цветы тут красивые

они кусаче целуются среди зарослей высокой травы, неподалёку от небольшой деревушки, Лютик в перерывах смеётся громко, звонко-звонко, не боясь, что их услышат. Лютику все равно, Геральту, впрочем, тоже. Лютик обхватывает его бока своими ногами в очередных модных цветастых брюках (откуда только монеты берёт?), излюбленно вплетает пальцы в спутанные волосы и мычит довольно. Лютик взбудораженный, у него грудная клетка двигается быстро-быстро, Геральт даже удивляется, что такое возможно, а зрачки большие, практические затопившие красивые голубые глаза. у Геральта внутри все клокочет и разрывается от непередаваемой нежности, и иногда это так сильно давит, что ему в самом деле не хочется ничего чувствовать. они лежат рядом, смотрят на яркое голубое небо с растянувшимися облаками, Лютик щурится от яркого пекущего солнца и жуёт пару травинок. Лютик не может молчать, а потому в такие моменты говорит о разном. говорит о любви: — ах, так прекрасно! так, что бабочки в животе плодятся с неимоверной скоростью, и от этого радостно, — и брынчит на своей лютне. говорит о вечном: — а что будет после, Геральт? а может ли вселенная исчезнуть? говорит о странном: — ты знал, что у змеи два члена? говорит о неимоверно глупом: — после моей смерти кремируй меня и носи везде с собой мой прах, ладно? буду участвовать в твоих сражениях, — хихикает. и почти никогда — о серьёзном. но на самом деле Геральт знает, что познания Лютика гораздо глубже, более философские, а это он лишь показывает поверхность. иногда Лютик говорит такое, о чем Геральт и не догадывался — даже не задавался вопросом и это… восхищает? (быть может) Геральта все устраивает. Геральт молчит, жмурится, потому что ему спокойно (что раньше — большая редкость, а теперь, рядом с Лютиком — практически обыденность) и молчит. знает, что ничего ему отвечать на это не надо. возвращаются в таверну уже под вечер, когда вокруг начинают громко стрекотать кузнечики или кто-то ещё. в заведении шумно и пахнет пивом, которое тут же заказывает им Лютик, после пары кружек — достает лютню и начиная петь какие-то недоделанные, корявые, да почти что бессмысленные баллады. на серьёзные, большие и удручающе эмоциональные у него сейчас нет сил, Геральт знает. — идём, завтра действительно стоит подняться раньше, чтобы к вечеру быть в городе. Лютик не сопротивляется, лишь салютует благодарной публике и позволяет себя увести в снятую на ночь комнату, а после уложить спать и заботливо поцеловать куда-то в щёку. Лютик кривится, потому что чужая щетина колкая, хотя, конечно, о чём речь. ему всё нравится. он спит спокойно и пускает слюни на твёрдую подушку. а Геральту иногда снятся кошмары. в них у Геральта руки, ноги и лицо в крови. густой, яркой, почти что режущей глаза среди тёмных листьев невысоких пышных деревьев и густой свежей травы, ещё тёплой, почти горячей, обжигающей. на языке и в носу практически привычный, но такой противный (к этому вообще возможно привыкнуть?) металлический привкус. у Геральта от неё ресницы неприятно слиплись и перед глазами пелена. от неё ли? в них Геральт не успел. в них Геральт нёс бездыханное остывающее тело Лютика. в них Геральт остался абсолютно один. Геральт просыпается в холодном поту, вскакивает, шарит руками по другой половине кровати и, почувствовав чужое тепло, тело, дыхание у шеи, успокаивается. во рту всё ещё мерзкий привкус, будто это всё было взаправду было, и кончики пальцев подрагивают. а Лютик рядом сопит, всхрапывает коротко, бормочет невнятное что-то и тонкими руками обвивает. Геральт, в отличие от барда, не говорит ему глупых «люблю», не дарит цветов, не восхваляет его задницу, потому что Лютик и без того сам всё знает.