Пока не увянут цветы

      Нурлан сажает самолёт идеально — хотя сейчас он только второй пилот, ему прочат огромное будущее. Таких целеустремлённых людей, как он, небо вознаграждает.       Назвать Нурлана обычным язык не поворачивается ни у кого. В воспитании его харизмы отчасти виновата безбедственная и вседозвольная ситуация внутри семьи двух не-соулмейтов, горячо заботящихся о своём единственном сыночке. Он рос центром внимания, чуточку драчливым, но сосредоточенным, и очень целеустремлённым. И он, конечно, слышал разговоры о соулмейтах, хотя не дома — в семье говорить об этом не полагалось, словно бы мама и папа всё ещё чего-то боялись или скрывали какую-нибудь эмоцию.       Нурлан знал, что все мечтают о соулмейтах, но опять же — он не все. Он лучше. Он умнее историй про непреодолимую любовь. Он слышал эти истории сотни раз, но сотни перевешивал десяток о том, как люди так никого и не нашли. Нурлан всегда представлял их при смерти, с последним стаканом воды на тумбочке у кровати, и их последние слова:       — Заче-е-ем я всю жизнь пялился на людей, почему-у-у не делал, что нравится…       Ну нет, он на это не попадётся. У него есть мечта — небо. В космонавты с такими ногами не возьмут, понял он, в тринадцать вымахав до метра семидесяти, но стать пилотом ему не мешало ничего, и он станет. Так он решил для себя в четырнадцать. Это не значило, конечно, что он не хотел встретить соулмейта, но его жизнь не будет зависеть от этого. Встретит — здорово, не встретит — так и не потратит всю жизнь на бесплодные поиски.       Иногда он не мог — и не может — заснуть, представляя их встречу. Иногда ему становится как-то особенно грустно и отчаянно, и он разглядывает прохожих жадно, чуть не крича. Но чаще эти мысли — фон всему остальному, как у всех в мире. Никогда не умолкающая одержимость.       В шестнадцать у него случается первый секс. Она старше — его вообще почему-то очень тянет на людей старше него, — у неё короткие светлые волосы, сбитая фигура и острые ногти, особенно для его спины. После волны оргазма Нурлана накрывает волной стыда. Его соулмейт точно поймёт, что у него был секс, что он не дождался.       — Да ну и что?! — кричит на себя в зеркало Нурлан. — Я что, блять, клятву какую-то давал?!       А в душе скребёт.       Из этой затаённой на собственную надежду злобы Нурлан всегда выбирает девушек с маникюром.

***

      Нурлан попадает в первую десятку поступивших в лётное, и спустя неделю он впервые покидает Казахстан. Почему Москва? «Возможности, все дела», — отвечает всем Нурлан. Вразумительного ответа он и сам не знает. Это как будто очевидный выбор, о котором он сам себя никогда не спрашивал.

***

      На первом же построении Нурлан понимает — то были не каблуки. Маргаритки на его ступнях были от марширования.       Он никогда не был против парней — он прекрасно трахает оба пола. Просто как-то неожиданно. Как построить семью с парнем? Ещё и отслужившим. И судя по тому, что цветы появились у него на ступнях в его пятнадцать, а забирают в восемнадцать, соулмейт на три года старше него. Он всегда видел себя доминантом, а тут взрослый мужик.       Мужик ещё и настойчивый. Нурлан уже не помнит, каково это — бриться и не бояться зацепить цветок магнолии. На костяшках иногда появляются маргаритки, их ещё называют нивяниками, и это название кажется ему почему-то более подходящим.       Маргаритки: простодушие, искренность, «Люби меня!»

***

      Его жена — маленькая скромная девушка, прекрасно контрастирующая с ним. Как он и хотел, у него есть прекрасная карьера и своя собственная маленькая ячейка общества. Он доминант, он мужчина, он главный.       У неё никогда не было цветов, она даже просит ей их не дарить.       Ещё она молчит, но Нурлан знает — её напрягают цветы на его скулах. Она не понимает, каково это, и от этой тихой зависти ей ещё больнее. И Нурлан решает натереть кольцом кожу, тереть, пока до соулмейта не дойдёт. Доходит быстро. Почему-то Нурлану кажется, что тот знает о нём многое и мыслит на порядок дальше остальных, может, даже не от мира сего. Эдакий простак, но всегда удивляющий — образ, распаляющий тепло в его груди.       В понедельник осыпается последняя магнолия. Он так и не решился сорвать их сам.       В среду он делает надрез на груди. Какие там появятся цветы? Нурлана никогда не волновали собственные цветы на теле соулмейта, но именно этот знать будто необходимо.       В четверг он ждёт новые магнолии на скулах и готовится достаточно уверенно развести руками перед женой, мол, сам не понимаю зачем, но их всё нет, и Нурлан чего-то боится.       В пятницу он просыпается с шеей, усыпанной цветами: они стелятся по ключицам, очерчивают яремную вену и полоску гортани.       Рассвет только занимается, она ещё спит, Нурлан бежит в ванную, чтобы включить два крана и впервые в жизни забиться в горячей истерике.       Это не то, чего он хотел, когда просил оставить его. Не всхлипывающим на коленях в семейной ванной. Он не хотел этого. Как он сможет без него?       Как он должен продолжать жить, зная, что никогда?       Слёзы катятся крупными каплями на холёный белый кафель, а ему и не нужна эта примерная жизнь. Он хочет этого блядского упёртого мужика старше него, отслужившего и наверняка работавшего каким-нибудь фрезеровщиком.       Он рвёт цветы на шее со злым криком. Это незабудки. Это ёбаные незабудки.       Нурлана кроет новой волной рыданий — почему именно эти цветы и как смог бы он забыть, а затем ещё одной — зачем сорвал. Он, элегантный и видный, сворачивается в непонятный узел и трясётся, трясётся, трясётся. Он хватает какую-то банку с кремом жены, вымывает её наспех под жёсткой струёй, глушащей рыдания, собирает туда незабудки дрожащими руками и закрывает их.       Он знает, что произойдёт — оставшиеся на его шее незабудки увянут и их уже никогда не будет, как и магнолий, так гармонирующих с ним. Как если бы сам соулмейт гармонировал с ним. И больше никаких маргариток, говорящих ему о верной любви. У него ведь даже и цветочных следов секса никогда не было. Он правда дорожил им, даже не зная, искал до последнего.       Нурлан не знает, что сказать жене, поэтому молчит. Только отворачивается, когда она спрашивает о рваных незабудках на шее.

***

      Для Нурлана три дня тянутся длиннее жизни. Он вдруг мудреет, понимает все тонкости житья, знает, как можно было бы прожить, будь у него ещё одна попытка. Он бы не искал партнёра-не-соулмейта в непрошеную угоду родителям, смотрел бы на всех-всех людей, не задирая апатично голову, он бы…       А потом незабудки отрастают.       Нурлан долго смотрит на них в зеркало, понимая примерно нихуя. Он рвёт один цветочек и на всякий кладёт его к братьям в крем, а к вечеру отрастает новый.       Они не увядают — значит, соулмейт жив, но они и не осыпаются — значит, это травма.       — Пиздец ты дебил, — утыкается Нурлан лбом в зеркало, — живой дебил.       Он живой.       Звучит как самое настоящее новогоднее чудо, только на дворе лето и чудо — это его соулмейт.       Нурлану ни один разговор не давался так тяжело, как разговор о разводе.       Незабудки: истинная любовь.

***

      Идут месяцы, а цветы не вянут. Не травма — новая метка. Это новая метка. Чёрт бы побрал этого фрезеровщика с его фантазией! «Этот идиот всё подстроил. И всё ещё подстраивает. И не сдаётся». Коллеги делают ему комплименты пуще прежнего, ведь белое подчёркивает лучшее в Нурлане.       Никто не спрашивает его о разводе — никто и не верит в браки между не-соулмейтами. Наверное, где-то в их аэропорту есть тотализатор, где поставившая на «Меньше года» стюардесса срубила целое состояние.       Иногда Нурлан сам аккуратно режет себе скулы. Больно это, оказывается, пиздец. Тогда он режет щёки. Тоже больно дохуя. Как Он делал это сызмала и столько лет?       Нурлан носит свои незабудки открыто и всматривается в людей, особенно злясь на тех, что в водолазках. Но его долбаёб, наверное, водолазку бы после стольких стараний не надел.

***

      Лёша, конечно, не долбаёб, чтобы носить водолазки — у него на них с семи лет аллергия, с садика. Но люди теперь косятся на него особенно сильно. Он всё понимает: не каждый день встретишь мужика с длиннющим шрамом от кадыка до ключиц. Всё это норма, он прекрасно знал, что его ждёт, когда врачи вызванной им скорой постучались в дверь и он вспорол себе шею. Пускай пялятся. Всё это будет стоить одного узна́ющего взгляда, только бы дождаться.       Всё это стоит его побега из травмпункта, когда шрам хотят зашить качественно. В конце концов, этот шрам нужен ему таким уродливым. Он о красоте никогда не пёкся.       На карточке постоянного клиента авиакомпании у него баллов столько, что можно было бы отправить случайного бездомного в Токио и обратно. Благодаря его нерадивому соулмейту и незадачливой вселенной Лёша облетал половину России. Он с гордостью рассказывает об этом мужикам с работы, потому что другой, самый важный повод для гордости, в своих полётах он всё же не обнаружил. Только сон под баритон одного из пилотов.

***

      Иногда на скулах и щеках Лёши расцветают акации — единственные нежные из цветов его соулмейта. Их посыл для Лёши самый большой. Они теперь им двоим, конечно, не нужны, но вот они, здесь, и этого достаточно, чтобы Лёша знал, по-простецки мудро, что этот его страстный, бесстрашный придурок не бросит украдкой всматриваться в шеи незнакомцев.

***

      Однажды он видит, как два соулмейта встречаются: это две девушки, они падают на колени в объятиях друг друга и делят солёный поцелуй, сдавленно выговаривая друг другу: «Я никогда… никогда такого…» и «Так долго, так долго». Свежая кровь на коленке первой, цветок на коленке второй, остановившиеся попялиться и поплакать люди, завистливой тучей идущие мимо зеваки — им на всё плевать.       Никогда в жизни он не видел ничего более красивого и ничего более жестокого. Лёше ведь тоже тяжело, с каждый днём ждать всё труднее. Он простой, но не бесчувственный, как всем думается. Он тоже устаёт быть напористым, его вера тоже стачивается с каждой чистой скулой, с каждым недостаточно высоким парнем.       По приходе в мастерскую тридцатилетний Лёша запирается у себя, чтобы тихонько поплакать.       Правда. Устал. Правда. Так долго.       Но это всё нормально, это у него бывает.       Он знает, что уже завтра вновь не пропустит мимо ни одного высокого мужчину.