняет свой загорелый цвет кожи на зелёные чешуйки, как у русалки. Дальше молодой человек пробегает почти полтора километра рядом с поездом, смеясь и показывая неприличные жесты. Потом на торговой улице элементалист замораживает бегущую прямо из крана воду, чтобы настрогать лёд для патбинсу.       Сколько бы Юнги ни смотрел, его разум всё равно отказывается принимать в качестве нормы такое аномальное.       Неправильное.       Экстраординарное.       Формы мира в руках этих людей становятся размытыми. Они — сильнее, чем кто-либо другой — разгоняют двигатель, который крутит колёса судьбы. Юнги — фаталист; он твёрдо уверен, что такие люди однажды положат конец миру, плохое подавит хорошее, и в итоге не останется ничего. У Намджуна надежд побольше: он считает, что хорошее одержит победу, поэтому Юнги приходится напоминать ему, что они живут не в Хогвартсе.       Он знал ещё одного человека с такой же точкой зрения, как у Намджуна. И ему совершенно не нравится вспоминать о том, что с этим человеком случилось.       Из мыслей Юнги выдёргивает неожиданный запах чурроса. А потом что-то очень большое и очень тёплое падает на него сверху.       — Юнги-хён! Я скучал. Ты совсем перестал ко мне заходить.       Юнги пытается отодрать от себя Чон Хосока, дальней частью сознания гадая, не легче ли бороться против осьминога, медузы или какого-нибудь другого прилипчивого морского существа. Возможно, Хосок — незарегистрированный экстраординарный с какой-нибудь ерундой как у Человека-паука, которая позволяет ему намертво приклеиваться к людям.       — Я в отделе судмедэкспертизы был только вчера, Хосок-а.       — Ага, спрашивал по поводу дела, которое уже покоится в вечных льдах, — отзывается тот, закатив глаза, а уголки его губ опускаются, из-за чего рот получается перевёрнутым вниз треугольником. — Но не со мной повидаться хотел.       — В смысле? — ворчит Юнги. — Задавать тебе такие вопросы — моя работа. А давать мне на них прямые ответы — твоя.       — Да, но я хотел поговорить с тобой о чём-нибудь другом. Про рэп-баттлы, про Стол шефа, про моё печенье с предсказанием из тележки Юн Шинха, где было написано «отсоси».       — Я тебя ненавижу.       — Я принёс тебе классный кофе.       — Я тебя люблю.       Юнги ёрзает. У Хосока, видимо, желания двигаться нет совершенно — прилепился к нему, счастливый такой, но при этом протягивает чуррос, чтобы Юнги мог откусить. Так что в принципе, всё нормально.       — Я думал, ты на диете, Хосок-а. Что-то произошло с командой уличных танцев?       — Вчера одно дело было: мужчина с копьём в мозгах, — рассказывает Хосок Юнги на ухо, немедленно опустив своё яркое солнечное амплуа. — Мне пришлось вычищать его серое вещество вокруг долбаного копья времён викингов, чтобы работающий со мной телепат смог сказать, как оно там оказалось. Этот случай взлетел на самый верх моей личной шкалы отвратительности. Так что сахар я заслужил, понятно тебе, хён?       Юнги вздыхает. Грустный Хосок намного хуже грустного щенка, этому существует даже настоящее видео-доказательство, где у него вытянутое лицо, надутые губки и печально сведённые брови. Юнги прекрасно знает эту жалобную моську: Хосок его ею целых полтора года мучил, и заулыбался, только когда Юнги отпустила одержимость делом Скворец.       — Ты хочешь об этом поговорить? — спрашивает он Хосока. — А шоколадный соус к чурросу есть?       — Был ли у меня когда-нибудь секс с тентаклями? — усмехается Хосок, но потом хмурится: — Нет, погоди, я не хочу, чтобы ты на это отвечал… О, привет, Намджун. Ты совсем перестал ко мне заглядывать.       Намджун хмурится:       — Мы живём вместе, Хоби, какого чёрта? Ты меня сегодня в два часа ночи разбудил, чтобы показать какую-то чушь про красные нейроны.       — Отговорочки, — беззаботно пожимает тот плечами. — Я вообще зашёл, чтобы рассказать вам новости по делу Призрака.       — Твои слова — просто музыка для моих ушей, — тянет Намджун, зачёрпывая чурросом чересчур много шоколада. — Что ж, послушаем.       — Ага. Так вот, вы же помните аномалии, которые мы наблюдали у экстраординарных пару лет назад? Где-то в конце две тысячи пятнадцатого?       — Та ерунда с множественными способностями?       Хосок энергично кивает:       — Да. Как тот чувак, которого мы считали водником, вдруг стал управлять и водой, и огнём. Или парень с телепортацией в дополнение к невидимости. Помните?       — А, он ещё обворовывал магазины в Каннамгу? — стонет Юнги. — Блять, хреновое дело было, у меня до сих пор пятно на…       — Фальшивомонетчик, — перебивает Хосок, радостно наклонившись вперёд, — с телекинезом и дубликацией. И Хамелеон со способностью к трансформации и с ядовитыми зубами. Помните, перед тем, как это началось, о людях с двумя способностями почти никто не слышал?       Намджун откидывается в своём кресле и складывает руки на груди:       — Расследование никуда не привело. Наши учёные провели на одном из них кучу тестов, но ничего не обнаружили.       — Ага. Ну вот. Именно их Призрак и убирает. Такова характеристика его жертв: экстраординарные с несколькими способностями.       — А есть список таких экстраординарных с двойными способностями?       Юнги вздыхает:       — Не так-то всё просто. Многие из них не зарегистрированы. Даже их перепись не ведётся.       Намджун задумчиво крутит в пальцах ручку.       — Хосок, ты сказал, что двойные способности начали появляться всего пару лет назад. А что тогда происходило?       — Два года назад? — Хосок притворяется, будто задумался. — Ну, Джин-хён был блондином, и капитан Ли над ним издевался, типа у него только смазливое личико и есть. Юнги-хён жаловался на головные боли и на мышь, которая живёт у него в ящике стола. А Намджун случайно поджёг свою мусорку и пребывал тогда в фазе смутного философствования.       Юнги фыркает:       — Намджун вечно что-то поджигает и всегда пребывает в фазе смутного философствования.       — И… эм, — Хосок, слегка надув губы, переводит взгляд с него на Намджуна. Юнги знает, что прозвучит дальше, он знает это ещё с того момента, когда Хосок сказал про срок в пару лет, и до сих пор не готов услышать. — И операция Скворец.       Лицо Намджуна тут же мрачнеет.       — Оу.       Когда Хосок снова начинает говорить, его голос звучит приглушённо:       — Разве тебе вчера не звонили из отдела Экстраординарных преступлений? Они заметили связь между убийствами Призрака и операцией Скворец.       — Они отправили звонить новенького, — отвечает Намджун, бросив на Юнги быстрый взгляд, словно думает, что тот не способен сам объяснить. — Мы приняли звонок за розыгрыш.       Юнги кашляет, прочищая горло. Он сидит ровно, крепко сжимает кулаки и очень хочет спрятать лицо. Но он должен узнать. Из-за этого дела он не мог спать почти целый год: страдал от таких ужасных кошмаров, что в итоге поддался щенячьим глазкам Хосока и плюхнул свой зад на диван психотерапевта. Ему надо знать.       Внезапно становится очень холодно; мурашки бегут по коже, а взгляд постоянно возвращается к ящику стола, где лежит толстая голубая папка с пятнами от кофе. Над ней Юнги корпел добрые полтора года, пока не сдался и не закинул в ящик.       — Что за связь? — спрашивает он, игнорируя направленный на него внимательный взгляд Хосока. — Между убийствами и Скворцом. Какая связь?       — Все жертвы были там, — отвечает тот. Глаза у него широко распахнуты, а руки совершенно неподвижны. — Все жертвы Призрака в тот день находились в отеле Туз, где проходила операция.       — Они есть в списке посетителей за ту дату?       Хосок кивает:       — Да, в отеле вели список постояльцев.       — Тогда всё легко, — говорит Намджун. — Нам не нужен список всех экстраординарных с множественными способностями, нужны только те, кто в тот день находился в отеле Туз.       — Да, но…       Хосок замолкает. Его взгляд перемещается куда-то в сторону двери, поэтому Юнги тоже смотрит, и с трудом различает там покачивающийся поднос с чашкой кофе, прежде чем всё это обрушивается на пол вместе с копной медово-каштановых волос, которые принадлежат человеку со слишком впечатляющими руками и прессом для такого лица.       А лицо очень своеобразное: сонные тёмные глаза, пухлые губы, мягкие волосы, которые аккуратно лежат на лбу и касаются бровей чуть более тёмного оттенка. На лице присутствуют небольшие оттенённые круглые щёки, но в целом оно создано из чётких углов с помощью упорного труда — как и всё тело, в принципе. Всё-таки Чимин невероятно красив. И почему-то кажется знакомым. Юнги не может понять, откуда, ведь других Пак Чиминов он не знает, а это должен быть именно он, судя по голубому жилету отдела Экстраординарных преступлений, который свободно висит на его плечах. На них троих парень смотрит испуганными глазами.       Точно Пак Чимин.       Хосок издаёт громкий театральный вздох:       — Пак Чимин, ты нас подслушивал?       Честнейшие глаза Чимина удивлённо распахиваются. Чистой воды актёрская игра. Паренёк всё подстроил, да так, чтобы даже кофе не вылился на поднос. Классический трюк новенького: изображай дурачка, чтобы к тебе меньше лезли. Юнги смотрит на него с толикой интереса.       — Нет, Хосок-ши, — отвечает Чимин милым напуганным голосом. — Я бы не посмел.       — Тогда почему ты уронил поднос, когда я на тебя посмотрел?       — Споткнулся.       — Обо что ты споткнулся?       Чимин оглядывается в поисках правдоподобного ответа:       — Об этот телефонный провод, Хосок-ши.       У того слегка дёргаются уголки губ.       — Ну что ты как не полицейский? Неужели в погоне за преступником тебе помешают телефонные провода? Разве такое приемлемо?       — Нет, Хосок-ши.       — Тц. Я говорил тебе называть меня хёном. Конечно, я сказал это, когда руками по локоть залез в труп, но у тебя что, такая ужасная память?       — Нет, Хосок… хён.       — Ты собираешься поднимать поднос и орать на телефонный провод, какой он мудила, раз из-за него ты споткнулся?       Чимин поднимает поднос с пола и нерешительно смотрит на провод.       Хосок усмехается. В его глазах блестят озорные искорки.       — Давай.       Чимин легонько пинает провод. Юнги притворяется, что не слышал тихого шёпота «ты мудила». Хосока потряхивает от сдерживаемого хохота.       — Я прикалываюсь над тобой, Чимин-а, — признаётся он, расплывшись в широкой улыбке. — Что ты вообще забыл в этой пыльной части офиса? В Экстраординарном же вроде есть кондиционер и эргономичные кресла.       Чимин заливается краской.       — Меня… Эм, меня отправили сюда. Поговорить с Мин Юнги.       Он озирается вокруг, пока взгляд не падает на Намджуна, у которого на лице до сих пор видны отголоски удивления наряду с пронзительными глазами и поджатыми губами. Чимин тут же вежливо кланяется:       — Сонбэним, извините, что вчера по телефону говорил недостаточно серьёзно.       Юнги коротко кашляет. Чимин поднимает голову, осознаёт свою ошибку, растерянно моргает несколько раз, после чего опять складывается в поклоне, только теперь уже в сторону Юнги.       — Хватит, — бурчит тот смущённо. — Новичок ты или нет, но с таким поведением похож на идиота.       — Неужели ты идиот, Чимин-ши? — тянет Хосок, а потом хихикает, когда Юнги его пихает.       Чимин ненадолго задумывается.       — Нет, — отвечает после паузы, смочив губы кончиком языка. — Я так не считаю, Хосок-хён.       — Хорошо. Я так тоже не считаю. Вот давай садись сюда и рассказывай, о чём ты пришёл поговорить с Юнги-хёном.       Хосок хлопает по креслу рядом с собой. Чимин чопорно кивает, осторожно подкрадывается ближе и садится. Потом чинно кладёт руки на колени и оглядывается с плохо прикрытым отвращением. Юнги при виде такой реакции немного ощетинивается. Да, подвал — место не из лучших, но не все сидят в прекрасно обустроенном офисе, как Экстраординарные. Не у каждого отдела такое хорошее финансирование. Кто вообще этот малец такой, чтобы осуждать?       — У вас кактус умирает.       Юнги отодвигает кактус за компьютерный монитор.       Чимин моргает:       — Он… всё ещё умирает. Вы ему не поможете, если просто спрячете. Его надо поставить на солнце.       — Это подвал. Здесь нет солнца.       — Кактус можно растить где-нибудь ещё.       — Я не могу весь свой жизненный уклад менять, чтобы помочь какому-то долбаному кактусу, господи, — рявкает Юнги, при этом гадая, почему вообще оправдывается. И снова рявкает: — Ты вообще кто, коп или доктор, специализирующийся на здоровье кактусов?       Слегка пристыженный Чимин открывает и закрывает рот. А потом делает глубокий вдох и выпаливает отрепетированную речь:       — Все жертвы убийств Призрака находились в отеле Туз в день, когда проводилась операция Скворец. Операция Скворец была несанкционирована и самовольно спланирована маленькой группой полицейских из состава Экстраординарного подразделения под руководством… эм, вашим, — он выглядывает из-под своих огромных ресниц, смотрит на Юнги, наверняка ожидая, что тот сейчас взмахнёт рукой, станет отрицать это заявление, и его явно сбивает с толку то, как Юнги просто кивает. А Юнги гадает, что Чимин слышал обо всей этой заварушке, и считает ли, что он просто так ослушался приказа и заслужил позора. — Эм. Так вот… Так как операция была несанкционированной, по официальному протоколу её нельзя расследовать. Значит, мы не можем выдавать ордер на обыск или кого-то арестовывать, ведь, согласно документам, её не происходило, и нас в том отеле не было. Поэтому принято решение переоткрыть расследование деталей этой операции.       — А конкретнее?       — В основном поимку и смерть полицейского информатора на месте происшествия.       От стола Намджуна раздаётся громкий писк. Напуганный Юнги переводит на него взгляд: тот с побелевшим лицом крепко сжимает в руке свою игрушку.       — Переоткрыть… что?       Чимин сглатывает и поправляется:       — Убийство. Убийство полицейского информатора, которое произошло в тот день в отеле. Это же повисшее дело, верно? Его так и не раскрыли. Мой отдел надавил на шефа Джинсу, чтобы его переоткрыли. Вот приказ. И это… ваше подразделение, сонбэним. Мы надеемся, что общими усилиями вместе с бюро нераскрытых дел мы сумеем найти зацепки по убийствам Призрака. Я буду вам помогать.       Юнги смотрит на конверт в вытянутой руке Чимина. Пальцы просто заледенели. Сердце в груди громко колотится.       Они хотят переоткрыть дело. Его дело. То самое.       Теперь — после того, как Юнги потерял всю надежду, после того, как прекратил донимать с этим вопросом высших должностных лиц, после того, как сложил папку в ящик стола. Теперь, когда его из-за решительного настроя раскрыть дело исключили из состава собственной команды и перевели в промозглый пыльный офис в подвале с одним-единственным человеком, который был рядом от начала до конца. И всё потому что он ослушался приказа и попытался спасти информатора — лучшего, чёрт подери, информатора, который у них когда-либо был.       Теперь же, спустя много месяцев… И не потому что кому-то есть дело до убийства, до этого человека, до парня, который умер за них, пытаясь вытащить больше никому не доступную информацию.       Просто потому что это дело откроет двери более перспективной команде, потому что способно помочь поймать известного преступника, за которым следят все СМИ, что приведёт к славе, медалям и поздравлениям вместо разоблачения позорного факта, как полиция позволила одному из своих информаторов умереть.       Юнги стискивает зубы, не доверяя голосу. Намджун рядом кашляет:       — Это же абсурд, — произносит он напряжённо. — Просто бред. Нам велели забыть про всё, это ведь просто информатор, на которого всем плевать. А теперь они хотят переоткрыть дело?       Чимин нервно ёрзает на сиденье:       — Я понимаю, это может быть сложно…       — Сложно? — Намджун вскакивает на ноги. — Это несправедливо! Юнги-хён последний год только и бегал с этим делом, и по всем фронтам нам мешали. Ни поддержки, ни ордера, даже криминалисты не помогали! Хосока чуть не уволили, когда он передал нам отчёт из офиса судмедэкспертизы. Джин-хёну пришлось подчистую стирать всё со своего компьютера, чтобы его не поймали на сливе данных технической экспертизы. Начальство решительно гнало это дело в папку к нераскрытым, а теперь хотят его снова раскопать? И ради чего? Ради похвалы от СМИ за то, что мы хоть как-то действуем, пытаясь остановить преступника-линчевателя, который с этим вообще не связан?       Чимин смотрит на него огромными глазами. Его маска наивного новичка сползает, обнажая что-то другое, что-то более резкое. Оно мелькает лишь на мгновение, когда он теряет один образ и примеряет другой, но сердце у Юнги пропускает удар. Что-то в этом парне такое знакомое… Он напоминает о ком-то… о чём-то. Чимин поджимает губы и аккуратно трёт глаза, делает два вздоха, прежде чем снова заговорить:       — Мы пытаемся остановить Призрака. Он уже убил двенадцать человек. Или для вас это ерунда, сонбэним? Двенадцать человек. Мне всё равно, что они преступники, экстраординарные. Призрак опасен. Мы обязаны сделать всё, чтобы его поймать.       Намджун ещё секунды три протестует, после чего сдувается. Юнги видит, как ему хочется бороться с несправедливостью, как охота восстать против начальства, которое играет в политику невинными жизнями. У него и самого в собственной голове сотни разных реплик, которые можно обрушить на Чимина. «Не надо тут ханжества, сосунок, мы повидали в жизни намного больше твоего» или «если хочешь служить справедливости, то иди-ка в другое место». Однако, несмотря на всё буйство, Чимин ведь прав. Юнги не настолько заносчив, чтобы этого не признать. Дело по убийствам Призрака — важная задача. Его необходимо остановить, и неважно, станет итог сенсацией или нет.       Намджун тяжело падает в своё кресло:       — Это не просто несправедливо, — замечает он тихо и мрачно. — Это несправедливо по отношению к хёну, ко мне, к Джин-хёну, Хосоку и остальным, кто вкладывал в дело максимум сил. И несправедливее всего по отношению к Тэ…       Он резко замолкает и косится на Юнги — слишком быстро, поэтому замечает, как тот дёргается. И Чимин тоже видит. Его рот округляется в небольшую «о», любопытные глаза прищуриваются:       — Кто такой Тэ?       Хосок с Намджуном переглядываются. Но Юнги от всего этого устал: устал слушать, как они осторожничают в его присутствии, будто он сделан из хрупкого стекла; устал слышать слово «информатор», словно скрывающийся за этим прозвищем человек не имеет никакого значения. Он так устал, а теперь это долбаное дело открывают, и сердце просто разрывается. Юнги соскальзывает со стола и шагает к своему ящику, ручку которого резко дёргает. Все наблюдают. Он достаёт папку неконтролируемо дрожащими пальцами.       Даже прикосновение к нему — всё равно, что добровольно сунуть руку в шипастую клетку.       Юнги бросает папку на стол — та прилетает в облачко пыли. Чимин переводит с неё на его лицо вопросительный взгляд.       — Тэхён, — твёрдо начинает Юнги, положив ладонь на папку. — Ким Тэхён. Имя информатора. Ты это знал?       Чимин мотает головой. Его резкое выражение лица снова сменилось простодушно распахнутыми глазами, и теперь он смотрит на папку таким невинным взглядом, что у Юнги сердце не выдерживает. Он мысленно топчет внутри себя это чувство. Нет там места сочувствию, если дело переоткроют. Ему следовало бы ненавидеть Чимина. Чимин — олицетворение его старой команды; того, что Юнги выбросил из своей жизни; всего, во что он верил, пока не наткнулся на предательство.       Ему следовало бы злиться на Чимина.       — Ты не знаешь, блять, его имя, и хочешь работать над этим делом, — холодно произносит он. — У него была жизнь за пределами этой папки. Хотя бы зови его по имени.       Чимин открывает рот, словно собирается что-то сказать, но в итоге только кивает:       — Я понимаю.       — Вся информация о нём собрана здесь, — Юнги толкает папку к Чимину. — Прочитай всё, новичок. У нас давно закончились зацепки по этому делу. Можешь стучаться головой об стенку сколько угодно.       Чимин аккуратно берёт папку в руки.       — Мы должны работать над этим делом, — говорит он осторожно. — Вместе. Этот пункт тоже есть в приказе.       Юнги встаёт и ярко улыбается:       — И мы будем. Найди здесь мне зацепку, которую я проглядел. Какую-нибудь незамеченную мелочь. Любую дорогу, которую твой влиятельный отдел может открыть. И тогда приходи. Понял?       Чимин нервно сглатывает:       — Но я…       — У меня нет времени на тебя и твой департамент, — Юнги машет в сторону горы файлов, которые пылятся у него на столе. — Меня перевели сюда, помнишь? Мне надо всё это раскрыть, и ещё в Косынку порубиться. Так что возвращайся, когда что-нибудь найдёшь, Пак Чимин.       Пальцы Чимина сжимаются. Тот сдерживается, старается не перечить, не сорваться на заявление, что так нечестно, что он просто выполняет свою работу, и Юнги надо бы прекратить вести себя как последний мудак и помочь, как его и попросили. Но старшинство в глазах Чимина в итоге превосходит несправедливость ситуации. Он останавливается на компромиссе и встаёт — похож в этот момент на маленькую куколку, очень симпатичную и безэмоциональную. Бесит.       Юнги никогда не нравилось, что от младших ожидается подчинение старшим; он никогда не понимал, почему мудак, у которого есть год опыта работы, не может поднять задницу и сам сварить себе кофе. Ему хочется, чтобы Чимин на него наорал. Может, это дало бы Юнги вескую причину его ненавидеть. Ненависть поддерживает человека столь же хорошо, как и любовь, а пока вся ситуация походит на кошмар, от которого не получается очнуться.       Чимин аккуратно начинает:       — Не думаю, что я…       — Завались. Даже не думай отрывать зад от своего мягкого кресла в Экстраординарном и донимать меня, пока что-нибудь не отыщешь, — рявкает Юнги, отчего парень слегка подпрыгивает. — Понял? Теперь вали.       Чимин не валит. Просто кланяется:       — Скоро вернусь.       — Я в этом сильно сомневаюсь.       Новичок поднимает глаза, в которых скачут искорки:       — Я не знаю, как вежливо сказать «смотрите и учитесь, сонбэним».       Вот так-то лучше. Юнги фыркает:       — Хорошо. Жду не дождусь.       Чимин в ответ только выгибает бровь. А потом закатывает глаза, тщетно пытаясь провернуть это незаметно, хватает папку и убегает прочь, прежде чем кто-нибудь снова на него здесь напустится. Хосок вздыхает, запихнув в рот кусок чурроса. Намджун выдыхает и легонько пинает стол.       — Он просто делает то, что ему велено, — замечает первый с набитым ртом. — Зачем ты с ним так жёстко?       — Это не жёстко. Я просто поступил практично. Мне без толку снова копаться в этом Ящике Пандоры без новых зацепок. А если Чимин что-нибудь найдёт — прекрасно.       — Серьёзно? — удивляется Намджун срывающимся голосом. — Прекрасно? Думаешь, ты снова можешь влезть в это дело, хён? После всего, что произошло? После всего дерьма, которое на нас вылилось в департаменте за проведение операции Скворец, а потом во время работы над этим делом? Ты тогда чуть не выгорел эмоционально, хён, на грани был, и сейчас планируешь снова взяться?       — Я всё ещё получаю зарплату в Сеульской полиции, а значит, не выбираю, какие дела мне назначают, — Юнги садится в кресло и снова берёт в руки телефон. — Просто будет очередное расследование.       — Неправда, и ты это прекрасно знаешь.       Юнги смотрит на заставку на экране. Она безобидная: глупое фото, где они с Намджуном по-детски дуются на ужине, куда совсем не хотели приходить. Ещё на экране трещина, динамик не работает, и вообще Хосок уже кучу раз говорил ему поменять телефон, но Юнги не может этого сделать. Из-за фото. Из-за того, что фото означает.       Эту фотографию сделал Тэхён за несколько дней до того, как в том отеле всё покатилось под откос — до того, как Юнги принял решение ворваться туда без приказа, чтобы спасти его. Прежде чем понял, что пришёл слишком поздно.       Что ужасно его подвёл.       Юнги тянется к Намджуну и хлопает друга по плечу:       — Я буду работать над этим делом, только если Чимин найдёт зацепку, — и потом перебивает раздавшиеся в ответ протесты. — Ты сам его видел. Какова вероятность, что такое произойдёт?

***

      — Вернулся из драконьего логова, — тянет Сокджин, завидев Чимина в дверях департамента Экстраординарных Преступлений. Здесь хорошее освещение и стоит привычный гул: яркий контраст по сравнению с тёмным подвалом, где он встретился с Юнги и Хосоком. Чимин глубоко вдыхает висящий в воздухе запах лемонграсса, а Сокджин наблюдает за ним сквозь тонкие очки, одной рукой продолжая чистить чемоданчик для сбора улик. — Как прошло?       Чимин слегка содрогается и потирает затылок:       — В целом, как ты и говорил. Он мудак. Тот второй, Намджун, вроде вёл себя получше, но тоже на меня немного наорал. А Хосок-хён был… пугающе дружелюбным. Не знаю даже, бояться мне его или радоваться.       Сокджин издаёт удивлённый смешок:       — Погоди минуточку. Намджун наорал? На живое существо?       — Не понимаю, почему ты так удивляешься, — отзывается Чимин. Он шагает к маленькому столу с самым старым и бесполезным компьютером и единственным в комнате деревянным стулом. Мягкие кресла, ага, конечно. Затем отодвигает свой горшок с цветком, чтобы дотянуться до термоса с кофе, и недовольно добавляет: — Все на меня кричат.       — Потому что ты у нас новенький, — смеётся Сокджин. — Я вижу, папку ты достал.       — Он сказал прочитать в ней всё, найти зацепку и тогда возвращаться.       — Вот как.       Чимин бездумно листает файлы, видит в них отчёты, выписки из банка, стенограммы телефонных разговоров, фотографии с места преступления, кучу неразборчивых записей на полицейских документах. На снимки он не смотрит — и без них знает, как всё случилось. Сначала сигнал бедствия от Тэхёна Юнги, потом захват, кровь. И ничего ни по преступнику, ни по искомой информации.       — Сложно он это воспринял, — замечает Чимин, глядя на фотографию моста. — Ну, Юнги-сонбэ. Всё это переоткрытие дела…       — Оно и неудивительно, — задумчиво отзывается Сокджин, чьё идеальное лицо сейчас омрачено хмурым выражением. — Это его дело. Он даже не сопротивлялся, когда ему угрожали понижением и в итоге понизили. Ему хотелось только работать над ним дальше. Юнги думал, что подвёл того парня, и поэтому обязан всё раскрыть. Его это просто изнутри съедало.       Чимин закусывает губу, держа ладонь на фотографии, которая выпала из файла, после чего интересуется:       — А ты знал его, хён? Информатора.       Улыбка Сокджина меркнет.       — Ох, Тэ все знали, — отвечает он, а потом встаёт и отталкивает кресло назад, закрывая свой чемоданчик. — Мне надо идти. В лаборатории ждут результаты по одной жертве. Увидимся, Чимин-а.       Чимин снова смотрит на фото. Он не знает парня на снимке за рамками этого дела, но видит, что фотографию щёлкнули за мгновение до того, как тот рассмеялся. В его глазах блеск, губы изогнуты в улыбке, в уголках заметны радостные морщинки. Нос высоко посажен, и видна небольшая ассиметрия с глазами: на одном веке складки нет, а на втором есть. И естественные на вид большие губы очень выразительные.       Чимин внимательно разглядывает парня. На этом старом искреннем фото как-то удалось запечатлеть его столь же хорошо, как получилось бы на профессиональном портрете. Он был очень красивым. Чимин как-то изначально предполагал, что он окажется красивым. Возраст, в котором он погиб, окутывающая происшествие аура таинственности, его загадочная жизнь — всё наводило на эту мысль. Вот он, красивый потерянный парень с яркой взрывной жизнью. Правда, Чимин ожидал увидеть стандартную красоту — чёткие линии, тонкий нос, светлая кожа, аккуратные волосы, — а не такие необыкновенные черты лица вкупе с тёмным загаром и непослушными розовыми волосами, собранными в высокий хвост. Чимин не ожидал широкой ослепительной улыбки.       Он выглядит таким реальным. Таким интересным. А в маленькой родинке на кончике носа таится что-то знакомое, и квадратная улыбка мгновенно откладывается в ящичек памяти.       Как этот парень вообще мог быть информатором полиции? Он же выглядит так невинно и мило с этим озорным взглядом. Но Чимин листает первые страницы папки, которые пестрят словами «двойной агент» и «не лоялен».       Судя по записям, Ким Тэхён передавал полиции информацию обо всём: от организованных экстраординарными наркокартелей до борделей, выполняющих их прихоти. Кажется, у него были связи с Хёншиком из клана Зелёного Дракона и Мадам Юри, которая славится торговлей людьми. И всё это в том юном возрасте, когда Чимин ещё трудился в полицейской академии и работал на автозаправке, чтобы оплачивать учёбу. Этот парень даже на пару месяцев младше него!       Всё-таки не такой уж невинный.       — Это Тэхён? — звучит сзади голос Дэхана. — Чёрт. Помню его. Такое лицо не забывается. Хотя я никогда не видел его полностью открытым.       Чимин удивлённо вскидывает голову:       — Вы его знали, сонбэним?       — Знал? Да его каждая псина знала. Парниша был открытым двойным агентом, очень умным и ценным. Говорил, что торговал натурой около будок оплаты в Стыке — ну у того моста недалеко от Экстраординарного сектора. Хотя не знаю, поверил я ему или нет… Он смазливый, вполне мог бы рубить на этом бабло, если бы захотел, но я со шлюхами работал, со временем уже учишься их различать.       Чимин снова смотрит на папку и хмурится при виде слов, за которые цепляется взгляд: Стык, проституция, возможные связи с мафией экстраординарных.       Дэхан стучит пальцами по столу, привлекая к себе внимание:       — Ну короче, Ким Тэхён привёл в полицию столько же преступников, сколько информаторов и копов под прикрытием выдал другой стороне. Мин Юнги собирал данные о нём в папке, с которой никогда не расставался. Мы делали ставки, что однажды он всё распечатает с припиской «уничтожить с соблюдением чрезвычайных мер предосторожности», — Дэхан фыркает и мотает головой. — Но до этого не дошло. Мальца порешали, Юнги помешался, пытаясь всё выяснить. Ну а остальное ты сам знаешь.       — Он был из экстраординарных?       — Нет. Сокджин его как-то проверил: никаких сил. Просто был жутко умный, ну и понимал, как работает система. Пока не прогорел, — Дэхан снова стучит по столу с самодовольной ухмылкой. — Эй, новичок. Давай-ка ты приготовишь сонбэ кофе?       — Я работаю.       — Ой, да брось. Поработать можешь потом. Папка никуда не денется, да и все уже в курсе, что Юнги отказался кооперироваться. Давай, отдохни, прими узбагоин, сделай мне кофе, помоги Минхо вымыть туалет, расставь ящички по порядку. Настоящей работой займись.       — Я не…       — А если будешь умничкой и сделаешь, как сказано, то мы даже возьмём тебя сегодня на ночную слежку. Разве не здорово? На себе почувствуешь, как тут бывает напряжно.       «Пошёл ты», — вертится у Чимина в голове. Слежки — это ужасно, там хочется спать, и вообще заливаться литрами кофе вредно для организма. Чимин на них уже бывал — он всё-таки не первый день работает, — и Дэхану нет причин рассказывать, как там, блять, здорово. Но в другом Дэхан прав: Юнги не хочет с ним кооперироваться, а Чимину нужно, чтобы Юнги работал над этим делом.       Ведь Юнги лучше всех знал Тэхёна, Юнги вёл это расследование целый год.       И изначально именно Юнги организовал операцию Скворец, когда ослушался приказа и попытался вытащить информатора из потенциально опасной ситуации.       Ему нужен Юнги, а Юнги нужна зацепка.       Чимин вздыхает и наклоняется над папкой. Если Юнги хочет зацепку, он её получит. Уж об этом Чимин позаботится.       — Новенький! — кричит Дэхан. — Кофе!       — Иду, иду.       — Мне на этот раз поменьше сахара, — присоединяется Сехун. — Но побольше молока.       Чимин мотает головой:       — Я вам не бариста.       Правда, никто не обращает внимания.       И когда он поднимается, чтобы приготовить этим утыркам пережаренный кофе, из файла выпадает маленький чёрный блокнот.

***

      Есть одно скромное кафе, куда Чимин часто наведывается. Этим местом заправляет его друг, и тут приятно, потому что почти никогда не бывает многолюдно. Можно сидеть на виниловом диване за столиком в американском стиле, смотреть на улицу, часами наблюдать, как ездят машины, как меняется освещение и ходят люди различной степени зомбирования в зависимости от времени суток. Он знает все английские мелодии, которые доносятся из ретро-автомата в углу. Порой Чимин придумывает хореографию к романтичным джазовым композициям, и при мысли о танцах мышечная память слабо реагирует — ими он занимался давно: меньше года в колледже, куда поступил наперекор желанию родителей.       Теперь родители счастливы. Его фотка в полицейской форме, где он салютует в камеру, висит у них дома над холодильником.       А вот насчёт собственного счастья Чимин не уверен.       Тэмину ресторанчик с мороженым перешёл по наследству от родителей, и он превратил заведение в то, что здесь есть сейчас: кафе в стиле американского ретро с кофе и бургерами. Чимин часто приходит сюда, потому что Тэмин — его давний друг, а ещё это место служило ему рабочей средой так много лет во время учёбы в университете, что у мозга развился рефлекс, как у собаки Павлова, и кафе теперь крепко ассоциируется с концентрацией.       Вот тут-то на своём обычном месте у Тэмина Чимин и начинает корпеть над блокнотом.       Страницы в нём испещрены мелким почерком: одна за другой, практически от корки до корки. Сила нажатия на ручку и скорость письма пробуждают внутри какую-то странную тоску. Тоска сквозит в строчках, хотя он пока даже ничего не прочитал. Чимин листает страницы: там мелькают чернила разного цвета и каракули в каждом уголке, маленькие картинки и корешки билетов, прилепленные к полям скотчем, а на обратной стороне пластиковой обложки приклеен целый ряд смайликов. Все надписи здесь на корейском — во всяком случае, на какой-то его разновидности, потому что сами слова — полная белиберда, как и структура предложений. Какая-то бессмыслица. Тэхён с таким же успехом мог сюда записывать буквы в случайном порядке. Чимин вглядывается в одну страницу за другой, пытается найти какие-нибудь знакомые слова, знаки.       Этот парень был поразительно умным, так что всё очевидно: шифр.       Значит, надо найти к шифру ключ.       Юнги блокнот просматривал, это можно сказать с уверенностью. Даже без подсказки Сокджина о том, что записи тому не удалось прочитать, Чимин бы это сразу понял, ведь последние несколько страниц Юнги исписал своими каракулями в попытках разгадать шифр. Он пробовал заменять символы кучей разных комбинаций, преобразовывал текст на английский и японский — эти два языка Тэхён тоже знал. Пытался читать с конца, с начала, шёл от середины к краям. Он пытался читать через зеркало и проверял, не написано ли там что-нибудь невидимыми чернилами. Юнги много всего попробовал, и его разочарование отпечаталось через сильное давление на ручку, которая кое-где порвала бумагу.       Чимин сидит и смотрит.       Он копается в папке, обнаруживает, что блокнот отмечен как улика. Он был у Тэхёна, когда тот умер, и явно многое значил. Тэхён тщательно заполнял страницы зашифрованной информацией, иногда рисовал, записывал координаты или лепил стикеры. Это была любимая вещь, которую хранили в секрете — логично разбираться именно с ней.       Никто так и не сумел расшифровать его записи.       Чимин отпивает маленький глоток кофе. В этом шифре, в этом порядке букв… что-то знакомое. Он снова переводит взгляд на фотографию Тэхёна, смотрит на таящуюся в его глазах загадку и яркую улыбку. Какие секреты прячет эта вещица? Что он так тщательно прятал от любых глаз, кроме своих собственных?       — Ну же, чувак, помоги мне, — шепчет Чимин, массируя виски.       Тэхён же, навеки запертый рамками этой фотографии, продолжает невинно улыбаться.       Телевизор болтает из угла об убийствах Призрака даже в такой поздний час: бесконечный трёп о том, что полиция не выполняет свою работу, что убийца уже кажется просто непобедимым. Светятся красочные изображения тел, где нет глаз и костей, а кожа облепляет жидкую кашу из внутренних органов. Пока ничего не слышно про новую зацепку, ведущую к потенциальному списку возможных жертв. Ну, хоть раз информация не утекла в СМИ.       Чимин берёт салфетку и переписывает на неё первое слово из блокнота Тэхёна. Потом некоторое время смотрит на него. В мешанине мыслей что-то шевелится, дёргается, но в итоге сдаётся, и он снова переводит взгляд на папку.

Запрос на передачу криптологам отклонён по причине того, что важность улики не установлена.

      Чимин мотает головой. Не установлена важность улики? Зашифрованный блокнот — это самая личная и самая важная для жертвы вещь, которая только может существовать. Но под той строчкой Юнги карандашом добавил: «Сокджин взял пробу ДНК, чтобы доказать принадлежность; всё равно недостаточно; они просто пытаются похоронить это дело».       Чимин не глупый. Он знает, такое дерьмо случается. Убийство двойного агента, информатора полиции — это последнее, что высшие чины захотят обнародовать. Чем больше здесь замешано людей, тем больше полиции придётся оправдываться даже просто за то, что они прибегали к помощи такого человека как Тэхён. Лучше просто оставить всё как есть и не трогать.       Но Юнги отказался закапывать дело. Не собирался позволять ему умереть. И когда он наконец поверил, что освободился от прошлого, оно снова дало о себе знать: эта смерть оказалась связана с серийным убийцей, и теперь является единственным способом легально расследовать дело того отеля и найти список возможных жертв Призрака. Начальству нужно нечто ошеломительное, нечто такое, чтобы можно было провести обыск в отеле Туз. Это единственный способ получить список постояльцев, а этот список — единственный способ поймать Призрака.       Чимину с Юнги придётся найти то самое ошеломительное.       Он проводит пальцем по фотографии Тэхёна. Почему эта схема шифрования кажется знакомой? Он её точно где-то видел. Может, в школе?       Чимин берёт ручку. Они с Тэхёном были одного возраста и учились в одних и тех же классах в одни и те же годы. Они проходили через одни и те же жизненные фазы, подвергались влиянию одной поп-культуры, слушали одни и те же песни, смотрели одни и те же мультики. Чимин смутно припоминает кодирование… клубничное, сладкое… разгадать какой-то шифр, чтобы выиграть приз… Этим все дети увлекались, очень было популярно. Тэхён по-любому должен был знать об этом розыгрыше, если в тот год учился в школе.       Чимин снова трёт пальцами виски. Он знает. Он этот шифр видел, точно видел. Если вспомнить две тысячи шестой, когда ему было одиннадцать, а Тэхёну, наверное, ещё десять, то ответ найдётся.       Две тысячи шестой.       Детская площадка. Беготня. Раскалённый жар аномально тёплого лета окрашивает его бёдра в коричневый. В тот год он поссорился со своим лучшим другом, потому что Ёнджэ назвал его толстым. В тот год они всей семьёй ездили на Ахасан. И ещё к пляжу. Брату стало хуже с астмой, из-за этого он остался в больнице. Чимина невероятно будоражила перспектива всю ночь провести в таком тихом стерильном месте, не спать до утра и наблюдать, как в вены брата капает жидкость.       Две тысячи шестой.       Тот чудной ребёнок, с которым он разговаривал, потому что другой компании не было. Странный мальчик без обеда. Мама Чимина по просьбе сына положила ему с собой побольше еды, и потом они вдвоём сидели, ели и разбирались с кодом, надеясь выиграть велосипеды. Они вместе с этим ребёнком игрались с набором букв, используя ключ, который напечатан сзади на…       — Бутылке колы. Клубничной колы, — выдыхает Чимин.       Новый бренд, розовая газировка. И на этикетке каждой бутылки был набор символов: подсказки, чтобы решить загадку. И если ты решишь — Чимин сумел решить, и Тэхён по-любому тоже, — тогда сможешь разгадать сообщение и что-нибудь выиграть. Что-нибудь большое, классное: велосипед, роликовые коньки, компьютер. Все дети просто с ума сходили по этим загадкам.       Чимин нервно кусает губу.       Каковы шансы?       Не особо-то и ничтожные. Тэхён был одного с ним возраста, он должен был увлекаться тем же самым. Это логично, пусть даже и пугает слегка. Словно Чимина направляет невидимая рука.       Он выписывает несколько слов, вертикально располагая буквы. Затем разворачивает. Отражает зеркально, отчего «га» превращается в «на», но «но» и «та» остаются прежними.       Из переставленных букв складывается первое слово: дождь.       Чимин проделывает преобразования и для второго. Дождь сегодня.       Сердце гулко стучит.       Из музыкального автомата Тэмина звучат голоса Эллы Фитцджеральд и Ареты Франклин — не особо в его вкусе, но Чимин слышал их так часто, что знает слова наизусть, поэтому тихонько подпевает, пытаясь успокоить мечущиеся мысли.       Работает он почти час, тщательно переставляя символы каждого слова и гадая, как Тэхёну удалось настолько хорошо отточить преобразование в шифр, что он просто сразу им всё записывал без этой умственной гимнастики. Чимин заканчивает с перестановками и читает получившиеся предложения. «Дождь сегодня; пришёл на пост рассказать им про Вон Кёна. Его ликёр — подделка, он планирует сплавлять его ящиками заграницу. Юнги-хён как обычно резок, но думаю, уже оттаивает по отношению ко мне».       И после текста улыбается жёлтый смайлик.       Чимин рвано выдыхает, прикасаясь пальцем к стикеру. Представляет, как другая рука двигалась по этой странице, как другой палец приклеивал сюда этот смайлик. Он представляет живого дышащего человека, который рисует в уголке страницы цветочки и человечка с головой в виде сердечка, пока думает.       Тёплая рука. Пытливый ум. И всего этого больше нет.       — Блять.       Чимин делает ещё глоток кофе. Его будто лихорадит, дрожь пробирает до самых костей, а восхищённый взгляд прикован к лежащей на столе салфетке. Когда ждать становится уже невыносимо, он трясущимися руками берёт телефон.       Юнги поднимает трубку после первого же гудка и хрипит:       — Алё?       — Это Пак Чимин, — в ответ тишина. Чимин аккуратно складывает салфетку, кладёт между страниц блокнота, закрывает его. Потом медленно выдыхает, облизывает пересохшие губы, после чего произносит чётко и с осторожностью: — У меня есть зацепка.