Путь сердца

Пусто. И невыносимо холодно. Нечем заполнить эту пустоту и негде взять тепла, чтобы вытеснить холод. Такими мыслями начинался каждый день Эовин после того, как Арагорн призвал её обратно в мир живых, исцелив от ран. Эовин отмахивалась от этих мыслей, как от назойливых, докучных мух, но они упорно возвращались каждое утро. Прикованной к постели, ей вообще трудно думалось о чём-то другом, и даже заглядывающее в окно под вечер солнце казалось хмурым. Комната, в которой она лежала, была небольшой, но светлой и уютной, с небольшим окошком, выходившим на юг. Но Эовин, похоже, сейчас было всё равно. Целитель, заходивший к ней каждое утро для осмотра и перевязки, заставал девушку неподвижно лежащей на кровати, и хоть лицо Эовин было повернуто к окну, через которое были видны городские стены, и краешек изменчивого весеннего неба, взгляд при этом у неё был отсутствующим. Целитель задавал Эовин вопросы и хмурился, получая короткие, односложные ответы – разговорить девушку ему никак не удавалось, да и времени на это у него особо не было, раненых в госпитале было достаточно. А Эовин прибывала в странном состоянии, как бы между сном и явью, не имея сил выбраться из водоворота безрадостных и прилипчивых словно паутина мыслей. Радость от того, что Эомер остался жив, оказалась недолгой, ведь впереди у брата была последняя битва с главным Врагом. И особой надежды на победу не было, даже несмотря на присутствие истинного Короля, который чудом не только выжил, но и привёл Гондор к победе. Пусть и не главной, но всё же победе. Теперь Арагорн ушёл, забрав с собой Гендальфа, Эомера, неразлучных Леголаса и Гимли, и всех тех, кто ещё мог сражаться, в страну Тёмного властелина. И возврата откуда, похоже, не было. Отсутствие надежды чувствовалось и в людях вокруг, и в сгустившейся тьме, среди бела дня дающей ощущение сумерек, и в подавляющей тишине, окружающей Минас Тирит. Тишине, которую не могли нарушить ни тихие разговоры, ни звон оружия, ни ржание лошадей. Хотя сюда, в госпиталь, эти звуки и так почти не проникали. Так прошло несколько дней. Будучи на попечении лекарей Эовин, оставаясь наедине со своими мыслями, всё больше погружалась в печаль и слабела. Её твёрдость и природное упрямство постепенно начали сдавать под натиском отчаяния. Всё-таки пять лет, проведённые в обществе Гримы Червослова, не прошли для неё даром, и яд слов, влитый в её сердце, давал о себе знать. Да и рана, нанесенная Королем-Призраком была тяжелой. Всё это усиливало для Эовин ощущение того, что шансов победить и выжить в этой войне практически нет. Ушедшее к Чёрным вратам войско было слишком малочисленно, хоть и сильно. У врага же, кроме огромного войска, подкрепления из Харада и вастаков, оставались ещё восемь ужасных призраков, пусть и лишившихся предводителя. Тьма давила Эовин снаружи, и собственная тьма давила изнутри: она снова в клетке. Воспоминания о битве, в которой погиб король Теоден, её приёмный отец, и где ей пришлось сражаться не на жизнь, а на смерть, о битве, которая подарила ей ощущение жизни, плещущей через край и, казалось, такой уже близкий и желанный конец - остались позади. Словно в дымке или сновидении, будто всё это происходило не с ней. И даже сломанная левая рука и почти не действующая правая этого не меняли. Сейчас, находясь в госпитале, в чужой стране, чужом городе, чужих стенах, она до дрожи, до стиснутых зубов ощущала себя дома, в покоях Золотого Чертога Эдораса: невозможность вставать, неспособность ничего изменить, бездействие и ощущение собственной никчёмности – что может быть страшнее для сильной, но порядком отчаявшейся молодой девушки? Ждать. Чего? Она и так ждала всю свою жизнь. Теряла, ждала, снова теряла и снова ждала… Сначала родителей, потом Теодреда, затем Теодена… Арагорна... Лицо обладателя этого имени мгновенно, с ясностью раннего утра обрисовалось перед внутренним взором Эовин, а её саму молнией пронзила боль: только он мог запросто подарить надежду, а потом так же просто и прямо отобрать её. Хотя нет, во всём виновата она сама. Арагорн ни словом, ни взглядом не дарил ей ложной надежды на взаимность. Просто для Эовин он сиял так ярко, от него исходило такое могущество, а к ней относился так ласково и заботливо, с таким пониманием, что пройти мимо, не заметить его было невозможно. Она полюбила его со всей силой нерастраченного юного сердца, без оглядки, увидев в нём воплощение своей мечты о свободе, подвигах и счастье, тем самым загнав саму себя в новую ловушку, похлеще старой. Выпустите! Она воин, в конце концов! Сколько можно? Оставьте, отдайте судьбу в её собственные руки, дайте самой выбрать свой путь. Ей не нужно восстанавливать силы – их и так у неё через край! И для чего же они нужны? Для ожидания и ничегонеделания?! Сломанная рука – пустяки! Пустите её на поле боя, и вы увидите, как она может сражаться! Физическая боль ничто по сравнению с тем, что пожирает её изнутри: пустые и бесплодные сожаления – нет ничего страшнее их, даже смерть на их фоне кажется счастьем! Странная метаморфоза произошла с Эовин: чем отчаяннее и темнее становились мысли, тем сильнее пробуждалось внутри желание действовать. Послужила ли толчком для этого мысль об Арагорне, или очнулась задетая гордость, – Эовин не хотела задумываться об этом. Наконец-то связывающие путы тяжких раздумий были сброшены, и это помогло ей подняться с кровати, преодолевая боль, и призвать к себе Старшего Целителя. «Поражение в этой войне лишь вопрос времени. Тьма наступает. Ждать её прихода нет сил. Уж лучше погибнуть в бою, чем изо дня в день ожидать неизвестно какого конца!» Невесёлые раздумья, казалось, не оставляли Эовин выбора – ей надо действовать! Нет смысла отсиживаться здесь, ожидая, ведь каждый воин сейчас на счету, особенно у Чёрных врат. «Раз уж кроме смерти выхода нет, так пусть это будет смерть на поле боя», – думалось Эовин. Такая непростительная, никчёмная слабость, как мысли о лишении себя жизни, не могла зародиться в этой степной воительнице. Этого Эовин не позволили бы ни врождённая гордость, ни воспитание, ни свободолюбивый и деятельный нрав. Обладая духом воина и защитника Рохана, пусть и заключённого в девичьем теле, ей виделся один конец – битва. И она решила во что бы то ни стало присоединиться к войскам брата и Арагорна. Но для начала Эовин нужно выбраться из госпиталя. Хорошенько расспросив Старшего Целителя о нынешнем положении дел в городе, не дав ему возможности себя убедить «полежать и набраться сил», Эовин потребовала одежду, и, не теряя ни минуты,проводить её к нынешнему военачальнику, который, как оказалось, находился в этом же госпитале. Решительности и целеустремлённости ей было не занимать, и мало что могло остановить её, если уж она определилась. Такой она была с детства, а жизнь в Золотом Чертоге только укрепила эти качества в ней. Одеваться Эовин самой было сложно, но помочь себе она не позволила – и это тоже было чертой её характера, – она слишком многое привыкла брать на себя. «Мне надо встретиться с военачальником и нынешним Правителем, – размышляла Эовин, одеваясь, – раз он здесь и ранен, скорее всего, он поймёт мои намерения. Наверняка он сам жаждет вернуться в строй и предоставит возможность сделать то же самое. О! Я смогу подобрать слова, разговаривая с воином!» Не чувствуя, что её лихорадит, Эовин собирала нестройные мысли воедино, поторапливая провожавшего её Целителя, ведущего в сад при госпитале, где, по его словам, Правитель проводил всё свободное время. Бесконечные, нервные, обгоняющие друг друга размышления, прервались в тот миг, когда она увидела Правителя Фарамира: Эовин застыла от неожиданности и даже на мгновение позабыла, зачем пришла. Высокий, стройный, бледный, сероглазый – обернувшийся на их шаги человек не был ни суровым, ни властным. Лицо его было задумчивым, даже несколько печальным, но при виде неё сделалось удивлённым, и тут же – сосредоточенным. Его взгляд заворожил Эовин - мягкий, ласковый, с затаенной грустью, но внимательный, серьезный, глубокий. Без доспехов, в лёгкой рубахе поверх перевязанных ран, с тёмными волнистыми волосами, развевающимися на лёгком ветру, Фарамир производил впечатление совсем молодого воина, и больше напоминал, по представлению Эовин, эльфа или менестреля. «И он – Правитель? Хотя… пожалуй, да… Несомненно, он благороден… – думала Эовин, глядя на то, как плавным движением Правитель приложил ладонь к груди и чуть склонил голову в знак приветствия, а затем быстро подобрал со скамьи плащ и накинул его. – Неважно. Сейчас надо просто получить его разрешение покинуть госпиталь, а там будет видно…» Эовин прервала свои наблюдения и начала с горячностью излагать Правителю Фарамиру свои требования, едва дождавшись, пока старший Целитель представит её. - Что же Вы хотите от меня? – зазвучал мягкий и немного нерешительный голос Правителя. – Я исполню Ваше желание, если это в моей власти, но я сам пленник этих мудрых врачевателей… И я не могу приказывать Целителю, да и не стал бы перечить ему в делах, в которых сам понимаю мало.* Эовин слушала его и удивлялась – и тому, как необычен и приятен этот голос для слуха, и тому, что слишком уж мягок на вид этот воин, и тому, что непонятное смущение вдруг охватило её. «Правитель, конечно, ранен и ещё физически слаб, хотя не могу не признать, что у него телосложение воина и взгляд человека, много испытавшего в жизни, но... – сторонние размышления снова захватили её мысли, – откуда и зачем вдруг эта нежность? Почему он так смотрит на меня? Что за слова говорит? Где твёрдость и мужество? Где сила?» Этот молодой мужчина, говорящий негромко и ласково и, как ей казалось вначале, едва находящий доводы, чтобы возражать ей – и есть военачальник Гондора? Впрочем, Эовин быстро убедилась, что за внешней мягкостью кроется твердость и стальная воля. Пустив в ход всё своё красноречие, показав всю горячность, на которую была способна, она так и не смогла переубедить такого не похожего, по её мнению, на военачальника, Правителя Фарамира. Проступившие за словами уравновешенность и вдумчивость, принятые Эовин поначалу за слабость и неуверенность, заставили её понять, что не всё так просто в стоящем перед ней человеке, что власть и сила могут быть разными в своём проявлении. В какой-то момент Эовин увидела, что Правитель умеет быть непреклонным, а за его видимой мягкостью кроется недюжинная, мудрая сила. Сила духа и мысли, принадлежащая немногим, среди Рохирримов такой она не встречала. - Гибель в битве – удел воина, не зависящий от его желания… – в задумчивой фразе Фарамира прозвучало больше, чем просто утешительные слова, Эовин услышала в них пережитый опыт. – Смерть подстерегает везде. И, сдаётся мне, наш долг – встретить её достойно*. Именно после этих слов, как-то неожиданно для себя девушка почувствовала, что у неё нет ни сил, ни желания возражать Правителю. Что почти доверяет этому незнакомцу - как равному. Нет – как более сильному, и, даже хуже: Эвин вдруг поняла, что испытывает смутное облегчение от его слов. Они напомнили ей почему-то о Теодене, о его отеческой заботе и ласке, хотя так нежно тот никогда не разговаривал с ней. А ещё где-то очень-очень в глубине души захотелось отдохнуть, закрыть глаза и ощутить руку, гладящую её по волосам. Ещё толком не успев осознать это и рассердится на себя, Эовин вдруг почувствовала, как внутри будто распрямилась сжатая дотоле пружина, и по щекам покатились слёзы.