Пока не увянут цветы

Highly Suspect feat. Nothing But Thieves — @tddybear       В мире, где на местах ушибов и порезов у твоего соулмейта появляются цветы, люди нервные — всегда настороже, всегда в ожидании, но также внимательны друг к другу. Вот заглянет Лёша в глаза проходящей старшеклассницы, и она понимает — ищет соулмейта. Не ругается, сама ведь ищет. В подростковые годы вера в «вот-вот, уже где-то рядом» сильнее всего.       Первые цветы у Лёши появляются в тринадцать, на коленках. Это синие ирисы: бесстрашие, храбрость. Там они бывают чаще всего — так Лёша дотумкивает, что соулмейт младше, ещё носится по площадке и спотыкается о собственные ноги. Не старше лет десяти, наверно.       Лёшу зовут простаком и драчуном, хотя по-настоящему никогда он и не дрался, но отчего-то всем он кажется быдловатым. Для маленького шаболдливого Лёшки разговоры вокруг и доносы матери не важны, важен соулмейт. Он обязательно соберёт всё по крупицам и найдёт. Он не хочет, как у мамы: с кем-то, случайно, а потом одна с ребёнком на руках, потому что: «Прости, я нашёл своего соулмейта». Алёше, маминому главному мужчине, всё же хочется свою семью, хорошую и счастливую, пускай даже из двоих только — из него и соулмейта. Лёшка найдёт, у него впереди вся жизнь.

***

      В четырнадцать лет Лёша впервые бреется и, конечно, режется — отца, который бы научил, рядом нет. И осеняет! Это же самые настоящие опознавательные знаки, их личный шифр!       Лёша оставляет надрезы на лице каждые пять дней и остервенело всматривается в лица незнакомок, незнакомцев, красивых и не очень.       Хуй там плавал, ещё и пиздюлей ловит за то, что пялился на чьего-то парня. Теперь у его соулмейта лицо должно цвести и пахнуть.       «Конечно же, — едко думает сам себе Лёша, — ну естественно, цветы растут просто в области, бесформенно». Ведь это было бы слишком просто для этой садистской вселенной, возьми он да вырежи на предплечье свой домашний номер. И Лёша продолжает резать лицо, иногда его работу делают школьные отморозки. Спасибо-пожалуйста.

***

      С шестнадцати лет у Лёхи цветёт лоб — кажется, его соулмейт неплохо подрос… ла? Цепляет головой все проёмы на своём пути. Цветёт антуриум: сила, страсть, иногда — мужественность. И, судя по ирисам на костяшках, соулмейт любит подраться.       — Что у нас получается, — подытоживает Лёха, — драчливая дылда или среднестатистический пацан?       Хотя в мире распространена бисексуальность, Лёше всё же очень хочется, чтобы его соулмейт оказался девушкой.

***

      Нурлан никого не ищет — он не идиот. Счастье можно построить с кем угодно, как вот его родители счастливы без соулмейтов. И всё же, когда с одиннадцати лет у тебя не переставая цветёт лицо, равнодушным не останешься. Он говорит родителям, что с его агрессией надо что-то делать, чтобы они срочно отдали его на бокс. Родители благоволят, и в тринадцать Нурик учится постоять за себя и за кого-то другого. Только к пятнадцати он понимает, что магнолия на его лице — это метки, не избиения. Может, даже намеренные порезы. Его ищут. Тогда же на ступнях начинают появляться маргаритки, и хотя ему всё равно, он всё же тихо радуется — наверное, настало её время привыкать к каблукам. До этого маргаритки цвели исключительно на костяшках.       Как-то мечтательно он представляет себе, как замечательно её ножки, прикрытые юбочкой, смотрятся на каблуках.

***

      «Как же трут эти ебучие портянки», — думает Лёха, маршируя.       И как это всё так закрутилось? Вот он ищет соулмейта, вот вдруг приходят экзамены, вот за ним приходит военком и вот его, лысого, увозит паровоз. Он ещё тогда примирительно с собой подумал, мол, зато, если его соулмейт мужского пола, он может с ним служить. Нет, конечно, нет. Его соулмейт младше.       Резаться Лёша не прекращает. Теперь это словно письма, которые солдаты пишут любимым. Так он говорит: «Я не забыл. Я не могу найти тебя сейчас, но я не забыл». Соулмейт шлёт ему письмо в ответ. Одним весенним утром Лёша натягивает серую футболку на крепкое смуглое тело и понимает, что что-то мешается. Аккуратно её подняв, он видит на спине цветы. «Счастливого первого секса, сука». Цветы эти, словно для смеха, — одуванчики: верность.       Что ж, с ним соулмейт точно не служит — тут самые длинные ногти у прапора. Один, на мизинце, чтоб в ухе ковырять.       С тех пор Лёша знает точно, что соулмейт — парень. Одуванчики продолжают появляться, мешаться. Издеваться. У Лёши не получается ненавидеть, даже сорвать их не может — рука не поднимется. Вместо этого, как отцветут, он закладывает их в свой воинский устав, в главу 3, про дисциплинарные взыскания. Антуриум лежит в главе 4 и ирисы — в 5-й.

***

      — Ты пидор? — Эту фразу слышит солдат из соседней роты, когда Лёша откапывает информацию о том, что солдат по мальчикам. А ему как раз нужно попробовать, нужно узнать!        — А?.. — переспрашивает солдат, но уже поздно — Лёша целует его. Лёша умеет целоваться, он знает, что делать с девушками, а с парнями, выходит, всё то же?       Солдат даже не сопротивляется, моментально вывешивая белый флаг — Лёша очень хорош. Он бы не против и трусы вывесить, чувствует рядовой Щербаков, но это нет, лучше уж в стройбат. Одно дело — поцелуи, другое — хуй в жопу пихать. «Приберегу свой цветочек для соулмейта, значится», — с юмором говорит себе Лёша, а сам не представляет, что они будут делать, когда встретятся.

***

      Говорят, когда видишь соулмейта, сразу знаешь, что это он, не перепутаешь. А вот его соулмейт, видимо, путает и нихуёво, потому что трахается как не в себя и всё с девушками. Думать о том, что тому просто плевать, Лёше не хочется.       Гомосятина всё же оказывается ему ну очень чужда. Это он понимает, смотря пиратку с гомопорнухой в кабинете у сержанта. Но зато хоть что-то начинает понимать в этом, даже привык. Привыкает. Ну, почти. Этого привыкания и воздержания всё равно не хватает, чтобы он начал вдруг ебаться с парнями.

***

      Так и проходят три Лёшиных года в армии. С каждым новым духом, с каждым лицом без цветов, с каждым одуванчиком ему всё больше кажется, что он просто сидит и теряет время. И ведь не кажется.       Ефрейтор ждёт выпуск, чтоб мамкиных котлет навернуть, Стаканыч ждёт, чтоб девчонок помацать, Кота на воле ждёт соулмейт, а Лёше невтерпёж увидеть новые лица, приглядеться к каждому и наконец найти те заветные цветы.       С поезда он сразу на электричку — в Москву. Он ещё на втором году решил — уедет. Туда все прутся, там всегда новых лиц много. Больше народа значит больше шансов. Лёша и документы из армейки подал в шарагу, на автомеханика. За три года здесь он хорошо наловчился с механикой управляться.       Он выходит на остановке в центре. Конечно, шарага его на другом конце города, но он долго смотрит на красивое здание лётного училища, прежде чем пересесть в давно требующий списания пазик. В ебенях, где он поселится, такой архитектуры не будет.       Спустя десять секунд из такси на остановку выйдет высокий брюнет, посмотрит вслед косому автобусу и направится в сторону лётного училища.

***

      Лёша вдруг понимает — служит. И недели не прошло, как он учится в своей богадельне, а на щиколотках распускается антуриум. Значит, восемнадцать исполнилось. Видимо, тоже безответственный еблан. А Лёша, он такой. Он начинает прогуливать очень быстро.       — Я чё ему, карбюратор не переберу? Какой Гук, какие формулы?! — жалуется он согруппнику на курилке. — Ну всё, я на работу поехал. Где сможешь, меня отметь.       Лёше двадцать один, и он наконец думает о будущем. Решает: буду копить бабки. И впахивает, как проклятый, потому что пускай его соулмейт — парень, а Лёша человек серьёзный и свой вклад в семейный уклад внесёт, он же мужик. На том проводе, правда, тоже мужик, но кто-кого… с этим они позже разберутся. Как только найдутся. Он чувствует — вот-вот, уже скоро.

***

      В двадцать пять Лёше кажется, что он видел все лица в Москве.       — Границу московскую перекрыли или что?! — Психует он однажды в метро. Дед с собачкой неодобрительно на него смотрят.       По возможности он выбирается в центр, там ведь все приезжие, а в Бутово что-то никто не стремится. И всё равно — одни туристы, негры да азиаты, а они так точно ему на одно лицо. Но это не останавливает Лёшу. Лёшу вообще хуй остановишь. «А я сидеть не буду», — так он решает. И вместо Подмосковья, к маме, берёт билет до Краснодара. «Начнём с приятных краёв, значится, а там уже как карта ляжет, как масть пойдёт».       В самолёте — «Ну сколько можно!» — люди, лица которых он уже где-то видел. Всё равно Лёша агрессивно всматривается. Сегодня цветы должны быть на правой скуле. Он доходит до конца салона и в задумчивости врезается в стюардессу.       — Извините, дальше кабина пилота. Вам помочь найти своё место?       — Ага, в жизни.       Лёша усаживается и под бархатное баритоновое «Здравствуйте, дорогие пассажиры, приветствую вас на борту…» вмиг расслабляется и засыпает.

***

      Да, в двадцать два иметь на счету три полёта — это выдающийся результат, но никто не удивлён. Это же Нурлан, говорят они. У сокурсников почти получается возненавидеть его. Сокурсницы даже не пытаются — слишком харизматичен и слишком идут ему эти белые магнолии на высоких скулах. Особенно не пытается маленькая брюнетка с первого курса. С ней у Нурлана особенно химичит.

***

      Проходит четыре украшенных магнолиями года. Миниатюрная брюнетка становится ему верной спутницей, самым важным человеком, но именно теперь у него мандраж: это точно правильный поступок? Магнолии всё также украшают его лицо. Да, соулмейты, да, идеальные партнёры, но разве она, любящая и верная, а ещё такая милая в этом подвенечном платье, значит для него меньше, чем фантазия об идеальном партнёре? Это так глупо. Она не может значить меньше, и если есть на свете партнёр, подходящий ему на 100%, то она — 99%.       — Согласен.       Магнолия: «Всё равно ты будешь со мной», «Я твоя судьба».

***

      Когда у Лёши на безымянном пальце пробиваются одуванчики, он всё понимает. Он так и говорит:       — Я всё понял, хватит его тереть.       Почему-то он знает, что его соулмейт — идиот, пытающийся его оттолкнуть, специально натирающий палец кольцом. Он вообще неплохо изучил своего идиота, за двадцать девять-то лет.       А Лёша что? У Лёши есть диплом и своя мастерская — неплохой результат, а? Иногда в его квартире бывают девушки, но всем им заказано такси по утру. Всё же он хотел быть хоть сколько-нибудь верным. Ну хотя бы без цветов на спине соулмейта. Хотел быть состоятельным ради него. А он вот, значит, как.       — Тупоголовый ты ебантяй! — С этими словами Лёши улетает баллонный ключ. Летит хорошо, а звенит ещё лучше.       — Пиздосральная морда! — С этим улетает гайковёрт.       — Блядская каланча! — Летит монтировка.       — И!.. дебил! — Гаечный ключ выпадает из его рук. — Всё, хватит. — шепчет он сам себе и понимает — впервые в жизни на грани истерики. Всё же правду говорят, горько думает вдруг маленький Лёшенька. Правду говорят: никто в этой жизни не подарит столько счастья, сколько соулмейт, но и горя столько — никто кроме.       Он понял, он перестанет, он уже бросает. Больше никаких надрезов, никаких цветов и поиска. Вот даже рядом пройдёт, плечом заденет и в лицо не заглянет! Только воинский устав так и останется лежать в комоде, где-то среди джинсов с масляными пятнами. На дворе первый понедельник лета.

***

      Лёша чувствует прямо посреди ночи — цветы растут там, где сердце, но он назло дожидается утра четверга, чтобы увидеть, что это акации. Правда, до утра заснуть так и не получается.

***

      Резать лицо Лёша перестанет, так он решил и решения своего не изменит. Во-первых, ему больно, и если не для кого терпеть, то зачем продолжать? Во-вторых, он устал. Он так устал верить, а теперь это всё и не нужно вроде как. Только вон, подачка какая-то на груди торчит. А Лёше такого не надо. Ему, если честно, просто хочется отдохнуть. Просто лечь и раз навсегда наконец отпустить…       Акации: «Почему мы сейчас не вместе?», «Ты лучшее, что могло быть в моей жизни».

***

      В пятницу он просыпается с шеей, усыпанной цветами: они стелятся по ключицам, очерчивают ярёмную вену и полоску гортани.       Рассвет только занимается, жена ещё спит, и Нурлан бежит в ванную, чтобы включить два крана и впервые в жизни забиться в горячей истерике.