Сказка о Мари

Сумерки все сгущались, пасмурный вечер плавно перетек в серую, как пелена тумана, ночь, однако в комнате на втором этаже было по-прежнему светло. Лампады под самым потолком сильно чадили, заполняя комнату сизым дымом и смрадным запахом горящего жира. Свет, исходящий от них, колебался, отбрасывая на стены причудливые тени, а Мари все лежала на кровати, перечитывая сказку и изредка глядя в листок с завитком. Никто не потревожил ее уединение, и девушку это не особо беспокоило. Она прекрасно понимала, что безутешный отец все это время мерил шагами коридор возле комнаты Элизабет, а ее няня Маргарет слишком занята на кухне, чтобы вспомнить о существовании своей подопечной. В любой другой день Мари бы очень расстроилась, что ее не удосужились позвать к обеду, но в этот раз она была даже рада, что про нее забыли. Она до рези в глазах всматривалась в завиток, стараясь прочитать замысловатые росчерки поверх него, перечитывала сказку и обрывки из маминого дневника, но не находила ничего нового. В сказке не было ни какого второго смысла, она была вполне конкретна и повествовала только о событиях. Чтобы до конца осмыслить мамины записи, нужно было прочесть весь дневник или хотя бы поговорить с Лиз, которая его читала, но ни то, ни другое не представлялось Мари возможным. Поэтому она лежала у себя в комнате на втором этаже и бесполезно всматривалась в уже наизусть заученные буквы. Ей казалось, что записи мамы, сказка, ворон – это знамения, и они отнюдь не случайны. Все складывалось перед внутренним взором в какую-то мозаику, но слишком многих деталей не доставало, чтобы разобрать рисунок. Наконец, девушка поняла, что это занятие не приносит никакой пользы, отложила книжку и листы в сторону и, откинувшись на многочисленный подушки, уставила свой пронзительный взгляд в потолок. Мысли ее, как вихрь, вертелись вокруг одного и того же, складывались в какие-то неопределенные образы, но стоило девушке задуматься об этих образах, они исчезали. – Все! – подскочила Мари с постели. – Хватит! Она решительно пересекла комнату, достала из громадного деревянного шкафа ночное платье, медленно, скрупулезно расстегнула каждый крючочек на корсете, сняла запылившийся за день наряд и облачилась в длинную белую сорочку. Тонкая льняная ткань приятно легла на тело, пряный аромат мыла дохнул в лицо, прогнав навязчивые мысли. Мари потушила лампады, оставив гореть свечу на прикроватном столике, и уселась на кровать, заложив под спину подушку. Мысли лениво текли в голове, пока тонкие пальцы легко распускали сложную прическу и заплетали волосы цвета орехового дерева в тугую косу, но ничего нового на ум не приходило. Образы были смутными, словно состоящими из молочной мглы, и очень навязчивыми. Они вились перед внутренним взором Мари, пока сон не принял ее в свои объятия. Мрачное, серое, старое строение с остроконечной черепичной крышей, оштукатуренными стенами, заросшими плющом, глицинией и другими вьющимися растениями как будто наблюдало своими высокими окнами за девушкой облаченной в просторную льняную сорочку. Резкий ветер трепал тонкую ткань и волосы, выбившиеся из тугой косы. Хрупкая фигурка ежилась под его порывами, вздрагивала от каждого шороха и постоянно суетно оглядывалась. Мари не сразу узнала в этом маленьком силуэте себя, но как только пришло это осознание, она потеряла взаимосвязь с домом и увидела мир глазами фигурки, сгорбившейся возле узких ступенек, ведущих вдоль изящно вырезанных перил к высокой арочной двери. Ветер пробирал до костей, холод, заползший в душу, мешал двигаться и даже думать. Пересилив себя, Мари посмотрела на дом, противный скользкий холодок пробрался еще глубже, словно стремясь прожечь душу насквозь. Прямо над острым вензелем крыши сияло две Луны. Одна отливала кроваво красным заревом, а вторая чернела, как душа грешника. Девушка зажмурилась, стремясь прогнать наваждение, но когда она вновь открыла глаза, Луны никуда не исчезли, а совсем наоборот – засияли ярче прежнего. Дрожь пробрала Мари, скрутив ее тело хуже, чем пронизывающий ветер. Чтобы не видеть этой ужасающей картины библейского Ада, девушка принялась шарить взглядом по дому, всматриваться в окна, потрескавшиеся стены и блестящие листья плюща. Дом казался совершенно обычным, но давно заброшенным. Мари предположила, что подобное строение могло принадлежать какому-нибудь зажиточному купцу или являть собой охотничий домик мелкого князя. Она бесполезно шарила взглядом в поисках хоть каких-то знаков или штандартов, как вдруг в окне второго этажа мелькнул и пропал силуэт. Девушка всматривалась до рези в глазах, но так и не смогла понять, было ли это очередным миражом или там действительно что-то было. На тонкой слюде неожиданно ярко заиграл отсвет от черной Луны, Мари старалась сквозь него рассмотреть, что происходит за окном, но чем больше она всматривалась, тем ярче становился блик, и тем больше ей казалось, что он напоминает ей какую-то странную золоченую печать. Отсвет сиял все сильнее, больно обжигая глаза. Смотреть на него стало невозможно, Мари зажмурилась, стремясь спастись от слепящего света, но золотое сияние проходило сквозь веки и жгло глаза. Боль становилась все сильнее, терпеть ее уже не было сил. Девушка закричала, закрывая руками лицо… И проснулась. Мари лежала на своей кровати, завернувшись в одеяло несколько раз. Мелкая дрожь сотрясала все ее тело, на лбу проступила испарина. Она невидяще осмотрела комнату, не то ища спасения, не то угрозу, не то объяснение. От свечи на прикроватном столике остался маленький огарок, который слабо светился в ночной темноте, почти не рассеивая мрак. В окно по-прежнему стучал дождь, монотонно успокаивая взбесившиеся чувства Мари. Сердце девушки бешено колотилось в груди, калейдоскоп мыслей прыгал, мельтешил и просто сводил с ума, но все сводилось к одному – золоченой печати на пергаменте… – На пергаменте?! – изумилась своим мыслям Мари, но тут озарение накрыло ее. Она подскочила с кровати, путаясь в одеялах и простыне, схватила халат со спинки стула и выбежала из комнаты.