Хозяин Марасы

Над берегом чёрные луны, и море в агатовом свете. Вдогонку мне плачут мои нерождённые дети. Отец, не бросай нас, останься! У младшего сложены руки... Зрачки мои льются. Поют петухи по округе. А море вдали каменеет под маской волнистого смеха. Отец, не бросай нас!.. И розой рассыпалось эхо. Федерико Гарсиа Лорка "Чёрные Луны"       Странную парочку уже через полчаса подобрала машина. Открытый грузовик, перевозивший сено, остановился метрах в пятидесяти от них и замигал габаритными огнями. Дверь со стороны водительского сиденья открылась и из неё выглянул пожилой мужчина в клетчатой рубашке и потёртой панаме цвета хаки. - Ты где штаны потерял, сынок? – он насмешливо смотрел на голого Бо, прикрытого лишь ножнами с клинком. Впрочем, его взгляд то и дело перемещался на Фели, равнодушно оглядывавшую окрестности. Брат так и не рассказал ей сказку, и теперь она дулась. - Цыгане, – широко улыбнулся Бо, разводя руками. После этого ответа других вопросов по поводу внешнего вида не последовало. - Куда вам? - В Сан-Эуфемию. - Я еду в Фалерну, могу подбросить вас на полдороги. - А это где? – удивлённо спросила Фели. Она совершенно запуталась в направлениях и не понимала, где они находятся и куда им надо. - У побережья, на трассе Е-45. Оттуда до Сан-Эуфемии километров двенадцать, не больше. Вы там быстро на автобус сядете, они часто ходят. Если, конечно, полиция не словит, – он с усмешкой кивнул на голого Бо. - Отлично! – Феличе обрадованно запрыгала, от чего её сумка едва не сорвалась с плеча. В ней что-то подозрительно застучало и Бо искоса посмотрел на сестру. - Залезайте в кузов, – водитель скрылся в кабине предоставив подобранным попутчикам право самим, прыгая на колесо и цепляясь за борта, забираться внутрь. У Бо это получилось легко, Фели же, боясь порвать бриджи, никак не могла запрыгнуть на колесо. Наконец водителю это надоело и он, выйдя из машины, с добродушным смешком помог ей залезть внутрь. Подсадив прекрасную путницу, он не отказал себе в удовольствии мельком огладить соблазнительные ножки и, под возмущённый писк, скрылся в кабине. Грузовик пару раз фыркнул, встряхнулся, как старый, но ходкий мул, и тронулся с места.       Какое-то время они ехали почти в тишине. Феличе с восторгом копалась в сене, пересаживалась с одного тюка на другой, рассматривала старое дерево, дёргала за крепёжные ремни и наслаждалась столь необычной поездкой. Лёгкая тряска и возможность вывалиться за борт её не смущали. Она радостно смотрела на стройные ряды буков, растущую по обочине крупноплодную рябину, чьи ягоды напоминали мелкие яблочки, и кустики белого вереска, перемежающиеся олеандром. Яркая, насыщенная зелень нравилась ей куда больше людского скопища. Другое дело – в лесу и развлечений было мало, не то, что в центре Неаполя, куда она так и не попала. Наконец Феличе успокоилась и уселась напротив брата. Тот, развалившись морской звездой, смотрел в небо неотрывным, тяжёлым взглядом. - Ну, рассказывай, – она нетерпеливо посмотрела на него. – Ты обещал. - Сначала поведай мне, дорогая – что в твоей сумке? - Ну… – смутившись и покраснев, Фели начала дёргать оборки на блузке. – Там вино… апельсины помятые… - И ларец из моего рюкзака, который ты успела забрать, когда «на минуточку» отбежала в сторону. Я же сказал – к чёрту. Почему ты не послушалась? - А зачем им наши сокровища?! – тут же взвилась Феличе. – Зачем? - Затем. Ларец и всё его содержимое должно было остаться у цыган. Что бы им, разумеется, – в голосе брата послышалась дикая смесь сарказма и фальшивого сострадания, – было чем оплатить лечение сирых, калечных и убогих, ставших после моего вмешательства ещё более сирыми, калечными и убогими. И частично мёртвыми. Не говори мне, что ты за четыре с половиной минуты их всех прирезала. - Нет, – буркнула она. – Когда я вернулась, старый цыган звонил в скорую с какого-то древнего, огромного мобильного телефона с во-от такими кнопками… А вонючая тётка вырезала дёрн на том месте, где ты мылся. А надо дёрн срезать там, где они вообще стояли, или там, где воздухом подышали? Вот зачем такими мерзким людям наши драгоценности?! - Потому что я так сказал, – тихо ответил Бо, с нехорошим прищуром глядя на сестру. – Я так сказал, и ты обязана слушаться. - Прости, – она виновато вздохнула. Бо сердился, и хуже его тихого, проникновенного голоса было лишь одно – крик. Если он кричал, то был рассержен донельзя, выведен из себя очередной выходкой Фели, и это значило, что ей надо как можно больше вести себя тише штиля и ниже ватерлинии. Подобное случалось всего пару раз, но она навсегда запомнила, насколько это страшно – рассерженный Бо. Но и его недовольного голоса Феличе хватило для того, чтобы понять свою оплошность. – Прости, Бо. Я была не права. - Не разочаровывай меня больше. Могла бы и догадаться, что Фетолло имели возможность заснять на камеру ноутбука то, как выглядит наш «улов». А от примелькавшихся камешков лучше избавиться и нет пути лучше, чем бросить их в таборе. Не в море же возвращать! А по поводу сказки… – мужчина замолчал, вглядываясь в поникшее и грустное лицо. Фели и так намучилась сегодня, зачем же ещё больше огорчать? – Ладно, слушай. В незапамятные времена, когда горы были ниже, солнце светило ярче, а людей было гораздо меньше, по земле ходил бродяга. Он был то там, то тут, скитался по дорогам, плавал по морям, петлял по бездорожью, лазал по скалам, блуждал по равнинам и нигде не задерживался. У него было много знакомых и не было друзей. У него была тысяча женщин, и он ни одну не любил, и не помнил ни одного имени. Ему всё было интересно, и он беспечно жил каждым мгновением, любя мир вокруг, себя самого и больше никого. Он жил долго, очень долго,, многое узнал, научился разным вещам и наукам, и совсем забыл про время. Шли годы, десятилетия, а он всё бродил и бродил, всегда возвращаясь к морю и от него же снова начиная свой путь. И однажды бродяга, окольными путями направляясь в то место, что когда-то было ему домом, забрёл в Андалусию, что в Испании, и наткнулся на маленький городок Сетениль-де-лас-Бодегас*. Городок этот был вырублен в скалах, он был мал и прекрасен. Бродяга задержался в нём на пару дней. Он повеселился, спас двух детей, совратил четырёх женщин, вылечил одну кошку и убил трёх мужчин. Пока он отдыхал, то услышал, как местные судачат о живущей в горах ведьме, которая то ли помогает путникам, то ли убивает их и ест, то ли вяжет коврики на продажу. Но все были уверенны в том, что это именно ведьма. Вызнав, в какой стороне её искать, бродяга под облегчённые вздохи добропорядочных жителей – и горестный плач не очень добропорядочных женщин – отправился искать ведьму. - И нашёл? - Съешь апельсин и слушай молча. Бродяга недолго лазал по скалам, ведь он всегда быстро добивался того, чего хотел, и в середине четвёртого дня пути добрался до места в горах, где у обрывистого склона, под старой пихтой, стоял небольшой домик из камней. Возле огромного валуна сидела старуха с седыми космами и пряла пряжу, напевая что-то скрипучим мерзким голосом. Бродяга поклонился ей и прошёл к краю склона, к самому обрыву и сел, свесив ноги. Солнце стояло высоко и перед ним расстилался дивный вид, которым бродяга начал любоваться. Любовался он им так истово, что вскоре опорожнил четыре бутылки вина из тех семи, что взял с собой в дорогу. После этого он наконец повернулся назад и наконец-то поздоровался со старухой, успевшей спрячь две кудели. - Здравствуй, Мать-Паучиха, – сказал он ей.       Что ему ответила старуха я тебе не скажу, потому что грязная брань недостойна этой сказки. Под конец своей брани старуха метнула в незваного гостя веретено и то вонзилось ему в горло. Потекла кровь, и бродяга умер. Но так как он забыл, что такое время и что такое смерть, то вскоре он поднялся и подошёл к пожилой женщине, собирающейся уходить в дом. - Крепкая у тебя рука. Так же ли крепки твои бёдра, колени и ягодицы?       Вместо ответа она свернула ему шею и ушла в дом. Через пару часов, когда начало смеркаться, бродяга вошёл в домик из камней, сел у очага, возле ног женщины и снова заговорил с ней. - У тебя дивные щиколотки, лодыжки твои изящны, а бёдра полны. Ягодицы же… – договорить она ему не дала, так как ударом ноги сломала шею, а тело вынесла на улицу.       Поздним вечером, когда молодая женщина ложилась спать, он снова вошёл в её дом, поставил на стол вино и положил у очага убитого козлёнка. Он жарил мясо, напевая песни далёких земель и ругаясь на плохой дымоход. Когда он доделал своё дело, то ведьма заколола его ножом и снова вытащила мёртвое тело вон. Ночью бродяга опять вошёл в дом ведьмы, поставил на стол предпоследнюю бутылку вина, а на кровать, где спала молодая прекрасная девушка с медными косами, бросил веретено и нож. - Дурные нравы у местных дураков, раз они отучили тебя от добрых гостей, – так сказал ей бродяга. А после снял пропылённый дублет, налил в деревянные стаканы вина и поставил остывшее мясо возле свечи. И дева засмеялась и села рядом. Они просидели до утра за столом, потом на кровати, на полу и даже на крыше маленького домика из камней. Потому что женщины изменчивы и зловредны, и непонятно – что им по нраву. А мужчины – терпеливы, грубы и любят охотиться, загоняя быструю дичь. Но эти были сумасшедшими и не знаю я, почему они сошлись. Долго пробыли они вдвоём, и не раз на дне ущелья оказывалось тело бродяги. Или рыжая женщина, задушенная, лежала у высокой скалы. Но они оба забыли про время и смерть, и нашли друг друга, поэтому в домике ночью горел свет и пардовые рыси в смущении уходили прочь. Иногда в горы приходили чужие люди. Они хотели узнать что-то, что было скрыто от них, и старуха, прядя свою пряжу, отвечала на их вопросы и раскрывала тайны. За еду, за вино и за деньги. Тех, кто хотел узнать слишком многое, она убивала, потому что знала – нет ничего опаснее знания в слабых руках и пустых головах. Но однажды дороги и море снова позвали бродягу, а ведьма не захотела идти вслед за ним и покидать горы. Косматая старуха кричала, женщина сердилась, молодая девчонка плакала, а бродяга хмурился ругался на восемнадцати языках и всё время слышал шорох утоптанной земли и шелест волн. Долго препирались они, и не одна лавина сошла вниз, и много интересного узнали они друг о друге. Наконец ведьма сказала ему: - Иди, а я буду где-то рядом. Я приду, когда буду тебе нужна и ты найдёшь меня, когда нужен будешь мне. Твои желания запутаны, как дороги, а сердце гневливо, как море, и в нём много любви для тех, кого нет и не будет, пока ты их не создашь. Если бы ты был мудрее – ты повёл бы за собой людей. Но ты жаден и не хочешь никого терять, поэтому поведёшь мёртвых. Ты свет – но для тех, кого уже нет в живых. Иди, траур моего сердца. И я найду тебя.       И бродяга ушёл из гор, не оставив ей ничего кроме шрамов, и такие же шрамы унося на своём теле. И когда он плыл по морю, пытаясь избыть сердечную тоску о своей ведьме, случился шторм. Корабль пошёл ко дну, команда тоже, а бродягу вынесло на берег пустого острова, где среди голых камней пробивалась редкая и чахлая трава. Он не утонул, потому что такое не тонет, и долго бродяга любовался на бушующие волны и ещё дольше слушал гневный рёв глубины. Печаль и нежность сплетались, как полосы булатной стали, разум мутнел и вновь прояснялся, подобно стеклу в печи, а сердце останавливалось и вновь начинало стучать. Наконец он разгрыз свои вены и кровь его потекла в солёные воды, и смеясь, бродяга сказал: - О, Море! Ты так любишь жизнь и не любишь людей! Ярость твоя сравнима лишь с твоей безмятежностью, всеобъемлющей и безграничной. Так иди же ко мне, и мы вместе будем любить и ненавидеть, создавать и разрушать! Я покажу тебе землю и дам тебе всё, что ты только захочешь!       И на галечный берег из воды вышел молодой юноша, прекрасный и медноволосый, как горная ведьма, потому что часть своего сердца он оставил ей, а часть отдал морю. Юноша посмотрел на бродягу, рассмеялся и произнёс: - Ну и дурак же ты, Старик.       Бо усмехнулся и замолчал. Заворожённая его рассказом Феличе смотрела куда-то вдаль, на проносящиеся мимо деревья и мелькающие вдалеке предгорья. Старая сказка представала перед ней в новом свете, и она не могла сдержать глупую, счастливую улыбку. - А дальше, Бо? - А дальше не сказка, а жизнь, – он потянулся и поправил начавшие натирать бёдра ножны. – Штаны бы найти хоть какие… я же не Дэинаи, чтобы без них обходиться. - Тебя можно будет спрятать в кустах, а я куплю тебе какие-нибудь шорты. Или брюки вроде тех, что я нашла в бутике «Лоро Пиана». О, и рубашки! На заказ тебе вряд ли что здесь сошьют, придётся обойтись чем-нибудь из «Камичиссима» или «Дель Сиена»*. - Феличе, в Фалерне мы найдём только два секонд-хенда и один рынок. Уймись. Мне нужны обыкновенные штаны. - Ладно. Купим джинсы, – она надулась и сердито сложила руки на груди. – Но потом я обязательно подарю тебе что-нибудь хорошее. То, что подходит именно тебе!       Неожиданно грузовик резко тряхнуло и Феличе кубарем покатилась по сену. Бо, даже не думавший держаться за что-то во время езды, со всего маха ударился головой о стальной крюк и замер. Крепкое тело безвольно обмякло, застыв уродливой медузой на берегу; в остекленевших глазах, как в зеркале, отражались вершины буков. - Что такое? Мы что, уже приехали? – отплёвываясь от соломинок, Феличе совсем забыла про то, что совсем недавно мимо них проносились лишь деревья и кусты, и никаких признаков жилья не было. Послышался скрип старых креплений, удерживающих борт, и через пару мгновений над ней навис водитель грузовика. Раскрасневшееся лицо покрывала тонкая плёнка испарины, а ненормально расширенные глаза лихорадочно блестели. Окинув взглядом подобранных пассажиров и даже не заметив, что один из них мёртв, он схватил Феличе за руку и потащил её наружу. - А-а-а… Пусти, пусти меня! – женщина истошно закричала и принялась отбиваться, что было сил. От чужого прикосновения, от ощущения крепких, чуть влажных пальцев на своём запястье её колотило, как в лихорадке, а паника внутри мешала сосредоточиться и вырваться из захвата. – Нет! Бо, помоги мне, – отвлечённая обезумевшим водителем, она не видела брата, не видела того, что с ним стало и поэтому звала его. Единственного, кто мог спасти её. - Хватит орать, девка. Сюда иди… Да не упирайся ты, сучка… Иди, иди сюда, сладенькая… – мужчина беспорядочно бормотал что-то себе под нос, пытаясь стащить упирающуюся добычу на асфальт. Феличе царапала его руку, норовила укусить, но он схватил её за волосы и с силой ударил о дно кузова. Она вскрикнула и рванула назад, цепляя за трос, удерживающий тюк с сеном. - Нет, нет, пусти меня! – Фели снова рванулась назад и снова безрезультатно. Почувствовав, как чужие руки хватают её уже за предплечья, она вслепую попыталась дотянуться до брата. Волосы падали на лицо, закрывали обзор, и Феличе не видела ни безжизненное тело, ни красное, налитое кровью лицо водителя, уже влезающего в кузов. – Бо!!       Мимо промелькнула серебристая полоска, раздался влажный треск, затем сухой стук, и водитель закричал, падая на спину. Его отрубленная рука так и продолжала сжимать запястье Феличе. Содрогаясь от омерзения, женщина кое-как отцепила мёртвую кисть и с рёвом бросилась к Бо, вновь повалив того на сено. - Он… меня… А я… надоели! Сколько можно… Бо… – она ревела, уткнувшись в его плечо, царапая плечи ногтями в попытке спрятаться как можно надёжней, чтобы её больше никогда не нашли и не схватили. - Ну, хватит. Перестань, – мужчина осторожно гладил её по растрёпанным волосами, целовал в висок, не обращая внимания на истошные крики истекающего кровью водителя. Плевать. Главное, чтобы Феличе успокоилась, перестала дрожать и плакать. Дурацкий крюк едва не стал причиной непоправимого, и думать о последствиях не хотелось. Хотелось обнять покрепче перепуганную Фели, утешить её, спрятать ото всех и сберечь.       В золотисто-каштановых волосах засыхала, обращаясь в пыль, тёмная, почти чёрная кровь. Но и это было не важно. - Постоянно смотрят… лапы тянут… Даже тебя не всегда боятся! Зачем папа меня такой оставил?! – судорожный всхлип перешёл в сдавленный вой и Феличе затрясло ещё сильнее. Бо, отстранённо улыбаясь, продолжал гладить её по голове, ощущая, как по его голой коже всё текут и текут чужие тёплые слёзы. - Ты красива. Ты прекрасна, Фели, и бесподобна. Не мог же наш отец поднять руку на подобное совершенство? Разве он тогда бы отличался от тех, кто… - Лучше бы мог, – Феличе шмыгнула носом и продолжила срывающимся, неровным голосом. – Я ведь дурочка, даже не заметила, что с тобой плохое случилось! Так зачем мне быть красивой? Тогда я такая же, какой и была раньше! А если я должна быть умнее, то должна быть и уродливее. Ведь так было бы правильнее, Бо. Правильнее! - А отец не любит «правильно». И «справедливо» не любит тоже, – Бо слегка отстранился и заглянул в зарёванное, покрасневшее лицо. – Он любит так, как хочет. Так, как верно. И тебя, Фели, Старик любит отнюдь не за красоту, уж поверь мне, – Бо осторожно вытер ладонями мокрые щёки и поцеловал горячий лоб. – Забудь об этом. Всё хорошо, я сейчас уберу крикливый мусор, и мы с тобой прогуляемся по лесу. До Фалерны не так уж далеко, а если у тебя устанут ножки, я понесу тебя на руках. Чтобы ты улыбнулась, я куплю заколку для твоих прекрасных волос, какую захочешь, и потом мы поедем в Сан-Эуфемию. Ты ведь давно не каталась на автобусе? - Д-давно… - Ну и хорошо, – Бо широко улыбнулся, наблюдая как при упоминании прогулки и новенькой заколки истеричный страх покидает его сестру. Всё же с ней было невероятно легко договориться!       Он спрыгнул на пыльный асфальт, помог спуститься сестре, отряхнул её бриджи и сам перетянул завязки на левой штанине. - А тебе разве будет удобно гулять голышом? – Феличе, словно забыв о происшедшем, с весёлым любопытством смотрела на обнажённого Бо. - Зачем голышом? – Бо выдернул из настила кузова чинкуэду и вернул её в ножны, так и болтавшиеся у него на талии, прикрывая промежность. Поправив перевязь, он пнул затихшего водителя и брезгливо переступил через потёки крови. – Вот и штаны, и ботинки, и рубашка. Рукава, жаль, всё же измазал…       Через два часа в автобус, идущий из Фалерны в Сан-Эуфемию, села примечательная парочка – молодая, невероятно красивая женщина, смуглокожая и черноволосая, а с нею мужчина в старой одежде и с панамкой цвета хаки на голове, скрывающей его лицо. Рубашка с оборванными короткими рукавами слегка оттопыривалась на боках, будто на спине у него был спрятан какой-то свёрток.       Парочка оплатила проезд мятыми купюрами, села на свободные места в середине салона и почти всю дорогу женщина мирно дремала, пристроив голову на плече своего спутника. И ни на миг не отпускала его крепко сжатой руки. Иногда она выныривала из омута своих снов, с умеренным любопытством смотрела в окно, и вновь засыпала, улыбаясь и поглаживая мужскую ладонь, крепко стиснутую её пальцами.       Когда автобус подскочил на небольшой выбоине и пассажиров слегка тряхнуло, Феличе вновь открыла глаза и, что-то вспомнив, задала давно мучающий её вопрос: - А почему тётушка Танила зовёт тебя Бычком? И папа иногда тоже… - Тебе так интересно? - Ага. И на твоей чинкуэде тоже бык. Поэтому, да? Ты мне говорил, но я забыла. Раза четыре говорил, наверное, но что ты говорил, я не помню… Можешь ещё раз рассказать? – она попыталась поднять голову, чтобы заглянуть Бо в глаза, но он надавил на её макушку ладонью, вынуждая вернуться обратно и, вздохнув, заговорил. - Ты же опять всё забудешь, Феличе. К тому же, сейчас мы находимся не в лучшем месте для подобного разговора. Тебе не кажется, что рядом слишком много лишних ушей. - А ты тихохонько, Бо! Ну, пожалуйста, я постараюсь не забыть, честно-честно! Ну, почему тебя тётушка Танила зовёт Бычком? Потому что ты очень упрямый, да? - Потому что… Даже не знаю, как бы тебе попроще объяснить, каждый раз не нахожу нужных слов, – Бо нахмурился. Ответ на вопрос нёс с собой воспоминания, очередной встречи с которыми он отнюдь не жаждал. Но врать Феличе не хотелось – и она бы поняла, что брат лжёт, и ему самому бы было более чем противно. Обманывать Фели! Какая гадость. – Когда я ещё был другим, на гербе моего рода был изображён бык. Красный бык на золотом поле… - А почему? - Феличе снова вскинулась, пытливо глядя в лицо Бо, и ему опять пришлось успокаивать её. - Слушай, и не перебивай! Бык символизирует труд, плодородие и терпение. Что ж, мой род был многочисленным, терпения было не занимать, да и трудиться, достигая своей цели, умела вся родня. Только вот нашей семье нужна была не зелёная трава, а золотое поле. Власть. Золото. Верховенство! И я был таким же. Я шёл к своей цели, стремился к её достижению, не замечая, что гоняюсь только за тенью. Запомни, Феличе: власти нет – есть лишь её тень, дразнящая и опасная. Её нельзя получить, потому что даже те, кто сосредоточил в своих руках нити множества марионеток, кто сел на трон или мешок с овечьей шерстью*, так же зависимы от воли случая, как и все остальные. Их падение с занятой высоты будет всего лишь чуть дольше. Нельзя обрести власть, можно лишь недолго постоять в её тени, мня себя победителем. Этот пьедестал не занимают – все довольствуются его подножием и главнее считается тот, кто стоит поближе. И те, кто жаждут власти, убивают и предают, уничтожают и рушат, плетут свои сети и рвут чужие – гонятся за тенью. И они её находят. Тень от могильной плиты. Эфемерность и недолговечность, пустота и страх – вот что ждёт тех, кто попадёт под этот покров. - Ага. Запомню. И всё-таки, почему Бычок? Ты ведь папин сын, а не чей-то. А у него герба нет! Я точно знаю, – Феличе снова попыталась приподнять голову и снова была возвращена обратно. Недовольно насупившись, она повозилась на продавленном сиденье, устраиваясь поудобнее, задёрнула шторку на окне, и покрепче вцепилась в предплечье брата. - Всё по той же причине. Потому что меня звали когда-то «безумным Быком»; я впадал в ярость в бою, топтал, ломал, крушил, поднимал на рога… Я любил войну и то, что она даёт. Даже сохраняя хладнокровие, забирая под свою руку одну землю за другой, избавляясь от врагов с помощью долгих интриг, я был всего лишь животным. Жадным, неуступчивым и упёртым, – Бо усмехнулся. – А ещё, Феличе, та семья, к которой я когда-то принадлежал, произошла из Испании, наверное, поэтому Танила так снисходительна ко мне. Ну, может, ещё потому, что раньше я не особо любил море. Но дело не в море, я отвлёкся, а в Испании и том, что почти семьсот лет она боролась против иноземного владычества, пыталась вернуть себе свободу. Беспрестанные войны с арабами, с мавританскими эмиратами, изменили людей, сделали борьбу их частью, а смерть – привычным спутником. Сражения, убийства, кровь… они делали обыденными ужасы войны, её жестокость и слёзы. Это касалось даже крестьян – рядом с полем или домом их постоянно караулила смерть. О ней не могли забыть никто и никогда, она становилась привычной и переставала быть страшной. Нам смерть не грозит, пока отец защищает наши спины. А представь себе обычных, простых людей, их семьи и детей, их мир: дом, поле, виноградник и отару. Вспомни, что обыденные ценности – это продолжение рода и урожай. И всё, что было дорого и важно, было самой жизнью, всегда находилось в тени стоящей рядом гибели. - Ну, а при чём тут бык? Я тебя не понимаю… Объясни, пожалуйста, попроще, – Фели посмотрела на него с жалобной надеждой. - Коррида. По своей сути она единственное действо, в котором ярче всего проявляются черты испанцев. Это… – он замолчал, подбирая слова, потому что говорить о том, что было когда-то для него настоящим священнодействием, обычными словами не мог, – это поэзия живого тела, трагическая и острая, как клинок. В ней нет развлечения и ленивого избавления от скуки. Победа над быком – неистовым и грозным, несокрушимым – это победа человека над смертью. А гибель матадора, случись таковая, свидетельствует о его величии, высшем напряжении его духа, вершине его гнева, горечи и печали*. Это отражение жизни, её горькая правда. Во мне тогда была сильна испанская кровь. Как я любил бросаться навстречу свирепым животным! На коне или пеший, я готов был столкнуться со смертью, одолеть её и побороть, показать! Что бой с быком, что с человеком, с оружием, голыми руками, или с помощью интриг и лжи – всё было едино! И даже сейчас, когда кровь отца согревает моё тело, старая память всё равно даёт о себе знать. Противостоять, бороться, побеждать! Но вышло так, что в корриде своей прежней жизни я был быком, а не матадором. Я не зло, я не смерть, я животное, жаждущее свободы. Наверное, именно поэтому я когда-то и назвал нашего Старика отцом. Потому что получил шанс вырваться за пределы арены, сойти с песка и пойти дальше. Пусть я и прекратил бежать за могильной тенью власти, но я ведь остался собой. И сумел перебороть свою смерть. Пусть не тела – сколько же раз я умирал за эти годы? А то, что осталось от моей души – оно живое. И я живой...       Пока автобус плавно катился по прожаренному солнцем асфальту, а пассажиры дремали, разморенные жарой, мужчина тихо-тихо шептал на ухо женщине, так, что никто не мог их услышать. Только она сквозь лёгкую и зыбкую пелену полудрёмы, слышала его голос и улыбалась. «Живой». Какое же это важное и дорогое слово! - А папа и Танила? - Что – «папа и Танила»? - Ну, они ведь вечно борются друг с другом, папа тащит её к нам, на остров, а она упирается на кромке прибоя и хочет сбежать в горы. Тётушка Танила кто – бык или человек? – Феличе нахмурилась и открыла глаза, разглядывая исцарапанную спинку переднего сиденья. Неприличные слова и прилепленная жвачка её не волновали. Она смотрела дальше, пытаясь разрешить внезапно возникший вопрос. – Вот кто она? И где тут смерть? - Танила ни то, и ни другое, – еле слышно засмеялся Бо. – Они оба неповторимы. Старик ушёл в Море, послушав свою вечную женщину. И она пошла за ним следом, оставила Горы, встала, как ты верно заметила, на кромке прибоя, ожидая и плетя свою паутину. Она ждёт, Феличе. Ждёт его, и меня, и тебя, и Дэинаи, который всегда приходит незваным, но ожидаемым. Который есть море, и которого Горная Ведьма любит. Раньше она ждала своего безумца в Испании – ведь это была её земля. Горячая и тёмная, как и сама Анкана*. Бродяга заплутал и потерялся так сильно, что нашёл одно из самых ценных и неудержимых сокровищ. А это сокровище, запутавшись в собственном паучьем шёлке, прошло по множеству дорог, повторяя его путь, и теперь стоит совсем близко от Старика, протянув к нему руку. И он отдаёт морскому ветру стихи, что когда-то писали испанцы, люди её земли. А она плетёт вокруг него паутину, веселя и не давая забыть о том, что она всегда рядом. Танила молчит, но он слышит её – в шуме волн, которые она так не любит, и в гуле моря, которое Старуха не понимает, и в шорохе камешков в скалах, которым она отдала свою жизнь. А смерть… ну её, она здесь не при чём! - Говори ещё, – Феличе еле сдержала зевок. Тихий голос брата убаюкивал её, успокаивал, отодвигая в сторону, за границу обитаемого мира все грязь и кровь, что она видела, начиная с мерзких птиц и кончая обезумевшим водителем. Возможно, причиной её расспросов стали именно события ночи и дня, взбудоражившие разум и заставившие задавать странные вопросы. - Я открою тебе тайну. Великую тайну, известную всем. И гласит она, что рыжая, злая Старуха – единственная женщина, которую он любит, наш отец. Есть только они двое. Беззаконная и бессмертная, снаружи переменчивая и вечная внутри Танила. И безумный в своей жадности, расчётливый и лукавый, обольщающий и безжалостный, бесконечно влюблённый Лоренцо Энио Лино. До них я никогда не верил в верность и мне кажется, что она вся, что есть в этом гадостном мире, досталась им двоим. Двум сумасшедшим, заблудившимся детям, что встретились в лесной чаще, посреди блуждающих огней, а затем продолжили свои скитания, но уже вместе друг с другом.       Пока мужчина говорил, лицо женщины разглаживалось, исчезали задумчивые морщинки на лбу, а глаза сами собой закрывались. Спокойствие и улыбка лежали на ярких губах, блики солнца играли в прятки меж чёрных ресниц и её окончательно овладевал сон, полный сбывшегося счастья, одного на двоих. * * * * * *       Кеды плохо подходили к красивому платью Феличе, но Марта наотрез отказалась от чужой обуви. Не из брезгливости, нет. Дело было в том, что дочь Лино носила обувь на умопомрачительно высоком каблуке, да и размер ноги был у неё побольше. Марте так и представлялась стройная, высокая итальянка с прекрасной фигурой и салонной укладкой. Слабая, хорошая по сути зависть чуть подгрызала её, напоминая о собственной серости и незначительности, но она старательно отгоняла плохие мысли и шла к гостевому дому, стараясь широко улыбаться, радоваться свету, теплу, ветру и отличной погоде. Солнце припекало, земля Марасы ложилась под ноги, не подставляя камни и корни деревьев, а позади неё, негромко переговариваясь на родном языке, шли самые странные и непонятные люди, когда-либо попадавшиеся в жизни. И ощущение прикрытой спины было самым чудесным, что Марта испытывала за последние годы! - Ты перестарался. - Немного. - Немного? Она сейчас разорвётся от счастья. Твоего счастья, Старик! Это нечестно. - Честно. Она заслужила, – Лино, на лице которого не было ни улыбки, ни гримасы неудовольствия, был абсолютно спокоен. – Ты против, Дэй? - Нет, – тот пригладил волосы, связанные обрывком шнурка в хвост, и обернулся, глядя на возвышающуюся башню маяка. – Просто не люблю чужих людей, вот и… - Понятное дело, – Лоренцо кивнул. – Если всё пройдёт спокойно, то я отправлюсь с ней на свадьбу кровнородственной шлюхи. Я хочу лично поучаствовать в грядущем цирковом представлении. В роли шпрехшталмейстера, разумеется. - Не усугуби дело, хорошо? Ребята скоро должны вернуться. - Если мы уедем, то вернёмся в воскресенье, от полудня до заката. Так что будь готов к встрече. - Ага, – Дэй мотнул головой, прикидывая, что ещё успеет случиться до воскресенья, и кому после этого придётся наводить порядок. - Кажется, ты что-то скрываешь от меня, рыжее ты моё бесчестье! – Лино искоса глянул на него, даже не пытаясь прятать ехидную усмешку. – Тайные делишки хитрых деток? - Так если детки все в отца, стоит ли этому удивляться? – Дэй беззаботно пожал плечами и запрокинул голову, любуясь лазурью неба, так схожего со спокойной морской гладью. От прекрасного вида его отвлёк неестественно звонкий и весёлый голос. - Я только сейчас заметила – здесь совсем нет птиц. И мышек-кошек тоже нет… – Марта на ходу обернулась к своим сопровождающим и, идя спиной вперёд, с любопытством посмотрела на Лино, дожидаясь ответа. - Не люблю животных, – чуть поморщившись, произнёс тот. – Только разве что в качестве еды, bella Марта! - Странно… Но без них тоже хорошо! – Марта развернулась в нужном направлении и поспешила вперёд в желании хорошенько разглядеть цветы чубушника. Гостевой дом был совсем рядом. - Я очень надеюсь на то, что твоё скоропалительное решение окажется разумным, Старик! - Соразмерность, правильность… – Лино потёр лоб, сжал его пальцами, будто на него накатил приступ мигрени, и резко мотнул головой. – Чужие желание, Дэй, иногда бывают сильнее здравого смысла. Тебе ли не знать! Во всяком случае, вернее. - Именно потому, что знаю, я и опаса… - Марта, это ещё что?! – гневный крик Анны Ляйтнер заставил их прервать разговор. Подобная фурии, женщина стояла у старого колеса возле ограды, и смотрела на свою дочь. И ещё – на двух мужчин, идущих следом. И на платье Марты, которого у неё точно не было, потому как эта тряпка стоила по прошлогоднему каталогу три зарплаты её непутёвой, тупой дочки! - Доброе утро, мама! – та улыбнулась широко и радостно, словно действительно была рада видеть Анну. Заправляя за ухо спутавшуюся прядь, Марта довольно щурилась и покачивалась на мысках, словно была готова вот-вот сорваться с места и запрыгать на месте, не в силах сдерживать бурлящие внутри эмоции. – Представляешь, я свалилась в море, – и хихикнула, довольная собственной ложью. А как ещё объяснить чужую одежду, свалявшиеся космы и подобное сопровождение? - Как упала?! – гнев Анны тут же сменился удивлением. Правда, ни страха за ребёнка, пусть даже взрослого, ни облегчения от того, что у ситуации оказалось пристойное объяснение, в её глазах не промелькнуло. - Вылезла утром сходить к маяку, не заметила в сумерках обрыв, и рухнула в волны, как Офелия. Хорошо, что Дэй неподалёку удил рыбу и вытащил меня, – на лице Марты расплывалась самая искренняя, самая честная улыбка, какая только была в её жизни. Более идиотской версии, кроме правдивой, и представить было сложно, поэтому врать можно было что угодно. Лино еле сдержал порыв отвесить болтушке подзатыльник. Нет, Анна не поймёт этого, пусть даже сама Марта воспримет его действие как должное. И вообще – кто учил эту девчонку лжи?! Дилетантство слишком бросается в глаза! - Дэй? - Мой сын, signora, – Лоренцо с вежливой улыбкой кивнул Анне, изящным жестом указуя на безразличного парня. Рыжик вернулся к созерцанию неба и встреча с матерью Марты его не интересовала. Заметив, что всё внимание обращено к нему, он со вздохом оторвался от беспечного лазурного купола над головой и посмотрел на Анну Ляйтнер. Вновь возникшие подозрения и домыслы женщины, разглядевшей наконец сына хозяина острова, вынудили Дэя переключиться на другой объект. Нет уж, слушать чужие бредовые высказывания и видеть, как тает заёмная, но всё же искренняя радость, он не собирался. - Так, где обещанный завтрак? До дома мы уже дошли, солнце поднялось, а еды я так и не вижу, – Дэй шагнул вперёд и, подхватив Марту под руку, провёл её мимо матери. - Ты хочешь что-то конкретное, или просто много разной вкуснятины? – тут же забеспокоилась фрау Риккерт, выкидывая из головы все остальные, неважные мысли. - Хочу кофе и мясо. Люблю хорошее мясцо! - О-о! Его должно было много остаться! – Марта едва не рвалась из его рук, чтобы побыстрее исполнить своё обещание.       Её переполняли радость, желание отблагодарить хоть чем-то за своё спасение, за помощь, за то, что она не услышала ни одного укора в свой адрес. Она не видела ничего, кроме солнца, освещавшего верхушки лимонных деревьев, и поэтому спокойно прошла мимо Сандры, оторопело замершей на крыльце.       Пока Марта бегала между кухней и садом, что-то пытаясь рассказать Дэю, задумчиво изучавшему древесные разводы столешницы, наружу потихоньку начали выбираться гости острова. Анри и Лида вежливо поздоровались с хозяевами, на ломаной смеси трёх языков узнали причины переполоха и, пока отец жениха заглядывался на тарелки и миски, вынесенные Мартой, Лида принялась расспрашивать её – все ли в порядке, не отшибла ли она что-то при падении с высоты, не хочет ли прилечь и пыталась всучить какие-то таблетки из личной аптечки. - Не беспокойтесь, – повернулся к ней Дэй. – С Мартой всё в порядке.       Лида с сомнением посмотрела на Дэя и неуверенно произнесла: - No comprendo*! – и развела руками, словно извинялась за своё незнание языка Алигьери и Боккаччо. Дэй почесал затылок, задумчиво вслушиваясь в характерный акцент, а затем ещё раз повторил женщине сказанное раньше. Только на её родном языке. И глаза Лиды вспыхнули радостным светом, почти затмившим свет утреннего солнца. - О, нет, – замотал головой Анри. – Она от него теперь не отстанет. Бедный мальчик! - Почему «бедный»? – удивилась Марта, ловко разжигая огонь в жаровне. - Лидия замучает его своей адской тарабарщиной! До сих пор люблю эту женщину, но не могу понять, как можно изъясняться таким ужасным, уродливым языком! - Вы ещё монгольский не слышали, – хмыкнув, бросил ему Дэй, и вернулся к разговору с Лидой. - Монгольский? Это… что-то африканское, да? - Вообще мимо! – Марта засмеялась и, в ожидании пока огонь прогорит, оставив ей полные жара угли, начала сноровисто строгать и резать, орудуя ножом с почти забытой лёгкостью. - О! Ты всё-таки вспомнила о своём предназначении? – вышедшая из дома Регина первым делом привычно фыркнула на Марту. Оглядев дворик, она тут же определила новое действующее лицо и села за стол поближе к привлекательному, хоть и одетому в старьё, незнакомцу. – Ты же кухарка, да? Или кем ещё называется теперь стряпуха? – она достала из пачки сигарету, но до зажигалки донести не успела. - Sei una merda, fatti I cazzi tuoi*, – Марта послала ей воздушный поцелуй и тихонько замурлыкала под нос модную глупую песенку, не обращая внимания на гробовую тишину. А что? Надо же использовать полученные знания. - Это всё твой влияние, Старик! – крикнул Дэй отцу, появившемуся в сопровождении Анны. Тот держал женщину под руку и что-то объяснял ей своим тихим, спокойным голосом, полным обманчиво ласковой интонации. Анна слушала и явно не замечала ничего вокруг. Раскрасневшаяся, пытающаяся скрыть лёгкое смущение, смешанное с заинтересованностью, она не обращала никакого внимания на своих и чужих детей. Будто не она только вчера довольно равнодушно относилась к хозяину острова и его присутствию рядом. - О чём именно ты говоришь? - Она матерится. На итальянском! – Регина, не дав Дэю раскрыть рта, обличающе ткнула в Марту не зажжённой сигаретой. - Марта! – в этом восклике не было и сотой доли той укоризны, на которую надеялась Регина. Так, мягкий укор в сторону расшалившейся дочери. - А что такого? Синьор Лино знает немецкий, почему бы мне не подучить немного итальянского? Очень красивый язык. Дэй, перца побольше, поменьше? - Поменьше. Не надо портить вкус хорошей плоти, – и облизнулся. – Это что – лопатка, шейка? Нет, судя по цвету это филе-ей, – он поднялся с лавки одним текучим, плавным движением, от чего обозначились рельефные мышцы на спине, и подошёл к Марте. – Не знаю, как тебя учили, а здесь мы эти нежные части тела жарим так… – и Рыжик принялся негромко объяснять правила и традиции обжарки мяса, почти шепча ей на ухо. Загорелые руки мелькали над столом, то разрезая ингредиенты точными движениями острого ножа, то натирая толстые, сочные ломти мяса приправами и специями. Регина, забывшая уже про Марту, смотрела на парня голодным взглядом. – Эй, Марта, не спи. Шейка есть? Сейчас покажу, как делается бомбетта*. - Что? – рассмеялась Марта. Слишком уж было смешное слово. - Бомбетта! Это великолепно, вкусно, и ты обязана попробовать сделать её! – Дэй принялся ловко выкладывать куски мяса на разделочную доску, попутно объясняя своей новоиспечённой ученице, что именно надо делать с шейкой. Вымазанные кровью и соком руки – крепкие, будто выточенные из дерева, спокойный ровный голос и лёгкая полуулыбка притягивали к себе внимание, как бывает всегда с чем-то чужим и необычным. Присоединившаяся к Регине Сандра так же не смогла оторвать от него взгляда. Если бы они только могли заглянуть ему в глаза… - Давай полью на руки, – когда заполненные рулетиками шампуры заняли причитающееся им место на жаровне, Марта подхватила канистру с водой и повесила на плечо чистое полотенце. – Или ты в дом пойдёшь, к нормальной раковине? - Лучше полей, не люблю я этот дом. - Почему? – тихо спросила она, наклоняя канистру. На ладони Рыжика потекла тонкая струйка сверкающей на солнце воды, пахнущей лавром и фенхелем. Грязь и кровь полились на траву, на землю, и Дэй чему-то усмехнулся. - Чужой. Мой дом на маяке, – он снял с плеча Марты полотенце и принялся резкими, точными движениями вытирать ладони. – А твой? - А мой в... – Марта осеклась, пытаясь понять, какие географические координаты могут называться её домом. Дармштадт, где оборвалась её несуразная семейная жизнь? Кёльн, где протекала мерная жизнь матери? Или чужая и колючая Варшава, где жил никогда не ожидающий её на Рождество отец? – Понимаешь ли, Дэй, у меня с домом бо-ольшие проблемы! – она покачала головой и принялась закручивать крышку на канистре. Ну, не рассказывать же заново историю собственного саморазрушения! – Ты лучше беги отсюда, а то моя сестричка и её рыбка-прилипала сожрут тебя. И Лоренцо захвати – мама, кажется, всерьёз положила на него глаз! - Ну уж нет, – Дэй выпрямился, потянулся, отчего рваная майка вновь обрисовала поджарое тело, и принялся перевязывать волосы. – Старик хочет посмотреть на твою семью. Кто я такой, чтобы ему мешать? К тому же я, как и обещал, побуду рядом. Ну, чтобы он не натворил чего. Всё-таки грот под маяком – его самое любимое место. Счастье, что он сразу не убил твою сестру с женихом. - В том-то и дело. Я ведь говорила тебе, что это был не жених! – тихо воскликнула Марта, сердито стреляя глазами в сторону Сандры, старающейся приветливо говорить с Венсаном. Он, заинтересованный появлением хозяев, всё пытался узнать у своей невесты, что интересное он пропустил, а та почему-то огрызалась и всё старалась поскорее прекратить разговор. - Да, точно. Значит, Старик сделает всё. - Все возможное? - Всё, Марта, всё! Он сделает всё, чтобы они ответили за это. Ну, и ещё кое-что сотворит, – Дэй криво усмехнулся и посмотрел на отца. – Главное, чтобы не перестарался!       Через пару часов Лино – сама любезность, вежливость и галантность – предложил прогуляться по острову. Не всё же время сидеть за столом, тем более что день только начался! Вся толпа будущих родственников с радостью поддержала его идею. Сандра с Региной ушли переодеваться, Этьен и Венсан вспомнили, что брали на остров квадрокоптер, а «взрослые» так и остались сидеть под деревьями, ведя разговор то ли об архитектуре, то ли о войне. Марта тенью скользила между садом и домом, приводя всё в порядок – посуду в мойку, еду в холодильник, проверить генератор, выключить электрический чайник, вымести мусор…       Она снова улыбалась и изредка поглядывала в сторону Лино, который, откинувшись на спинку стула, с прищуром наблюдал за Анной, Лидой и Анри. По сути, он был почти их ровесником, но выглядел и вёл себя совсем, совсем по-другому! Вспыльчивый и эмоциональный с сыном, рядом с чужими он был холоден, спокоен и расчётлив, будто все они являлись если не врагами, то противниками. Марта видела, что его улыбки и приятные слова не настоящие. Вот подзатыльники, отвешенные утром Дэю – те были искренними. А его любезность, оказываемая гостям, являлась ничем иным как ширмой. И ей было крайности удивительно, почему никто, кроме неё, не видит этого. Или всё дело было в том, что ночь Марта успела увидеть настоящего синьора Лино, такого, каким он был исключительно с теми, кому доверял. То есть, он доверял ей? Или он сейчас был настоящим, а ночью нет?       Марта замерла с веником на пороге, задумчиво глядя на светло-бежевую штукатурку стены. Странные вопросы о доверии и лицемерии одновременно и пугали её, и злили. Почему ей так важно, чтобы синьор Лино доверял ей? И почему она сама так безоговорочно верит всему тому, что говорит и делает этот странный мужчина? - Размышления о смысле бытия? – Дэй, сложив руки на груди, застыл на пороге кухни. - Почти, – даже не удивившись его внезапному появлению, Марта помотала головой. Она почесала зудящую кожу, вспомнила, что надо было бы расчесаться ещё по приходу в дом и недовольно сморщила нос. Чучело, оно чучело и есть. Ну и ладно. Откинув назад волосы, Марта снова покосилась на сидящих в саду людей и осторожно спросила: – Твой отец всегда притворяется? И сегодня ночью тоже? Я сейчас это различаю, а тогда… - Когда как. Но ради новой порции лжи пить вино и водить незнакомую, чужую женщину в грот он не стал бы, – Рыжик фыркнул и привалился плечом к дверной коробке. – Тебя устраивает мой ответ? - Не совсем, – она поморщилась и отставила веник. – Кажется, я что-то недопонимаю, а когда пойму – всё встанет на свои места. Я упускаю что-то важное! - Это действительно так важно? Что-то ты перестала улыбаться, – Дэй покачал головой. – Может, снова развеселишься? - Я не против, но сначала придётся спасать твоего отца, – попыталась отшутиться Марта. – Кажется, я слишком сильно переживаю из-за его скуки в компании приличных, правильных бюргеров! - Ну да. Бюргеры, они такие! – на лице Дэя появилась кривоватая, немного грустная ухмылка. – Пойдём, оставь посуду своей сестрице. Сейчас ты увидишь новое представление в цирке одного клоуна – Лоренцо Энио Лино и экскурсия для гостей. Только возьми с собой противорвотное, хорошо? - Лучше я возьму бутылку «Кьянти». Итог тот же, а вот удовольствие…       Спортивная обувь была изобретена исключительно для занятий спортом, но с течением времени она прочно вошла в обиход. Удобная для ежедневной носки, пригодная и к городским условиям, и для прогулок на природе, разработанная для всех полов и возрастов, она стала незаменимой частью жизни! Туристические ботинки, конечно, были далеко не у всех, но вот кроссовки прочно вписались почти в каждый гардероб. Дэй, проживший достаточно, чтобы научиться использовать логическое мышление, никак не мог понять – почему у двух далеко не бедных женщин не оказалось при себе кроссовок, из-за чего они были вынуждены топтать землю и травы Марасы неудобными туфлями на монструозной толстой подошве с подъёмом, которому позавидовали бы последователи методов инквизиции. Феличе, тоже носившая подобные «испанские сапожки», руководствовалась одной ей известными соображениями и в причины своего выбора никого не посвящала. Но так ведь она и не ходила подобно корове, взрывая копытами дёрн, и не оставляла за собой глубокие следы, смятую траву и уродливые отпечатки. Фели летала, едва касаясь каблучками земли, а не рвала её, безжалостно и грубо.       Впрочем, загадки человеческой, а уж тем более женской натуры, Дэя не очень интересовали. Достаточно было того, что в какой-то момент он остался с Сандрой и Региной наедине, а Марта вместе с бутылкой «Кьянти» исчезла за кривыми стволами саподиллы*, напоследок мотнув взлохмаченной гривой. Компания двух женщин, пусть и привлекательных, молодых и разговорчивых, Дэю наскучила быстро. Они беспрестанно что-то говорили, делали фотографии, сетовали на отсутствие интернета на Марасе и все время вели себя так, будто были не на острове, а в центре торгово-развлекательного комплекса. - Тут есть какая-нибудь урна? – Регина, сунув в рот жвачку, недовольно помахала зажатой в пальцах упаковкой. - В доме. У раковины, под большой крышкой, – Дэй еле сдержал зевок. - И куда мне это деть? - Положи в карман, – Рыжий пожал плечами и с тоской посмотрел в сторону. Отсюда до моря было всего чуть больше километра, и как же ему хотелось сбежать подальше, но было нельзя. Не бросать же обеих женщин! Заблудиться не заблудятся, но зато могут начать рвать цветы, лезть куда не надо, а то и направятся к морю, ломать ноги на камнях. А оно ему надо? - Я не ношу платья с карманами. Это всё равно, что… - Дай сюда, – Дэй лениво отобрал упаковку и сунул её в карман своих драных джинсов. Сандра только рассмеялась, глядя на него. - Неужели вы действительно не устанавливаете тут ни урны, ни биотуалеты? А что делать во время прогулки? Не бросать же мусор на землю, – она, продолжая смеяться, посмотрела на рыжего парня. В обычное время она бы и не взглянула на подобное недоразумение – драная одежда, волосы до плеч, потрёпанные кеды – но сейчас Сандра отдыхала, и этот то ли хипстер, то ли дауншифтер казался ей достаточно интересным. Тем более, что он был сыном хозяина острова, то есть человеком не бедным, и имел право на подобные причуды. - Конечно, нет! Иначе, если их обнаружит мой отец, то… как минимум, он рассердится, – Дэй изобразил улыбку и повёл своих спутниц к цветущим невдалеке деревьям. Сине-лиловые бутоны ненадолго выбили из женщин посторонние мысли, заставив сконцентрироваться на процессе фотографирования. - Что это за дерево? Я такого не видела, – Сандра подёргала свисающую ветвь. – Немного на сирень похоже. - Это жакаранда. Растёт в Южной Америке. Эти деревья мы вывезли из Брази… - Какое ужасное слово! – Регина не стала слушать объяснения дальше. Ботанические подробности были ей неинтересны. – Похоже на то, что иногда говорит Лидия, – она скривилась и продолжила подбирать фильтры для нового фото. - Венсан хочет, чтобы я выучила пару фраз к свадьбе, чтобы порадовать мою будущую свекровь, – Сандра попыталась уложить ветвь себе на плечо, чтобы фото получилось более эффектным, и Дэй буквально почувствовал, как та готова надломиться. К сожалению – ветвь, а не Сандра. – Более идиотского желания я ещё не слышала. - Если ты это сделаешь – твой отец тебя убьёт. Я ведь не ошибусь, если скажу, что он не очень доволен тем, что твоя свекровь – русская? - Это ещё одна причина, почему папаши здесь нет. Если бы этого было достаточно, чтобы он не приезжал вовсе… – Сандра потопталась ещё немного под деревом, принимая изящные позы, а затем поменялась местами с подругой. Той тоже нужны были красивые фотографии. Дэй всё это время спокойно сидел на земле, с умеренным любопытством наблюдая за женщинами, и напоминал ребёнка в зоомагазине, замершего перед клеткой с хомяками. – Так, подними руки и улыбнись, будто твоя соседка, наконец-то, сдохла. - О, да! – Регина вытянулась, изгибаясь в пояснице так, что платье натянулось на груди, проявив заодно и контуры белья. – А это что? – Она подпрыгнула, цепляя с высокой ветки какой-то предмет, и еле устояла на своих туфлях, когда приземлилась. – Надо же… Сандра, смотри, что я нашла! – женщина протянула подруге широкий браслет, ярко блестевший на солнце. Тонкая проволока извивалась причудливыми узорами, покрывая литую основу браслета, а с шести маленьких колечек свисали цепочки, заканчивающиеся золотыми же ажурными шариками. - Какая красота… Это кто-то из туристов забыл? - Нет, это браслет моей сестры. Она склонна разбрасывать свои вещи, где ни попадя. – Дэй поднялся и подошёл к женщинам, намереваясь забрать дорогую игрушку. - О, у тебя ещё и сестра есть? - Да, младшая, – Дэй протянул руку, но Регина сделала вид, что не замечает её, продолжая разглядывать увесистый, но изящный, и явно очень дорогой браслет. - Такие вещи надо держать в шкатулке или сейфе, а не оставлять где попало. - Вы же бросаете мусор под ноги, – Дэй усмехнулся и всё-так изъял побрякушку Феличе. Ему даже стало интересно – что будет после его явно провокационной фразы? - Сравнил, – Сандра тонко улыбнулась, но чуть прищуренные глаза оставались холодными и расчётливыми. Мусор значит, да? Ну, для тех, у кого в наличии есть подобный остров, отдых на котором стоит не так уж и дёшево, подобное высказывание не является ложью. – Слушай, а чем ты вообще здесь занимаешься? Не всё же время ты устраиваешь экскурсии! - Я работаю на маяке. – Дэй подбросил браслет и тот ярко вспыхнул в солнечных лучах, а подвески зазвенели, ударяясь друг от друга. – Ну, и иногда опускаюсь на дно. - Дайвинг? Здорово! А разве нельзя устроить что-то подобное и для приезжающих? На маяк – нельзя, интернет отсутствует… - Ну, зато у нас есть грот. Очень красивый, надо сказать, грот, – Дэй сунул браслет в карман, к упаковке из-под жвачки, и улыбнулся замершей соляным столбом Сандре. – Был. - А что с ним случилось? – с невинным видом осведомилась Регина. - Обрушился. Та-акая неприятность. Хорошо хоть, отец и Марта не пострадали. - Будь уверен – моя драгоценная сестрица никогда не пострадает. Уж она-то знает, как получше устроить свою задницу в этой жизни, – Сандра изобразила пренебрежительную, лёгкую улыбку, при этом еле скрывая злость. Этот рыжий явно что-то знал! Но если бы он был в курсе того, что из-за неё едва не погиб хозяин острова, то вряд ли бы был так любезен. Или же это какая-то хитрость? Завести в дебри и… нет, тогда бы тут была Марта. Сандра не сомневалась в том, что сестра не упустит случая «отомстить». Ха, как будто было за что – спаслась каким-то образом, и хватит с нее. Нечего было подсматривать, к тому же в компании старого мужика, на которого она явно повелась из-за денег. То ли рыжий оказался ей не по зубам, то ли решила переключиться на стариков. А что? Они более добросердечны, а сопли и вечный жалобный ной Марты наверняка пришлись по душе тупому итальяшке. - Главное, чтобы была выпивка, и тогда Марта будет счастлива, – Регина рассмеялась, поддерживая подругу. – Господи, Анна ведь даже боялась везти вино сюда. А ну как Марта решит «отдохнуть», – скривив лицо в гримасе «Ох уж эта дура», Регина изящным жестом отвела с лица волосы и мягким кошачьим движением подцепила Дэя под локоть. – Пойдём дальше? Тут же наверняка есть что-то более интересное, чем синие цветы. - Да, есть, – Рыжик кивнул и, более не обращая внимания на цеплявшуюся за него женщину, повёл их вглубь острова, подальше от берега. Туда, где возились со сломанным квадрокоптером Этьен и Венсан. Сандра, недовольно нахмурившись, шла следом. Отсутствие внимания к своей персоне её бесило. Внимание к Марте – выводило из себя. Мысли об ошибочном выборе спутника жизни были острым соусом в этом блюде злых эмоций. Они жгли и раздражали, не давая покоя. - И что же? Растительность тут, конечно, интересная, но ведь вся Италия славится своей шикарной флорой, – Регина на миг задержалась, чтобы поправить ремешок, и Сандра тут же заняла её место. Подруга только хмыкнула, глядя на произошедшею рокировку. Сам Дэй еле удержался от глумливого замечания, с трудом прикусив язык. К лёгкой глупости Феличе он привык, тем более что являлась скорее проявлением наивности, а не ограниченности разума. Подобные же выкрутасы он терпеть не мог и не хотел, и обычно старался не встречаться с гостями острова. Марта оказалась приятным исключением – любознательная, в меру доверчивая, в меру же догадливая. Но не дура ведь! К тому же ей нравился Мараса, и отнюдь не из-за разбросанных золотых браслетов, богатых владельцев или перспектив. Опять же – она принимала остров как есть, не задавая лишних вопросов, хотя несоответствие расположения окон, как понял Дэй, она всё же заметила. - Наш остров предназначен для спокойного отдыха. Могу отвести вас к ручью – скалы, цветы, маленький водопад. Думаю, вам понравится, – он не стал добавлять, что метрах в двухстах от упомянутого им тихого уголка находились и жених, и любовник вцепившейся в него женщины. А Регина, шедшая теперь позади, не стала говорить ему о том, что сунутый в карман браслет готов вот-вот вывалиться на траву.       Через двадцать минут, когда вдали послышались мужские голоса, Дэй ловко вывернулся из цепкой ручки Сандры, помахал обеим дамам и скрылся за ближайшими кустами, предоставив им возможность далее двигаться самим. Если бы он обернулся, то заметил бы в глазах брошенных женщин вместо растерянности лишь раздражение.       Марта так и осталась в компании с бутылкой вина. Лино увёл всех любоваться кипарисами в дальнюю оконечность острова, Сандра и Регина-таки оккупировали Дэя, нагло оттерев Марту в сторону, а парни застряли где-то на полпути, пытаясь отыскать рухнувший в высокие травы квадрокоптер. Кто-то из них не зарядил аккумулятор, и последним что слышала Марта, были взаимные обвинения в смерти дорогой игрушки. Она не сердилась, не злилась и не переживала – почти бездумно брела вперёд, давно отстав от общей группы, иногда делая маленькие глотки из тёплого горлышка, и улыбалась, наслаждаясь сумасшедшими запахами осеннего острова. С каждым мигом она всё больше и больше влюблялась в Марасу. Марта была счастлива, разглядывая буйное, диковатое разнотравье и радовалась, то и дело опознавая знакомые ей растения. Кустики азорского можжевельника, который должен был расти в горах, цветы ладанника, чья пора цветения приходится на июль, вездесущий фенхель и жёлтые зонтики фирулы – всё это великолепие кружилось в ярком зелёном хороводе, завлекая всё дальше и дальше.       В можжевельнике справа что-то зашуршало и Марта настороженно повернулась в ту сторону. Здесь же не было ни птиц, ни животных! Значит, там был кто-то больший по размерам, и наверняка более опасный. Кто мог быть там? Проверить или нет?       Отступив на пару шагов от подозрительных зарослей, Марта закусила губу и, то и дело оглядываясь пошла прочь. Прежние страхи о семейном подряде маньяков-убийц оставили её, но здравый смысл отметать было глупо. То есть лезть и проверять «что это было» она не собиралась. Внезапно в кустах зашуршало особенно громко и из них вылетела небольшая яркая птица. Припадая на крыло, она полетела низко, едва не у самой земли, неуклюже лавируя между деревьями. Марта вздрогнула и облегчённо выругалась. Дрянная птица, так напугала её!       Покачав головой и ругая себя за трусость, фрау Риккерт направилась в прежнюю сторону. Туда, куда как раз и полетела птица. Миновав можжевельник, Марта сбежала вниз с небольшого пригорка и устроилась в тени развесистой бигарадии*, первой в череде двух десятков деревьев, растущих на склоне. Их невысокие и кряжистые стволы словно обозначали спуск к морю. Марта прислонилась спиной к тёплой коре и, отпив ещё глоток, прикрыла глаза. Что бы её ни ждало на выходных, это было не важно. Она уже решила – вцепится в ноги Лино и будет умолять его разрешить ей остаться на острове. Кухаркой, уборщицей, переворачивателем камней, кем угодно. Лишь бы остаться здесь, на Марасе. Никакого Кёльна или Дармштадта. И тем более никакой Варшавы. Только этот сумасшедший лоскутный остров и странные люди, с которыми проще и понятней, чем с собственной семьёй. Лино ведь сказал, что всё будет хорошо, значит будет. И Дэй подтвердил его слова, так стоит ли беспокоиться, что сейчас она одна? Ведь ей так спокойно, и…       Марта насторожилась, услышав в отдалении ещё один странный шум. Она утвердила бутылку в камнях и тихонько поползла к просвету между деревьями, не думая о чистоте платья и целостности коленей. Вскоре женщина расслышала голоса, доносящиеся с берега. И голоса эти были чужими! Таясь за деревьями, она спустилась почти к самому берегу и, выглянув из-за кривоватого ствола, благодаря которому скрывалась в тени, увидела вытащенную на берег весельную лодку и трёх парней, ворошащих камни. Они переговаривались, смеялись, курили и то и дело что-то поднимали с пляжа, пряча находки в больших сумках, висящих на поясе. В памяти тут же всплыла картина прошлой ночи – Лино с фонарём, собирающий янтарь на берегу, под апельсиновой рощей. Вот гады! Марта сердито выдохнула и начала вскарабкиваться обратно, намереваясь разыскать либо Дэя, либо его отца, чтобы донести до них весть о вторжении мародёров и браконьеров. Красть янтарь с Марасы! Это же… хуже богохульства! - Che cazzo vuoi?!* – хрипловатый окрик заставил её обернуться и снова вернуться к берегу. Дэй! Как он тут оказался? Ведь ушёл совсем в другую сторону, вместе с Сандрой и Регино!       Марта тряхнула лохматой головой, откидывая лезущие в лицо волосы и, присев, чуть высунулась из-за дерева. Дэй шёл по пляжу, сунув руки в карманы, расслабленно и неспешно. Сандры и верной её подпевалы рядом не наблюдалось, и это несказанно порадовало Марту. Желание вцепиться сестре в горло не посещало её всё утро, но где гарантия, что оно не появилось бы здесь, где почти не было лишних глаз? Заметив наконец Дэя, воришки прекратили растаскивать сокровища острова и что-то ответили ему, подкрепляя слова жестами. Голоса звучали нагло и дерзко, а жесты были более чем красноречивы. Марта несколько раз разобрала знакомое cazzo, смысл которого уже поняла. Ещё и матерятся, сволочи!       Она опустила руку, чтобы поудобнее опереться на землю, и в ладонь ей ткнулась полупустая бутылка «Кьянти». Марта недоумённо уставилась на зеленоватое горлышко и жёлтую этикетку. Она же оставила её наверху, под первым деревом бигарадии! С другой стороны – какая разница?! Обхватив горлышко пальцами, она затаила дыхание, наблюдая за сыном Лино. Тот приблизился к браконьерам шагов на десять и остановился, вынув руки из карманов. Оглядел их и что-то сказал, мотнув головой в сторону лодки, видимо приказывая выметаться с острова, а после указал ладонью на сумки. Парни в ответ лишь заржали, а один, самый плечистый и смуглый, ещё раз выдал длинную нецензурную тираду. Дэй ответил коротко и хлёстко, певучий итальянский язык звучал жёстко и режуще, почти как родной Марте немецкий. Парни тут же подобрались, тот самый наглец сунул руку в сумку и вытащил нож. Марта не испугалась – лишь прищурила глаза, ощущая гнев и злобу. Как эти ублюдки посмели притащиться на Марасу с оружием, да ещё угрожать им Дэю? Как они вообще смеют поганить своим присутствием пустой, залитый солнцем галечный пляж, это море, ласково накатывающее на берег, этот шепчущий ласковый ветер? Ур-роды…       Дэй покачал головой и двинулся к ним, сокращая дистанцию. Стоявший первым на его пути парень решил, что незваного гостя будет легко отпугнуть, нагло толкнув в грудь. Дурак! Рыжий перехватил его руку и вывернул в сторону. Раздался влажный треск и наглец, обхватив покалеченную конечность, с воем рухнул на камни. Двое других тут же бросился на Дэя, причём недоумок с ножом всё же решил воспользоваться оружием. Затаив дыхание, Марта смотрела на Дэя и то, что он творил. Первого нападавшего рыжик встретил пинком. Стоптанный кед врезался в живот и парень, согнувшись, присоединился к своему приятелю. Второй же, замахнувшись ножом, повторил участь подельников – Дэй коротким ударом выбил нож, заломил руку, а после ударил со всей силой по локтю. Раздался ещё один крик, полный боли и страдания, но Марте ни капли не было жалко воришку. Прежде чем браться за нож, нужно представлять себе последствия. Вряд ли он хотел просто напугать Рыжика, так что сломанная рука была небольшой платой за попытку убийства. Дэй молча снял со всех троих сумки, ногами переворачивая тела, и принялся высыпать янтарь на гальку. Золотисто-багровые, изредка синие и даже чёрные камни падали с тихим шорохом, и Марта подивилась богатому улову и жадности негодяев. Могли бы взять немного и сбежать, цена этих камней с лихвой покрыла бы затраты на топливо и риск быть обнаруженными. Теперь же им не светило ничего, кроме астрономических счетов из больницы и проблем со страховкой.       Пока Дэй возился с янтарём, первый вор, которому он вывернул руку, поднялся, и тоже достал нож. Участь своих товарищей его явно ничему не научила. Дэй развернулся, как только браконьер занёс руку. Перехватив запястье, впившись пальцами в побледневшую кожу, Рыжик что-то спокойно проговорил ему в лицо, а после вырвал нож и вернул его напрямую – лезвием вперёд, прямо в солнечное сплетение. Парень упал, выгибаясь и пытаясь достать дрожащими руками до клинка. Он царапал мокрыми, измазанными в собственной крови пальцами по яркой радужной рукоятке, и на ней постепенно оставался лишь один цвет – красный. Рыжик покачал головой и, занеся ногу, с силой вбил нож ещё глубже, так что рукоять разорвала плоть. Браконьер вздрогнул и умер.       Двое оставшихся с рыком, забыв о собственных травмах, с яростью кинулись на невесть откуда взявшегося оборванца. Воришку, получившего пинок в живот, Дэй встретил ударом в пах, и когда он согнулся, схватил крепкими пальцами гортань и дёрнул на себя. Плеснуло красным, раздался страшный хрип, и парень свалился на камни с разорванным горлом, содрогаясь в предсмертных конвульсиях. Даже из-за спасительного дерева Марта видела, с какой силой била кровь, как она выплёскивалась волной на гальку, на старые и рваные кеды. Последний вор взвыл и просто-напросто бросился на Дэя, вытянув руки и оскалившись, словно зомби из фильма ужасов семидесятых. Ему Рыжик милосердно сломал шею, не став снова марать руки в крови – небрежно обхватил ладонями голову бегущего на него человека и шагнул в сторону. Влажный хруст стал последним звуком бойни и на нём все прекратилось. Вновь были лишь ленивый шелест волн, солнце, сводящий с ума запах трав и неровное биение сердца.       Оглядев три трупа, лежавших вокруг него, Дэй поправил майку, оставляя на ней пятна и разводы, и повернулся к деревьям бигарадии. - Марта, вылезай, – Дэй попытался вытереть лицо, но лишь вымазался ещё больше. – Я тебя не только вижу, но и слышу! – и он помахал ей окровавленной рукой, глядя точно в том направлении, где за древесным стволом пряталась нечаянная свидетельница. Хорошенько подумав ровно четыре секунды, Марта осторожно поднялась на ноги и, не выпуская блуждающей бутылки, двинулась к зовущему её Дэю. Прикрыв от солнца глаза ладонью, она осторожно ступала по гальке. Колени дрожали, по позвоночнику то и дело проходили волны холода, а в желудке крутило то ли от страха, то ли от голода – готовя для всех, сама Марта так и не поела. Остановившись метрах в трёх от Дэя, она нервно отпила глоток вина, закашлялась, и наконец подняла на него глаза. - И что теперь делать? – тихо и сдавленно спросила Марта, стараясь не смотреть на трупы и багровые лужи, уже начавшие подсыхать под жарким сентябрьским солнцем. Её ждала та же участь? Или Рыжика удовлетворит обещание никому и ничего не рассказывать? - Прибирать игрушки, – Дэй кивнул ей на ближайшее тело. – Справишься? - А-а?! - Смотри, – он наклонился, подхватил труп с ножом за пояс рваных штанов, и потащил в сторону лодки. Ей предстояло сослужить своим хозяевам последнюю службу.       То есть Дэй предлагал ей поучаствовать в устранении улик преступления? И что она должна была делать?! Бежать с громким криком прочь? Падать в обморок, как положено приличной женщине из приличной семьи? Или устроить истерику с воплями и заламыванием рук? Что?! Перед глазами у Марты поплыло, на миг стало страшно и захотелось бежать, но она дала себе мысленную оплеуху, сопровождавшуюся, почему-то, звучащим в голове голосом Лино – «Mia bambina, нельзя же быть трусихой всю свою жизнь».       Вздохнув, Марта поставила бутылку на камни и подошла к телу с переломанной шеей. Потоптавшись возле трупа, она зачем-то взглянула на солнце, зажмурилась и, выругавшись, схватила тело за ногу. Напрягшись, Марта кое-как потащила труп к лодке, чьи ободранные борта уныло смотрелись на фоне залитого солнцем пляжа. Это было тяжело, неудобно, страшно и очень, очень медленно. Всё-таки физические силы у неё были гораздо менее развиты, чем у Рыжика. Стараясь не думать о том, что и зачем она делает, Марта перебирала ногами, двигаясь спиной вперёд. Она просто что-то тащит, да. К примеру, мешок с навозом. Ну, или с ветошью. В общем, мусор! Да, она помогает убирать мусор с пляжа! Радостно закивав самой себе и своей догадке, Марта едва не споткнулась, потеряла равновесие и, закачавшись, всё же завалилась набок, отбив себе не только бедро, но и оба колена. - В порядке? – Дэй, легко удерживая поперёк туловища уже второй труп, склонился над ней, и Марта едва не отшатнулась. Не от него – от пустого, полного застывшего ужаса взгляда мёртвых глаз на лице вора. Из разорванного горла продолжала вытекать кровь, тяжёлыми каплями падая на гальку, и Марту наконец затошнило. - У-убери это! – она отшатнулась, кое-как поднялась на ноги и с ослиным упрямством вцепилась снова в ногу «своего» груза. - Помочь? - Сама, – прорычала она, рывком двигая труп с места. Покачав головой, Дэй исчез из её поля зрения, с шумом закинул тело в лодку и вернулся к ней. Оттеснив вынужденную помощницу, он легко перехватил тело и отправил его к двум предыдущим. Подойдя к лодке вплотную, парень упёрся в нос ладонями и, как показалось Марте, даже не напрягшись, столкнул моторное судёнышко на воду. Прошуршав дном по камням, лодка с шумом легла на воду и закачалась на лёгких волнах, то ли норовя уйти в море, то ли собираясь остаться у берега вечным укором убийце. Дэй обернулся и внимательно посмотрел на Марту. Она стояла в нескольких шагах от него, явно мечтая о том, чтобы оказаться ещё дальше, и странным взглядом следила за его действиями. То ли одобряла, то ли собиралась с воплем убежать куда подальше. - Я сейчас вернусь, – сказал он ей и запрыгнул внутрь лодки. Продев в уключины вёсла и проигнорировав движок, Дэй устроился на скамье и споро погрёб от острова, даже не оборачиваясь. Никаких преград позади него быть не должно было, море было спокойным, так чего волноваться?       Отплыв метров на триста, парень бросил вёсла в лодку и спрыгнул в воду, тут же с головой скрывшись в лазурных, невероятно ярких волнах. Марта ахнула – ей показалось, что Дэй исчез раньше, чем его тело оказалось под водой. Потерев глаза, она осмотрелась. Пустой пляж. Багровые брызги на камнях. Опрокинутая бутылка с вытекшим вином. И она – дура дурой, пособница, почти не переживающая по этому поводу, конченный человек и моральный урод. Ладно бы пришельцы кого-то убивали! Так ведь всего лишь крали янтарь, а Дэй их убил…       Марта помотала головой. Ну уж нет! Они первые начали – бросились на него с ножами, что ему было – уговаривать их прекратить, подняться на маяк за чашечкой кофе, а после одарить экспонатами своей коллекции?! С другой стороны, после случившегося её саму или убьют, или запрут здесь. Она не попадёт на свадьбу Сандры, что не так уж плохо, да ещё и останется на острове, что вообще великолепно! Марта улыбнулась нервно и криво. Мечты сбываются, да уж… - Не бери в голову, – Дэй незаметно вышел из воды, соткавшись в пене прибоя подобно мужскому варианту Венеры, и девушка едва не отпрыгнула от неожиданности. Как он это делает?! – Лодку скоро унесёт течением и… - Я тут думаю – меня следом или как? - С какой стати? – Рыжик непонимающе посмотрел на неё. – За что?! - Ну-у… – Марта почесала зудящую голову. – А вдруг? - Скорее я Регину туда суну, – помрачнел Дэй и, сняв майку принялся её выжимать. Расстелив тряпку на камнях, он стащил джинсы и продела эту же процедуру с ними, причём Марта пару раз отчётливо услышала треск рвущейся ткани. – Ужасное создание! – он аккуратно присоседил остатки штанов к майке и опустился на камни. – Присаживайся, позагораем. Не хочешь платье снять? - НЕТ! – Марта едва не отпрыгнула. Дэй только рассмеялся. - Балда, ох, ну какая же ты балда! С какой стати я должен набрасываться на тебя с похотливой целью? - Ну, – Марта задумалась. Он только что сбежал от Сандры и Регины, эффектных и привлекательных, хорошо одетых и ухоженных женщин. Неужели она действительно считает, что его привлекут её сомнительные прелести, особенно спутанные волосы и обгоревший, облупившийся нос? Неловко улыбнувшись, она села на камни. – Фиг я тебе платье сниму. Правила приличия никто ещё не отменял, да и… - Что – «и»? - Ну, знаешь ли! – она возмутилась. – Светить своим далеко не лучшим комплектом из поношенного полиэстера перед незна... малознакомым человеком – это уж перебор!       О надорвавшемся кружеве Марта благоразумно решила умолчать. Этот разговор и так стал более чем неловким, перейдя от темы трупов, к теме самой интимной одежды. - Я же тебе доверяю, – Дэй невозмутимо поправил серую тряпку с растянутой резинкой, заменяющей ему бельё. – Давай организуем клуб любителей поношенных трусов? - Как-то звучит это… Не очень уж и прилично, – Марта скривилась, а потом, не выдержав, рассмеялась. – Сандра и Регина тебя не хватятся? - Нет, я их вернул под присмотр людей, более привычных к... Даже слово подобрать не могу! В общем, пусть рогонесец и его помощник в деле обретения пант* сами возятся со своими дурёхами, а с меня хватит. – Дэй потёр лицо и подобрал ноги, усевшись по-турецки. – Сюда приезжает немного туристов, десять-двенадцать заездов за год, не больше. И они никогда не задерживаются дольше, чем на пять дней. Старику нравится возиться с ними, смотреть на чужие семьи, на то, как дети и родители общаются и живут. Как ненавидят и любят друг друга. Иногда забавные экземпляры попадаются, – он покачал головой. – Волосы встают дыбом! - Все семьи оригинальны по-своему, – Марта пожала плечами. – Наша ещё не самая плохая, как я теперь думаю. - Решила примириться с ними? - Нет. Какое может быть примирение после того, что устроила Сандра? Она же едва не убила меня и синьора Лино! И даже не почесалась привести кого-нибудь на помощь. Нет уж, никакого мира. Кстати, я тут подумала, – она потёрла зудящий нос и, искоса глянув на рыжего, осторожно произнесла: – Вам тут кухарка не нужна? Хотя, что я спрашиваю?! Ты сам сказал, что гости сюда приезжают редко, – Марта вскочила и нервно поправила юбку чужого платья. – Глупый был вопрос. Ладно, пойду в дом, попробую сделать что-нибудь с волосами, а то ещё немного ветра и воды, и их придётся срезать под корень. - Стоять! – Дэй быстро вскочил на ноги и поймал Марту за руку. – Ты хочешь остаться на острове?! – если бы она смотрела на своего собеседника, а не сверлила виноватым взглядом камни, то заметила бы странный блеск его глаз. - Конечно, хочу! Это самое восхитительно место, что я видела! А ваш дом в скале? А маяк? А растения, которые не должны так расти?! Это же чудо! Как можно хотеть отсюда уехать? Нет, я хочу вцепиться в Марасу руками, ногами и зубами и молить о том, чтобы мне разрешили здесь остаться. Ну, разумеется, в живом виде и не в качества сам понимаешь кого, – Марта зябко повела плечами, словно на прогретом солнцем пляже ей вдруг стало холодно. - Я скажу Старику, – Дэй понимающе кивнул. Он неотрывно смотрел на Марту, будто пытался найти что-то в чертах её лица, в глазах, в нервном изгибе губ. – Давно он не получал более счастливой и радостной новости! Давай-ка пройдёмся, я покажу тебе Ядовитый Сад. - Что? - Тут полянка есть неподалёку – болиголов, цикута, гледичия, леукотоэ, лютики… - Леукотоэ? Что это?! - Кое-что очень красивое и очень ядовитое. Как Регина, – Дэй сморщил нос, брезгливо фыркнул и потянулся за джинсами. К его великой досаде они после отжима порвались, почти полностью лишившись правой штанины и она теперь болталась на нескольких нитках, а на левой, под задним карманом, появилась прекрасная прореха. – Ну вот, кажется, я создал ещё один повод для отеческого огорчения. Какая беда… – тяжело и крайне фальшиво вздохнул он. – Придётся Старику тащиться в выходные на берег и искать мне новые штаны. По-моему, я порвал последние! – и подмигнул Марте, обрадованной этой новостью. - Какой кошмар для тебя является самым страшным? – Дэй остановился под развесистым витексом, чья ажурная крона из тонких ветвей бросала на землю тень, подобную рыболовному неводу. Высокий древовидный кустарник испускал острый, странный аромат и шелестел узкими светлыми листьями. Лучшего места для подобного вопроса найти было нельзя. И времени. Дэй вроде бы шёл перед Мартой, говорил ей что-то про море и хитрые волны, которые никак не мог победить Бо, когда только начинал ходить на баркасе, и вдруг замер, вцепившись пальцами в ветви и глядя в сторону. Туда, где за разросшимся кустарником должен был находиться маяк. А потом задал странный, пугающий вопрос про кошмары. - Придуманный или приснившийся? – Марта, заложив руки за спину, искоса посмотрела на него, тоже делая вид, что её интересует только невидимый маяк. Вокруг них колыхался от жары сухой воздух, лениво шевелили листочками на слабом ветру кустики олеандра, милые и скромные, место которым было в Ядовитом саду, а не на пути к маяку. Тишина. Жара, солнце, лень. И холодный, до озноба, вопрос. - Приснившийся, – Дэй даже не шелохнулся. Марта снова покосилась на него, почесала зудящий нос и честно ответила: - Их несколько. - Расскажи. - Зачем?! - Надо, Марта. Ведь иначе зачем мне задавать тебе подобный вопрос? - Хорошо, – она покачала головой, пытаясь понять, почему идёт на поводу у Рыжика и делает то, что он говорит. Ну, при чём тут кошмары? С другой стороны, это всего лишь сны, да ещё не самые лучшие, так почему бы и не рассказать о них? – Самый понятный кошмар, естественно, родом из детства. Ну, почти. Он мне лет в четырнадцать первый раз приснился, а потом ещё раза три. Мне снилось, что мне лет пять-шесть и меня уводит с игровой площадки Чёрный Человек. Он ведёт меня к себе домой, обещая игрушки и сладости, мы заходим в какое-то помещение, а там – ничего. Пусто, бетонные голые полы, обшарпанные стены и выбитые стёкла. А потом он набрасывается на меня и начинает жрать. - Жрать? - Да, с чавканьем жрёт меня заживо, – Марта тихо засмеялась и подошла к Дэю. – Наверное, мой подростковый мозг совсем свихнулся от гормонов, раз выдал подобное видение. Следующий – я пытаюсь найти кого-то. Бегаю по всему городу, заглядываю в кафе, магазины, какие-то учреждения, даже канализационные люки. А потом, когда я оказываюсь на свалке, где в отбросах шуршат и дерутся большие крысы и облезлые собаки, уже темнеет и начинается дождь, я понимаю, что не могу вспомнить, кого ищу. И тут сзади кто-то кладёт мне руку на шею, и я понимаю, что это меня нашли, – Марта сделала ещё один шаг. – И самый страшный мой кошмар… Он снился мне всего два раза и, по сути, это ерунда. - Расскажи. - Я его плохо помню. Единственное, что могу сказать, так это то, что в нём не было крови, чудовищ и кишок, размазанных по стенам. Все подробности уже забылись, но там был кто-то, кто смотрел на меня. Неотрывно так, внимательно, и тянул губы в улыбке, и ухмылочку эту я хорошо запомнила. Вот это было по-настоящему страшно. Ты доволен? - Почти, – Дэй повернулся к ней. – Это хорошо, что у тебя такие простые кошмары, потому что они не реальны, это обычные страхи – боязнь чужаков и темноты. Или мёртвые надежды – жажда безопасности и желание не быть одной. Подобные сны редко сбываются. - Надеюсь, ты сейчас не скажешь что-то вроде «Но тебе повезло, и твои станут реальностью», после чего отрастишь клыки и попробуешь меня сожрать? – Марта нервно хихикнула. – Это было бы слишком банально! - Это было бы до ужаса банально! – Дэй рассмеялся, соглашаясь с ней. А затем приобнял Марту за плечо, удержав от попытки отшатнуться, и заговорщицки прошептал на ухо. – Тихо, за олеандрами притаилась Регина. - Как она тут оказалась? – фрау Риккерт снова попыталась дёрнуться в сторону, но Дэй её удержал. Провокация – излюбленный метод в семье, грех от него отказываться. - Наверняка решила узнать, куда я сбежал от неё и от твоей сестры. Ну, а заодно подобрать вывалившийся из моего кармана браслет. - Какой бра… О, чёрт! – невольная соучастница массового убийства содрогнулась. – Она же могла увидеть всё, что случилось на пляже! - Нет. Это бы я знал – тебя же я заметил. К тому же, золотой браслет для неё гораздо важнее чужих трупов. Иди ровно и спокойно. Ты же не хочешь её разочаровать? Домыслы и умыслы Регины видны так же чётко, как следы от её ужасных туфель. - Это называется босоножки. - А по-моему, это коровьи копыта, – Дэй улыбнулся и подмигнул ей. – Ну что, не будешь убегать? - Вот ещё! – Марта решительно насупилась, готовая дать отпор кому угодно, даже Регине. После того, как она таскала трупы на пляже, ей и не такое было по плечу. - Ну, так пойдём! – и он повёл Марту дальше в ту сторону, куда они и двигались раньше, под ячеистой тенью витекса. Она шла за рыжим парнем и чувствовала, что Регина смотрит на неё. Смотрит и улыбается злой, хищной улыбкой. - Зачем ты спросил меня про кошмары? – Марта попыталась возобновить прервавшийся диалог, чтобы отделаться от пакостного ощущения присутствия подруги Сандры. Пусть даже диалог этот был о страшных снах. - А ты как думаешь? – Дэй лениво потёр подбородок. – Хотя нет, давай учиться думать. - По-твоему, я это не умею?! – Марта вскинула голову, с возмущением глядя на него. - Не так, как надо. Ты думаешь, как обычный обыватель с неудачной личной жизнью, замученный социальными, миграционными, финансовыми и личными проблемами. Ох ты ж, сколько я умных слов знаю! Ладно, забудем о них. Попробуй подумать по-другому! С другой стороны. Например, сейчас попробуй поразмыслить с моей, – он перепрыгнул торчащий корень дерева и, на ходу развернувшись, с улыбкой посмотрел на Марту. Какое-то время они так и шли – он спиной вперёд и с улыбкой на губах, заложив руки за спину, она – почёсывая саднящую голову и старательно обдумывая его слова. - Наверное, сначала надо определиться с тем, кто ты, – наконец, неуверенно произнесла Марта. - Молодец! – Дэй довольно кивнул. – Ты уже думаешь верно. Итак, начнём. Кто я? - Перво-наперво, ты – парень! – фыркнула она. – Я же привыкла думать, как девушка. Или женщина, не важно. Как существо женского пола. По-моему, в свете твоего вопроса это существенный фактор. - Отлично. Дальше! - Ты парень, хотя… Учитывая, что я сама уже с трудом подхожу под понятие «девушка», а ты меня старше, то ты – молодой мужчина, сын хозяина острова, неплохо разбираешься в минералах, камнях, звёздах и волнах, – она припомнила ночные посиделки на маяке. – С хорошим чувством юмора, уверенный в себе и спокойный. - Ты даёшь мне характеристику, но не отвечаешь на вопрос – кто я! - Ты молодой мужчина, сын хозяина острова, красавец и убийца. Подойдёт? - Будем считать, что да! А теперь ответь на вопрос – что я тут делаю и зачем? – Дэй широко улыбнулся и наконец повернулся лицом по направлению движения. Рваные кеды загребали пыль и суховатую траву, на рваные штаны налипли песок и листва. Потрёпанная майка, обогатившаяся новыми пятнами, обтягивала крепкий торс, словно вырезанный из дерева. Больше всего Дэй походил сейчас на дикаря, на не обезображенного цивилизацией человека, счастливо живущего в полной гармонии с собой и окружающим его миром. Представить его на улицах города Марта не могла – такие люди не могут жить ни в бурных мегаполисах, ни в тихих, сонных местечках на окраине. Они могут жить лишь на свободе. А тут, на чудесном острове, где так странно растут чужие деревья, где в доме под маяком из окон видны чужие моря и волны выносят на берег чужой янтарь… Дэю место только здесь! Под лоскутно растущими деревьями, в Ядовитом Саду, под белыми кистями цветущего леукотоэ, на краю прибоя, когда волны накатывают, захлёстывая колени и молят уйти вместе с ними. Его место на галечном пляже, посреди мёртвых тел варваров, посмевших украсть кости чудесного острова. Всего один день, даже меньше – ночь и половина дня, но проведённое рядом с Дэем время позволило Марте понять это. Смешливый, в меру заботливый и внимательный, он не мог быть другим с теми, кому нравился Мараса. Ведь странно не любить человека, испытывающего восторг от твоей родной земли! - Ты – чудо, Дэй! – она рассмеялась. – Ты такое же чудо, как и этот остров. Дух Марасы. - Угадала! – Дэй остановился, щёлкнул Марту по носу, и исчез, на прощание обдав её прохладными каплями солёной морской воды.       Примерно через час Марта поняла, что заблудилась. Как у неё получилось сделать это на относительно небольшом острове – не понятно. Она несколько раз кричала, пытаясь привлечь к себе внимание, пробовала вернуться к морю, но… всё было тщетно! Бигарадия, кипарисы, витекс, чубушник и заросли полыни – она бродила меж деревьев и трав, пытаясь выйти то к маяку, то к дому, то хоть к какому-то знакомому месту, и каждый раз выбредая на открытое пространство, понимала, что не узнаёт открывшихся мест. Не понимает, куда надо идти! Страха не было – лишь лёгкая обида на сбежавшего от неё Дэя, который предложил научиться думать по-новому, а в результате заставил злиться по-старому! - Безответственный! – пыхтела она, преодолевая очередной подъём. Кеды начали уже натирать ноги, колени и голени украсились множеством царапин, как и открытые руки, а на красивом платье проступили неприятные мокрые пятна. Жара усиливалась и даже расхваленный рекламой дезодорант не справлялся с пеклом. – Безалаберный! Найду – отхлещу полотенцем и заставлю мыть посуду! Да, приготовлю классическое суфле с кремом патисьер, порций эдак сорок, и заставлю Дэя мыть посуду, все эти мисочки-горшочки-венчики! Или лучше карамель! Она так хреново отмывается в холодной воде… Ой! – она упала, зацепившись ногой за свитую ведьмовским заломом траву, и в ладони вонзились мелкие коварные камушки. Зарычав, Марта поднялась и стала отряхивать ладони. - Боже... Ты отвратительна! – полный счастья голос Регины заставил её похолодеть. В сердце снова ледяной змеёй скользнул страх, знакомый с ночи, когда в тишине завала, под слоем камней, она перестала слышать дыхание Лоренцо. - Я отвратительна внутренне или внешне? – Марта медленно обернулась. Под невысокой банксией* стояла чем-то очень довольная Регина. Кажется, больше всего она была довольна разницей их внешнего вида. Платье из синего шифона, облегающее прекрасную фигуру, аккуратная причёска, якобы небрежная, но на самом деле тщательно уложенная, обутые в изящные сандалии на толстом каблуке ножки… Её одежда была слишком похожа на ту, что вчера выбрала Сандра, даже волосы Регина завила точно так же, как и её подруга. Единственное отличие было в том, что в этот раз платье было коротким, и не скрывало тонкие ножки с остренькими коленками. И ножки эти стояли прямо на крохотных серебристо-белых цветах, прячущихся в густой, изумрудно-зелёной траве ясколки . - Везде! – Регина наклонила голову, и посмотрела на Марту, как на не до конца раздавленную муху, которая продолжает ползти по подоконнику, таща следом наполовину вывалившиеся кишки. – Надеюсь, к субботе ты успеешь найти расчёску. Хотя, тебе лучше будет побриться налысо и надеть хиджаб. - Придумай что-то новое. Это я уже слышала, – Марта развернулась и направилась дальше, в поисках хоть чего-то знакомого. Нет, Регина её нашла, а сама она найти маяк не может. Позор! - И много чего ещё услышишь, – проговорила та, зло глядя на чужое платье, облегающее спину Марты. – Ты, кажется, плотно сошлась с хозяином острова и его сынком? Не удалось в первый раз, решила попробовать во второй? Учти – их двое, и вряд ли у тебя получится избавиться от них обоих, роковая ты вдова. И ты вправду считаешь, что сможешь их как-то завлечь своими грязными лохмами и умением жарить яичницу? - Во-первых, я могу приготовить яйца-пашот «а-натюрель» по классическому рецепту с закрытыми глазами. Это касаемо яиц и моего интереса к ним. Во-вторых – не подменяй мои желания своими, а то их нереализованность видна у тебя на лице за десять шагов. И Венсан на тебя не клюнул, выбрал Сандру. И Дэй, судя по всему, сбежал, – Марта повернулась к ней лицом и, сложив руки на груди, попыталась принять вид гордый и надменный. Судя по реакции Регины, получилось смешно и карикатурно. - Яйца? Ты действительно этим гордишься? Ты не жадная идиотка – ты просто идиотка! Я вообще не понимаю, что ты здесь делаешь и зачем позоришь всю семью своим присутствием. Не могла упустить бесплатный отпуск в Италии? - Какая же ты дура, Регина, – Марта скривилась и вновь повернулась к ней спиной, решив продолжить поиски маяка. - А ты – шлюха и воровка! – крикнула ей в спину лучшая подруженька сестры. Марта запнулась, зацепившись кедом об очередной корень, и еле успела выставить перед собой руки, чтобы не посунуться лицом в высокую траву.       Дивный, пряный запах окутал её, отгоняя боль и ярость от слов Регины. Марта сжала пальцы, сгребая землю и мелкие камешки, и не сразу поняла, что её правая ладонь сжимает не только пучок вырванной травы. Она осторожно потянула руку наружу из травяной завесы и тупо уставилась на нож с перламутровой рукояткой, который сжимала побелевшими пальцами. Тот самый нож. А что? Это был вариант! Зарезать Регину, спрятать тело в… Нет, прятать нельзя. Надо выбросить в море. А как? Лодки же больше нет. Марта задумалась. Получалось, что одна она не справится, а звать на помощь некого. Да и стоит ли пачкать остров этой дрянью? Так она поживёт и уедет, а если её убить, то останется навсегда! Марта поёжилась – вот уж дудки! Оставлять Регину в таком чудесном месте...       В следующий миг она ужаснулась собственным мыслям и тому, с какой холодностью обдумывала детали убийства и избавления от тела. Что вообще на неё нашло? Регина была высокомерной дурой со змеиным языком, но если убивать за подобное, то и от самой Марты придётся избавляться. И, очень может быть, что в первую очередь. - Пошла на хер, – Марта встала, отряхнула колени и, подобрав нож, двинулась дальше. Эту пакость, официально именуемую вещественным доказательством, следовало утопить в море! И как тут оказался ножик одного из воришек? У Дэя из джинс выпал, что ли, в его штанах столько дыр!       Регина осталась стоять за у Марты, улыбаясь вслед. Тонкие пальцы мяли листья банксии, пачкая нежную кожу зелёным соком. Босоножки ушли в ясколку до самой земли, словно женщина давила не траву, а чьё-то горло. Ей нравились мысли о том, что от паршивой сестрёнки Сандры можно легко и быстро избавиться с помощью пары лёгких движений. Если бы это было возможно!       Через двадцать минут Марта увидела впереди стройный силуэт маяка и, что было сил, побежала к нему, всё ещё сжимая в руках нож. Остановившись возле старой каменной стены, она с трудом отдышалась и, оглядевшись, воровато сунула нож за маленький миртовый кустик, проросший у подножия маяка. Вот так-то! С собаками если будут искать, то найдут, а вот без собак… Довольная собой, фрау Риккерт направилась обратно к гостевому дому, решив наконец разобраться с волосами самым радикальным способом! * * * * * * Риккардо Буджардини был доволен своей жизнью и жаловался на неё только из-за старого суеверия – если о счастье громко кричать, то оно уйдёт. Поэтому в его рассказах туристы всегда были наглые и жадные, полицейские – ленивые и коррумпированные, женщины – алчные и глупые, а друзья – меркантильные и тупые. Он давно понял – любая жалоба приобретёт достоверный оттенок, если ввернуть в неё намёк чью-то жажду денег. Все их любили, эти монетки, бумажки и славные циферки на экране мобильного телефона, появляющиеся при запросе баланса. Его слушали, кивали и жаловались в ответ, также будучи втайне довольными своей жизнью. В Сан-Эуфемии было трудно ненавидеть бытие! Прекрасная погода, весёлые девушки, щедрые туристы, богатое море, так или иначе позволяющее заработать не только на хлеб, но и на пасту с колбасками и овечьим сыром. И даже то, что в семье именовали «родовым проклятьем», приносило регулярный доход и пищу для размышлений.       Иногда Риккардо подмывало рассказать о семейной тайне кому-то постороннему, поделиться ею, но его всегда останавливал страх того, что это благостное «проклятье» закончится. Шутка ли – как минимум пятнадцать тысяч евро поступало на его счёт ежегодно за выполнение необременительных обязанностей. Три четверти годового дохода за мелочь, занимающую всего несколько часов его времени пять-шесть раз в год. Доставить на остров группу туристов и забрать в определённый срок, и не его это ума дело, что изредка с острова возвращались не все, а на его осторожные вопросы оставшиеся туристы недоумённо пожимали плечами, не в силах вспомнить о существовании своих бывших родственников, друзей или попутчиков.       Отец Риккардо «катал» на остров, прадед и дед также кормились с этого дела и синьор Буджардини не собирался прерывать наследственную линию, поэтому в вопросах был аккуратен и лишь иногда позволял себе наглость спросить с туристов дополнительную плату за провоз, хотя всегда получал её с лихвой. Ранее деньги и письма с указаниями доставлялись обычной почтой, потом они стали приходить на почту электронную, а теперь, с развитием интернет-прогресса, к этому подключился и мессенджер. На его аккаунт поступали сообщения с контактными данными, а за тем на личный счёт переводилась приятная глазу и кошельку сумма. Кто отправлял письма и откуда были эти деньги Риккардо не интересовало. Налоговая не лезла и хорошо. А под ником «Анкана» мог скрываться кто угодно! Ещё больше его самомнение подогревал тот факт, что о пункте назначения всех его поездок больше никто не знал. На карте острова, именуемого туристами то Мараса, то Марасо, не было. Не знал о нём никто и в Сан-Эуфемии. Ходили слухи и домыслы, но не больше. Ещё одной странностью был маяк. Его было отлично видно со стороны моря, все посетители острова видели и описывали его одинаково, и не было сомнений в том, что маяк был! Однако все справочники и списки говорили обратное. Единственный маяк, подобный увиденному по высоте и мощности сигнала, располагался в районе Капо Ватикано и носил имя Бельведеро дель Фаро.       Но Риккардо платили за услуги морского извозчика и молчание, и он возил и молчал, особо не интересуясь кого и куда он возит. Разве что слухи и семейные предания о жителях острова иногда пугали его, особенно в тех случаях, когда ему приходилось встречаться с хозяином этого места. Он знал, как его зовут. Знал, что с ним живут его дети и иногда даже подвозил вместе с туристами на берег женщину, называемую его дочерью. Однако соблазнительная и рослая красотка с пышными формами и смуглой кожей ни капли не походила на бледнокожего мужика, чей взгляд всегда нагонял на Риккардо оторопь. Были ещё двое сыновей, но их видел лишь пару раз и издали, и чем они занимались не знал. Как и не был в курсе того, каким образом «секси-бэби» возвращалась назад. Были у него подозрения, что это вовсе не дочь синьора Лино, но он всегда останавливал нескромные фантазии на эту тему. Не его это дело. При этом, как считал Риккардо, своё дело своё он выполнял отлично.       Валяясь за ноутбуком в своей комнате, он лениво просматривал ленту новостей в соцсети, слушал музыку и переписывался со своим приятелем, обсуждая запланированную большую вылазку на следующей неделе – с девочками, выпивкой и музыкой. Завтра он должен был ехать за туристами на остров, а это значило, что вечером на его счёт придёт очередная сумма, приятная кошельку, глазу, желудку, да и вообще всему телу. Риккардо Буджардини было двадцать шесть лет, он считал себя уже взрослым мужчиной, опытным как в обычной жизни, так и в общении с женщинами, поэтому присматривал себе подружек поинтереснее. Тех, на которых не жаль будет потратить деньги и которые эти траты с лихвой ему возместят. В окна бил золотистый свет миновавшего зенит солнца и настроение у парня было такое же – лёгкое, полное предвкушений и счастья. - Рикки? – в комнату, как всегда без стука, влезла мать. Конечно, зачем предупреждать? Вот к Алонсо стучать надо, младшенький женат, мало ли чем он занят… а к нему – никакого уважения, хотя именно Риккардо даёт матери деньги, да ещё и подкидывает мелочь Алонсо и его жене-студентке. Они оба только и могут, что о своей учёбе говорить, умники чёртовы, а как хоть пару евро в дом принести… - Ну что?! - Там к тебе пришли. Выйди, пожалуйста. - Кто там? - Рикки, выйди, – с нажимом в голосе произнесла мать. Опять, что ли, кто-то из приятелей зашёл, и она снова недовольна?       Риккардо раздражённо цыкнул, отложил смартфон, выключил фильм и неспешно поднялся с кровати. Только подойдя поближе, он понял, что мать колотит мелкая, нервная дрожь. Да кто же мог явиться? Парень медленно вышел в коридор и настороженно заглянул за угол. У входной двери стояла самая сексуальная и обворожительная женщина, которую он когда-либо видел. Непокорная копна волос, сколотая на затылке, обрамляла округлое лицо, яркая блузка из воздушной ткани, украшенная глубоким вырезом и оборками, демонстрировала пышную, но одновременно с этим упругую грудь, а плотные бриджи облегали совершенно невероятные по своей притягательности бёдра.       Рикки предпочёл бы никогда не видеть эту женщину в своём доме. Хуже того – позади дочери хозяина острова подпирал плечом стенку мутный тип в старых джинсах, закатанных до колен, и спокойно-насмешливый взгляд из-под потёртой идиотской панамки не сулил ничего хорошего. - Что вы тут делаете?! - Ждём тебя. - Но… – Рикки сглотнул. – Как вы тут оказались?! - Вошли. Твоя матушка была так любезна, что впустила нас в дом, – женщина улыбнулась, но её глаза – бирюзово-лазурные, как воды Тирренского моря – остались холодными и равнодушными. – Мой брат хочет побеседовать с тобой, Риккардо. - А… но… я сейчас не могу. Я занят, – Рикки попятился. За восемь лет это был первый раз, когда не хозяин, а кто-то другой с острова заговорил с ним. И не просто заговорил, а ещё и явился в его дом! И вряд ли они принесли с собой благие вести. – Мне… я должен идти, у меня работа! - В те дни, когда на острове гости, ты не берёшь другую работу. Это одно из условий. Ты его нарушил? – чуть хрипловатый баритон доселе молчавшего мужчины заставил Рикки вздрогнуть. Вежливый, спокойный голос с деловыми нотками вселял в него страх. - Н-нет… - Тогда прижми свою задницу к стулу и отвечай на вопросы, – доброжелательно посоветовал Бо. Парень медленно и послушно сел на стоящий в коридоре стул – любимое место для сна куда-то сбежавшей кошки. Скрип старого дерева, а также последующие за ним щелчки замков в комнатах, прозвучали для него первыми аккордами погребального марша. Спрятались, сволочи – и Алонсо, и маманя! Хоть бы полицию догадались вызвать… – Полгода назад, весной, ты устроил в своём доме весёлый праздник с цыганами. Так? - Так, – Рикки сглотнул. - И ты слишком много трепал языком. Первое – что ты рассказал красноволосой женщине? - Да я ничего такого… Я пьян был! Я… - Милая, дай мне свою сумку, – он протянул руку к красотке и та, сняв с плеча набитую сумку, протянула ему. Неспешно покопавшись в ней, мужчина вынул ременной чехол с ножом и повернулся к Рикки. – Вторая и последняя попытка, – мужчина неспешно вынул из чехла обоюдоострый клинок с веретенообразной рукояткой, и подкинул его в руке. - Да бухали мы, как обычно, а тут цыгане прицепились! Подрались, потом вместе выпили, а с ними тётка какая-то была. То ли немка, то ли француженка, всё на мозги воду лила про добро, свободу и эти, как их, кандалы государства в мире общего равенства… - Не отвлекайся, Рикки, – нож спрыгнул с ладони, крутнулся серебристой рыбкой и лёг обратно, напоминая о том, что грех словоблудия равен греху умалчивания. – Твоя прелюдия бессмысленна. - Ну, слово за слово, я ей стал говорить, что шляться без дома и зарабатывать гроши чёрт знает чем, а то и воровать – дурное дело. А она опять про своё – никто никому ничего не должен, все свободны, границ нет, надо жить по чести и совести, и будет чуть ли не Царствие Божье. И вякнула ещё, что моё ремесло – бессмысленное. Мол, зачем глупых туристов катать? Они должны наслаждаться сутью моря и сами вращать вёсла. Дурочка же! Я и сболтнул спьяну, что одной такой поездкой месячную зарплату делаю, – Рикки опасливо посмотрел на гостей. – Мол, вожу гостей на остров. Про хозяина рассказал… - Что ты рассказал? – Бо снова подкинул нож. - Ну, про то, что его таким же, какой он сейчас, ещё дед помнил. Легенду эту дурацкую, семейную, рассказал. Она вцепилась в неё, и давай выпытывать. Я сболтнул лишнее, да! Но… – его прервал свист ножа, воткнувшегося в стену рядом с головой. Рикки замер, пытаясь понять – отрезано у него ухо, или ещё нет. Бо отлип от стены и подошёл к нему. - Ты так и не понимаешь вопроса? Отвечай точно – что ты рассказал ей. - Да всё, что знал! Я просто пытался доказать этой идиотке, что её «свобода» – это глупость. Умные люди её по-другому используют! У хозяина острова денег явно выше крыши, раз он за обычный катер столько отстёгивает, – Риккардо вжался в стенку вместе со стулом, пытаясь убраться как можно дальше от Бо. – Про… синьору рассказал, которая на берег иногда ездит, – он мотнул головой в сторону Феличе. – Ну, что она выглядит странно – вы уж простите, но у вас вид такой иногда, будто похмелье или под наркотой какой-то. - Я? Наркотики? – она возмущённо вскинулась и рванула к парню. Сорвав со стены чью-то фотографию в рамке, Феличе со всего маха ударила его по голове. К счастью – плашмя, а не углом. Брызги осколков полетели по всему коридору, закатываясь под тумбочку для обуви и оседая в волосах у Риккардо. Тот только всхлипнул и схватился за голову, боясь что-то сказать. - Выйди на улицу, пожалуйста, – тихо сказал сестре Бо, исподлобья глядя на неё. От тусклого света под его глазами пролегли тени и неприятный шрам вновь напомнил о своём существовании, резкой линией перечеркнув нижнее веко. - Хорошо. Как скажешь, – Феличе гордо кивнула ему, отшвырнула фотографию, так что рамка окончательно развалилась на части и, хлопнув дверью, покинула дом Буджардини. - Цыганка ещё к тебе приходила? - Да… Месяца четыре назад она пообещала «избавить от проклятья», если я скажу ей, когда на остров ещё поедут туристы. Я послал её – кто же от денег таких откажется! А на прошлой неделе она снова припёрлась, сказала, что ей очень нужно поговорить с хозяином и заплатила десять штук, чтобы я отвёз её. Вчера она должна была сесть в катер вместе с немкой, которую я перевозил, но к ней прицепилась полиция и цыганка эта никуда не поехала. Я всё ждал её, а она… в общем, пробежала мимо, швырнула в катер подвеску и крикнула, чтоб я её при себе держал. Я так и сделал – сплавал к острову с этой штукой в кармане, и всё! Она за ней не приходила, деньги уже у меня, так чего волноваться? - И всё… Цыганка говорила, как ты можешь с ней связаться? Отвечай! - Да, – Рикки дрожащими руками вытянул из-под ворота футболки лазуритовый гиацинт на кожаном шнурке. – Она сказала… отдать птицам и позвать её… Я решил не снимать, мало ли. - Ну, значит теперь точно – всё, – Бо улыбнулся ему, сорвал шнурок, оставив след на коже, и похлопал парня по плечу. При этом большее внимание он уделял подвеске, чем трясущемуся от страха Рикки, готовому в любой момент грохнуться в обморок. – Бывай. - И… вы мне ничего…. - А что я должен сделать? – Бо посмотрел на Риккардо с искреннем удивлением. - Ну, я не выполнил уговор, да и цыганка эта… - Верно! Точно, ты же предатель! – Бо засмеялся и, вынув из стены нож, приставил его к горлу парня. - Ради Бога, пожалуйста, не надо!! – Рикки затрясся, кляня свою болтливость. Ну что ему стоило промолчать? Зачем, зачем он задал этот вопрос? Одуряющее облегчение, навалившееся на него в тот момент, когда сын хозяина решил уйти, сотворило дурную шутку и помрачило мозги. - Ради бога… Ради чьего-то Бога. Ну, раз ты такой религиозный человек, то слушай. Если нечестивый будет помилован, то не научится он правде, будет злодействовать в земле правых и не будет взирать на величие Отца Моего.* И Отец, мало-помалу наказывая их, давал место покаянию, зная, однако, что племя их негодное и зло их врождённое, и помышление их не изменится вовеки…* – медленно, с расстановкой произнёс Бо. Забытые слова сами собой возникали в памяти и ложились на язык. Не было ничего проще, чем ввернуть в речь фразу-другую на богословскую тематику, прикрывая тем самым звериное рычание, рвущееся наружу. Вспомнить, кем он был, чтобы ощутить границу и не стать им снова! - Что вы такое несёте? Какое зло я сделал? Да, я проболтался, но не убивать же за это?! – дрожащий голос молодого синьора Буджардини был полон неприкрытой истерики и, самую малость, возмущением. Он не мог умереть настолько глупой смертью. – Меня нельзя убивать, нельзя. Кто тогда будет возить людей на остров? Алонсо? Да он даже не знает, как катер заводится. Он же дурак. Идиот! Не, надо, пожалуйста… Ну за что?! - Какой интересный вопрос, – Бо склонился чуть ниже и заговорил негромком, спокойным голосом. Но каждое его слово раскалённым винтом вкручивалось в мозг Рикки, причиняя почти настоящую физическую боль. – Твой предок, Риккардо, однажды сделал то, что не должен делать никогда ни один мужчина. И за это мой отец его наказал, но, к сожалению, не убил, потому что это было бы слишком легко. Его жёнушка – уж не знаю, как она смогла выследить и найти отца – несколько дней валялась у него в ногах, выпрашивая милость. Без единственного кормильца семью ожидали голод и смерть. В те времена не платили пособия, не было социальных служб и фондов помощи кретинским детям убогих дебилов! И всё, на что могла рассчитывать семья ублюдка, бывшего твоим предком, это были паперть и милостыня! – Бо с небольшим нажимом провёл кончиком ножа по небритой щеке Риккардо, пуская струйку крови. «Брутальная» щетина окрасилась багрянцем, и парень заскулил. – Отец ради интереса решил пойти ей навстречу – такая храбрая женщина, так борется за семью… и он дал ей денег. Много денег! И сказал, что и она, и потомки её сошедшего с ума муженька, которому муки совести и страха уничтожили разум, будут служить ему. Вымаливать прощение. А он, как честный человек, даже будет за это платить! Представляешь? Какое благо он совершил для семьи того, кто оскорбил его дочь, его детей, его самого… – Бо тихо засмеялся и провёл вторую, параллельную полосу. Рикки дёрнулся, вцепляясь изо всех сил в спинку стула и моля лишь о том, чтобы мать всё-таки вызвала полицию. – Я не мог понять – зачем он милует эту шваль? Сказано ведь в «Книге премудрости Иисуса, сына Сирахова»: «Человек мудрый во всём будет осторожен и во дни грехов удержится от соблазна». Да, соблазн использовать велик, но идиоты не могут быть умны и верны по определению, а также обладают короткой памятью. Но потом я нашёл в сложившейся ситуации некоторую пользу. Ради денег, которые я же для развлечения крал, поднимал со дна, выигрывал в карты, кости, в кулачных боях, вы лгали, предавали, покрывали дурные дела… И молчали. Когда Дэинаи веселился на берегу, то на все его выходки закрывали глаза, и никто не пытался тащить его в тюремный подвал. Как удобно, что брат твоего прадеда имел высокое звание в войсках карабинеров! А совсем недавно, когда рыжий парень разгуливал по Сан-Эуфемии, никто из местных чернорубашечников* даже не пикнул. Местное отребье, зовущее себя «мафией», прекрасно осведомлено о том, какой женщине можно свистеть вслед, а какой лучше не стоит. Это забавно… Конечно, чем меньше мы привлекаем внимания, тем для нас лучше, но нельзя жить с зашитым ртом и связанными руками! К тому же наша общая маленькая игра веселила. Кто-то боялся, кто-то гордился. Ты – гордился, я знаю. И всё что было надо, так это держать рот на замке. Всего лишь! При многословии не избежать греха, а сдерживающий уста свои – разумен.* И… Ты облажался, – Бо медленно повёл ножом по горлу Рикки, разрезая кожу, вены, выпуская наружу бурную кровь. – Вы все облажались. Тупые, болтливые твари.       Он чуть отстранился от хрипящего, пытающегося зажать горло Рикки. По груди расплёскивалась алая волна, джинсы в промежности потемнели и запахло аммиаком. Гримаса омерзения исказила красивое лицо Бо, и он брезгливо отошёл от умирающего парня. Оглядевшись, он стянул с вешалки чей-то шейный платок, вытер им нож и убрал обратно в чехол. Взгляд сам собой зацепил за маленького паучка, сидевшего на стене возле пожарной сигнализации. Осторожно протянув руку, Бо легонько коснулся его. Паучок даже не вздумал бежать. Он только дёрнул передними лапками и продолжил смотреть на человека. - Опять следишь… – мужчина усмехнулся и, покачав головой, произнёс, внимательно глядя на крошечного ткача. – Милосердие – удел слабых. Я понимаю, почему отец пожалел тогда предков этого жадного, тупого ублюдка. Ненависть к тем, кто едва не погубил его дочь, понимание боли матери, страдающей за своих детей, всё это может смешаться в дикий яд, сжигающий изнутри… Только все было зря – память у них короткая, как и жизнь, – Бо размял плечи, мельком глянул на входную дверь, за которой стояла послушная Фели, и двинулся в сторону ближайшей запертой комнаты. Они слышали, как хрипит и визжит Рикки, и не попытались спасти его. Сына, брата… Так стоит ли продолжать их существование? – Отцы ваши грешили: их уже нет, а вы несёте наказание за беззакония их!* И так во всём, как хотите, чтобы поступали с вами люди, так поступайте и вы с ними; ибо в этом закон.*       Он стоял, прислонившись к стене и слушал собственное дыхание, шум крови в венах. Дыхание было спокойным, а кровь, взбудораженная и вскипевшая, жгла изнутри. И он видел в темноте, за закрытыми веками, эту волнующуюся и бурлящую черноту. Лава, опаляющая его тело и разум. Бо устало потёр лицо, размазывая потёк крови на коже, выругался, достал из кармана джинсов сунутый туда шейный платок и снова принялся вытираться. Не стоило пугать Феличе видом своей рожи. Нет, ей и без этого пришлось настрадаться за прошедшие ночь и день. Птицы, Танила, цыгане, водитель грузовика… И всех так и тянет к ней, к её чрезмерной красоте и пустоте, что плещется внутри, и которую они втроём пытались засыпать, создать опору под ногами глупенькой Фели. Значит, он всё делал не так. Вёл не туда и не смотрел по сторонам, не замечал, как скучнеет она. А следовало бы! Вместо этого он сам тонул, а сегодня, наконец-то, вынырнул. - Отец… – Бо медленно сполз по стене, опускаясь на пол, и сжал голову в ладонях, стараясь утихомирить разбушевавшиеся кровь и гнев. – Почему, ну почему? Зачем ты оставил тогда жизнь тем выродкам, что посмели прикоснуться к Феличе? Зачем протянул их через годы в этот момент, будь он проклят? Не было бы их – никакая тварь, какой бы силой ни обладала, не смогла бы причинить ей вред. Никто не раскрыл бы рот – это ведь был лишь вопрос времени, когда и кто начнёт болтать. Мне плевать на себя, слышишь? – тяжёлый, чуть надрывный шёпот был еле слышен в мёртвом доме. – Зачем всё это Фели? Если бы катерщик не распустил язык, то цыганка не узнала бы ничего о тебе. Мало ли слухов в Италии про странные места? Но нет – открыл и рассказал, а она узнала и… Сука! – Бо в ярости откинул руку в сторону, разбивая кулаком покрытую деревянными панелями стену. – Ты ведь ждал, да? Или просто наблюдал, без интереса и любопытства? За ними или за нами? За кем? – Бо тихо засмеялся, скаля белые зубы. – Ты же никогда мне не ответишь, отец. Ты слышишь меня, я знаю. Ты всегда слышишь. Ты не тот, кто не обратит внимание на крик и мольбы своих детей. Но ты не ответишь, пока я не подступлю к тебе с ножом у горла… с ножом. Слышишь, Старик, её сегодня прирезали! Мою сестру, твою дочь, нашу Феличе! И я позволил это! Потому что так было надо, ты нас так учил. Долгие, долгие годы… Я чудовище, ублюдок – ведь она была согласна. Пожертвовать собой, отдать себя, как в том ублюдском месте, откуда ты её вытащил. И какая разница – отдать свою кровь и тело за деньги, или за возможность и право узнать ответы на свои вопросы? За право покарать и вернуть содеянное? И это всё было потому, что ты нас так научил! Отец! – Бо закричал зло и надсадно, глядя в белёный потолок, и тут же заговорил тихо и горько. – Зачем ты оставил их в живых? Чтобы всё пошло именно так? Чтобы когда-нибудь нам – мне – пришлось вернуться и закончить твоё дело? Грехи отцов ложатся на детей… Работа, получается, тоже. Или болтливые идиоты, предатели и дети предателей, тебе были нужны для того, чтобы заставить меня когда-нибудь разозлиться, сорваться и подумать? Ведь никому из нас, кроме меня, подобное не было нужно. Что ж, я сделал. Ты доволен? Слышишь, отец, ты доволен?! - Ты так хорошо знаешь все эти смешные умные слова… Ты только не подумай, Бо, я не подслушивала! Ты просто очень громко говорил, выразительно так.       Феличе даже не обернулась на хлопок двери и ни словом не обмолвилась о том, что могла слышать ещё что-то. Слышала, всё слышала. Но промолчала, потому что знала, что это всё было предназначено не для неё. - Это называется Слово Божие, цитаты из Библии. Раньше я твердил их изо дня в день, но никогда не пытался понять. Я знал, что это лишь ширма для других, гораздо менее благих дел, – Бо сел на крыльцо рядом с Феличе и, приобняв её за плечи, притянул к себе. – У меня тогда было три отца. В первого я не верил, потому что не видел и не чувствовал. Второго боготворил и ненавидел. И он же был мне третьим отцом, по вере в первого. - Не понимаю, – Феличе сдвинула бровки, пытаясь понять смысл сказанного, а потом началась изворачиваться в попытках посмотреть на брата. – Как так, Бо? - Не важно, милая, – он прекратил её попытки повернуться, сжав сильнее в объятиях, и уткнулся лицом в волосы. Вдыхая их запах, чувствуя, как мягкие и нежные пряди скользят, вырываясь из плена дешёвой заколки, купленной на станции в Фалерне, он успокаивался, и лава внутри него застывала. Волосы его сестры должны были удерживать серебро и аметисты – зимние звёзды на ночном шёлке. Но их скреплял пластик с парой страз, и получившийся диссонанс резал взгляд. Бо снял заколку, расправил густые локоны, и неторопливо принялся плести косы. Так, как помнил. Это успокаивало, загоняло внутрь бешеного зверя, что рвался наружу, ярился от вида крови и хотел её ещё больше! Как бык, бросающийся на алый плащ тореадора. Бешеный бык… - Что ты делаешь? - Убиваю время, – ответил он, наслаждаясь моментом тишины и спокойствия. На улочке было безлюдно, из дома не доносилось ни звука, а Феличе сидела рядом, прижимаясь к нему горячим боком и тихо смеялась, когда он нарочно дёргал её за волосы и чуть тянул, заставляя поворачивать голову. - Было три отца… – вдруг заговорила она. – А теперь? - А теперь – один. Только один. – Он осторожно сплёл в узел концы обвитых вкруг головы кос, оставив отдельные пряди свободно свисать, и с нежной улыбкой посмотрел на сестру. Феличе была прекрасна. Мила. И даже иногда послушна. И безгранично добра. – Пойдём. Будем вызывать «демона свободы», логику действий которой я никак не могу понять! Это всё так тупо… - Ну, я читала, что у безумцев своя логика. Она наверняка сумасшедшая – жить с цыганами, в той грязи и пакости, вредить нам… и зачем?! Что мы ей сделали? Не понимаю… Увижу – искупаю в море! Может, отмоется. - Хорошо. Пойдём на берег и поищем каких-нибудь чаек. - Ты уверен? Я не люблю птиц. - Более чем, – Бо покачал в воздухе подвеской на кожаном шнурке и поднялся. Он исправит досадное упущение отца, которому его мимолётное милосердие может грозить проблемами. Потому что это всё – его, лично его тишина, спокойствие и дом, куда он всегда возвращается к воскресенью, чтобы быть с настоящей семьёй, со старшим братом, сестрой и отцом. И ни одна сволочь не смеет не то, что мешать им – даже влезать в их дела! * * * * * * - Это странно! Такой прекрасный остров, а вы не устраиваете здесь никаких развлечений! Дайвинг, катера, до хотя бы что-то вроде пейнтбола! – Анри сделал вид, будто держит ружьё и «выстрелил» в жену. Лидия только многострадально вздохнула и попыталась укоротить разошедшегося мужа, с чего-то вдруг начавшего выражать недовольство из-за отсутствия шоу-программы на Марасе. - Сюда приезжают не за этим, – засунув руки в карманы, Лино рассматривал безоблачное небо над головой. Спокойный, уравновешенный, словно постигший суть учения Гаутамы и понявший, что зря потратил на это всю жизнь. Можно было обойтись и за пятнадцать минут. - Но здесь можно было устроить превосходное сафари! - Ваш остров хорош сам по себе. Не обращайте внимания на моего мужа – он донельзя избалован европейскими супермаркетами, где за девяносто девять центов можно купить… – Лидия не договорила. - Нет, а ты разве не хотела бы пострелять? Сыграла бы с Анной в битву за Берлин! – Анри расхохотался, довольный своей шуткой. Немка и русская натянуто улыбнулись. Это была одна из немногих тем, которую никогда не поднимали в разговорах. А тут… - Я не люблю войну, – немного прохладно произнёс Лоренцо. - Да ладно вам! Война и хорошенькая драка разные вещи! Сколько бы людей поехало сюда ради такой возможности. Это ведь как по ТВ – остров, две соперничающие команды и полная свобода. Стреляй – не хочу! - На Марасу приезжают отдохнуть, насладиться уединением и тишиной. А что до стрельбы… – Лино вдруг тихо засмеялся, и от этого звука Лидии стало не по себе. – Мой младший сын многие годы отдал войне. Настоящей, с кровью и трупами, а не игрушечной, где вместо пуль шарики с краской. Если хотите, он поведает вам о том, как правильно резать горло, устраивать засады и посылать солдат на заведомо проигрышное сражение, потому что так надо. И как идти в такое сражение самому, – его голос звучал по-прежнему вежливо, и даже немного дружелюбно, но Лидии тут же захотелось извиниться перед хозяином острова. Однако она не успела это сделать – Лоренцо развернулся и зашагал вперёд, к узкой тропинке. Она одним концом утекала за редкие стволы канадского клёна, а другим обвивала невысокий холм и напоминала греющуюся на солнце змею. Или девичью ленту, брошенную на зелёный муар.       Лоренцо свою задачу выполнил – вытащил стариков подальше и дал Дэю время. Манипулировать людьми просто. Ещё проще подталкивать их к самостоятельным решениям. Упомянуть, что Дэй – «нелюдимый прекрасный мальчик» – нашёл общий язык с Мартой, и вот battona вместе со своим придатком спешит увести яблоко раздора подальше от остальных. Затронуть тему полётов и дирижаблей, рассказать дивную новость, что музей Помпей купил у русских аэростат, для показа туристам разрушенного города, и мальчишки тут же вспомнили о том, что у них есть с собой квадрокоптер, коробку от которого Лино видел в окне. И некоторых совершенно не волнует, что рогоносец с бутоньеркой и Иуда отправляются на это мероприятие по запуску дорогой игрушки вместе. А что про старшее поколение недоносков… Лино терпел только Лидию. Спокойная женщина, привыкшая к некоторой глупости своего мужа и нежно любящая единственного сына, она искренно восторгалась островом, не пыталась рвать цветы на венок или букет, не требовала наличия скамеек под каждым грабом. И она даже не возмущалась долгой прогулкой, ведь – о, какое несчастье – все продукты остались дома, а организм требовал подпитки. - Лино, дружище, вы говорите про резню! А я имел в виду нормальное развлечение, – Анри всё никак не хотел униматься. - Я думаю, не все считают так же, – тихо отметила Лидия, стараясь взять мужа под локоть и притормозить его. – Не надо про войну. - А что война? Это историческая необходимость! – разошедшийся отец жениха явно не понимал намёков. – Как иначе решать споры? - Слово «дипломатия» вроде ещё не удалено из французского языка? – Лоренцо усмехнулся, взъерошил короткие волосы и искоса глянул на Анри. Ясно, от кого у Венсана недальновидность и некоторая слепота. - Дипломатия для слюнтяев и слабаков! Проблемы надо решать без лишних разжёвываний и перетягивания резины! Нужно быть решительными, сильными, – резко заявил мужчина. Слышать это от обрюзгшего, любящего пиво и ток-шоу человека было несколько странно. - Анри, вы ведь понимаете, – Анна задумалась, подбирая слова, – в наше время необходимо быть более терпимыми! А отстаивать своё мнение можно и без развязывания войны или драки. - Излишняя мягкотелость, а тем более набившая оскомину «толерантность», есть ничто иное как слабость, часто приводящая к опасному и очень кровавому срыву. Не все могут долго терпеть, когда о них вытирают ноги, – Лоренцо повернулся к матери Марты и вежливо предложил ей руку, чтобы помочь взойти на холм. - Странно вы понимаете это слово, – Анна приняла руку, но не точку зрения. – Терпимость к иному мировосприятию и образу жизни – это правильно и цивилизованно! Мы должны уважать чужие традиции. - Для начала надо уважать своих. Детей, стариков, друзей, молодёжь… а затем можно и на чужаков перейти, – хозяин острова еле сдержал ленивый зевок. Как же долго надо их подталкивать к нужно теме! - Молодёжь нуждается в воспитании и коротком поводке родительского контроля, – строго произнесла Анна, – чтобы они выросли достойными людьми, как Сандра. А не… недоразумениями, как Марта. Простите, но иного наглядного примера я не смогла найти! - Вы слишком строги, – осторожно проговорила Лидия, пихая в бок открывшего было рот мужа. - Вот уж нет. Сандра – достойная женщина и это я могу сказать смело, не кривя душой. Она занимает хорошую должность, имеет неплохую зарплату и к вопросу брака подошла серьёзно и ответственно. Младшая же… Ну, я думаю, Регина вам рассказала о том, как Марта опозорила всю нашу семью. - Я не считаю это позором… - Да, все совершают странные вещи ради любви! Лидия, вон, из страны сбежала, – Анри похлопал жену по ладони. – Кто бы её тридцать лет назад во Францию бы отпустил? Диссиденточка ты моя. - Ваш выбор, кажется, был правильным, – с нескрываемой смесью сарказма и вежливости произнесла фрау Ляйтнер, оглядывая супругов с ног до головы, будто видела первый раз. - Семья превыше, – спокойно проговорил Лино и повёл троицу «предков» в сторону гостевого дома, показавшегося из-за зарослей бука. – Что бы ни было, что бы ни случилось, семья стоит на первом месте. Кто-то избивает сына за проваленный диктант в четвёртом классе, кто-то до последнего защищает маньяка-убийцу. Отказ семьи в признании – самая крайняя мера, на которую можно пойти. Отказ в защите без причины – есть предательство. - А вы точно уверены в том, что у вас есть дети? – в голосе Анны засквозило ехидство. Лино только рассмеялся. Как это было банально – двуличие и лицемерие. Волнует лишь внешняя благопристойность, но не внутренняя. Оболочка в тысячу раз важнее содержимого. - Тогда могу сказать, что мой остров оккупирован странными людьми, почему-то зовущими меня «папой». - О! А ещё здесь можно устроить игру в «осаду» – видел по кабельному подобное! – Анри, заскучавший от философских разговоров на темы семьи и воспитания, вновь вернулся к прежней теме. – Состряпать заграждения из каких-нибудь железяк, рвы прорыть... Атаки, прорывы, взятие флага! Какое веселье, какие деньги! - С вами наверняка согласятся заслуженные вояки, но не я. - А что толку? – отец жениха скривился и раздражённо отбил в сторону свечку люпина. Сине-фиолетовые лепестки обиженно закружились в воздухе, опадая на землю. Лино тяжело вздохнул. Как же сложно было с ними! – Вы же явный этот, как его, пацифист! Наверно, потому тут и живёте. а так нельзя! Никакого миролюбия! Только… - Повредите ещё один цветок – выбью вам зуб! – широко улыбнулся Лоренцо. - Но… То есть?! - Это же моя частная собственность. Её надо уважать. - Но зуб… - А я решительный и сильный! И отвергаю миролюбие, – Лино рассмеялся, напомнив недавние слова Анри. – Так вы хотели поскорее вернуться? Пойдёмте. Надеюсь, ваши дети уже на месте, – он круто развернулся и направился к дому. Всё что ему нужно было услышать, он услышал. Его взгляд – тёмно-синий, утративший прозрачную серость утренней слабости – был неотрывно прикован к открытому окну на втором этаже. Белые лёгкие занавеси чуть колыхались от ветра и можно было видеть смутный силуэт в глубине комнаты, замерший неподвижно у стены.       Два часа Марта приводила себя в порядок. Она отмыла грязную кожу, сумела выполоскать весь песок и даже расчесать колтун, лишившись не такого уж большого количества волос. Замотавшись в покрывало с кровати, она долго сидела у зеркала, разглядывая своё отражение. Впервые за долгое время оно вызывало у неё не отвращение, а спокойное желание изменить недостатки, как врождённые, так и благоприобретённые. Неровно отросшие пряди требовалось подстричь, обгоревшую кожу намазать кремом, да и нормально питаться нужно было наконец начать. Отголоски анорексии ещё были заметны в виде местами выпирающих костей, но при этом наросший благодаря шоколадкам и ликёру жирок тоже выпирал не в самых нужных местах. Не так уж и плохо, можно сказать – стандартно. Шестьдесят процентов женщин планеты выглядят примерно так, но ведь никогда не поздно бросить жрать всякую пакость и начать больше двигаться.       Марта решительно мотнула головой и потянулась за ножницами, обнаруженными в ванной. Даже если Лино не послушает Дэя, решившего зачем-то вступиться за неё, и она уедет, то по приезду в Дармштадт тут же уволится! Хватит сидеть целыми днями, можно зарабатывать деньги и пешим курьером, если уж ей совсем не повезёт с работой. А можно ведь и в пекарню устроиться, там тоже рассиживаться не придётся!       Оттягивая расчёской прядь за прядью, Марта наискось резала влажные волосы, с удовлетворением наблюдая, как косматая гривка постепенно превращается в подобие приличной стрижки. Чуть ниже плеч, этого будет достаточно. Улыбнувшись своему отражению, Марта вытащила из чемодана джинсы и лёгкую блузку, обула отмытые кроссовки и ещё раз оглядела себя. Вроде бы не так уж и плохо! Этот вид куда приличнее запылённого платья или… чужого платья. Красно-белый наряд Феличе Марта тщательно отстирала и повесила сушиться во дворе, подальше от жаровни, чтобы ткань не пропиталась ароматами мяса и дыма. Она «белой» завистью завидовала дочери Лино, умевшей одеваться и обладающей красивой фигурой, и поэтому не хотела испортить чужой наряд.       Убрав остатки беспорядка, Марта довольно отряхнула руки и глянула в окно. Сердце тут же пропустило удар – по дорожке к дому поднимались родители жениха и невесты, а перед ними, явно оторвавшись от общей группы, шёл Лоренцо Лино. Шёл, не глядя под ноги, потому что неотрывно смотрел прямо на неё. Марта сглотнула. Спокойная уверенность, охватившая её после разговора с Региной, начала исчезать, уступая место немного нервному предвкушению праздника, какое охватывало её в детстве. «Это хорошая мечта, bella Марта! Это правильно. Семья – это святое». Голос Лино, глухой от напряжения и боли, слишком громкий для крошечного пятачка свободного места под завалом, снова зазвучал в её голове. Семья – это святое. Марта медленно кивнула сама себе. Да, семья. Вспомнить бы, что это такое и была ли она у неё! Что данная от рождения, что созданная самой Мартой – обе семьи развалились. Одна тихо и мирно, как заброшенная церковь, где никогда не было бога, другая с диким грохотом, как взорванная высотка. А если ей хотелось дом – просто дом, в котором скрипят половицы, и вода пахнет солью и бронзой?       Марта тряхнула головой и пошла встречать родителей и Лино. Его – в первую очередь.       К её удивлению, Дэй, обряженный в обрывки шорт и грязную майку, сидел на улице, прямо на траве, наслаждаясь теплом и солнцем. Глядя снизу-вверх на чем-то недовольных Этьена и Венсана, он тихонько посмеивался и производил впечатление человека, очень довольного жизнью. - Что-то случилось? – весело спросила Марта, останавливаясь рядом с Дэем. - Я даже не знаю! – тот повёл плечами. – Если твоя сестра устроила скандал жениху, это «случилось», или нет? - О! А по какому поводу? – Марта удивилась. - Сандра хочет уехать отсюда! Немедленно! А если учесть, что она уходила вместе с Региной и этим… – Венсан сжал кулаки, с крайней неприязнью глядя на Дэя. Рыжик продолжал благодушно улыбаться. Этьен, пытающийся успокоить друга и предотвратить драку, нервно поглядывал на Марту. Он явно боялся того, что она откроет рот и что-то скажет. Что этот рыжий чёрт тоже что-то ляпнет, ведь кто-то вытащил сестру Сандры и того мужика с маяка из той пещерки, где их завалило, и это наверняка был он. - Ты можешь придумать мне сотню эпитетов, но это всё будет лишнее. Ты думаешь, я обидел твою невесту? Наверное – они надоели мне своей болтовнёй, я развернулся и ушёл на берег. - Ты бросил Сандру и Регину одних, на незнакомом острове, и попёрся гулять с этой шмарой! – Венсан ткнул пальцем в Марту. Та сделала удивлённые глаза. - Ой, ты, кажется, принял меня за… - Венсан! – друг снова дёрнул его за рукав, не дав Марте произнести имя. – Прекрати! Чтобы на острове заблудиться надо очень и очень постараться. Да и сам знаешь – женский трёп кого угодно доведёт до нервного срыва. Перестань. - Нет уж. Какого чёрта этот взявшийся ниоткуда рыжий хер вообще лезет к моей невесте?! – в глазах жениха её сестрицы пылали ярость и ревность. Сандра умело подогрела её, нажаловавшись на невнимательность сына хозяина так, что её жених воспринял это едва ли не как грязные домогательства к его невесте и её подруге. Ну точно, а когда ему обломалось, бросил их и ушёл к доступной сучке. – Пусть трахает эту… – Венсан не договорил. Марта, сохраняя спокойствие и всё то же предвкушение праздника – ну, кто сказал, что драка, это не повод для радости? – со всей силы толкнула его в плечо. Венсан покачнулся, потянул за собой Этьена и оба парня упали на землю, рядом с Дэем. - И так будет с каждым, кто откроет свою пасть, желая сказать мне очередную гадость, – заявила она. – Надоели, придурки, – она развернулась, чтобы отправиться прочь, но Дэй, быстро вскочивший на ноги, тут же схватил её за руку. - Эй, постой! Нельзя уходить, не доведя дело до конца! - Предлагаешь зажарить их на ужин? - Мясо гиен не употребляю. - Гиена – это Регина. А это так, молочные поросятки, – Марта вздохнула и подошла к Венсану. Молодой человек, покраснев от гнева и злости, медленно поднимался с земли и явно готовился к продолжению скандала. Посмотрев на него, Марта искренно улыбнулась и проговорила максимально дружелюбным тоном: – Хватит. У Сандры мандраж из-за свадьбы и она по любому поводу готова впасть в истерику. Регину она достала, вот та и срывается в ответ. Перестаньте валить с больной головы на здоровые, иначе к воскресенью мы все переубиваем друг друга. Хорошо, Венсан? – Марта протянула ему руку. Это была первая и последняя её попытка исправить ситуацию. Она не сделала жениху сестры ничего плохого. А он ей – да. Ведь оскорбление можно считать «плохим делом»? Поджав губы, сжимая кулаки, Венсан со злобой смотрел на сестру Сандры. О Марте Риккерт он слышал от неё многое. И почти всё – плохое. - Да катись ты… – Венсан оттолкнул протянутую руку, сам поднялся и направился к дому. Там, в комнате на первом этаже, которую отвели будущим новобрачным, его ждала Сандра, и он собирался ей сказать, что видеть не желает её сестру на свадьбе. Здесь, на Марасе, он потерпит её присутствие, но лицезреть в самый радостный день эту опустившуюся швабру он не желает. – К чёрту, Марта, в задницу и в самый Ад! - Я там уже была, – Марта улыбнулась спокойно и даже немного мечтательно. – Не очень хорошее место. Здесь гораздо интереснее, – она повернулась к Дэю и заметила, что он странным, сочувствующим взглядом провожает уходящего Венсана.       Этьен так и мялся рядом, не зная, что ему делать. Бежать вслед за другом было делом глупым и наверняка неблагодарным. Извиняться перед рыжим не хотелось, хотя и было надо. Он-то знал, что это Сандра липла к хозяйскому сыну, а не наоборот. К тому же рядом стояла Марта, которой тут вообще не должно было быть. Этьен надеялся – очень сильно надеялся! – что эта стерва сдохла в гроте, а она тут… - Ты в порядке? – Марта хотела потянуть Дэя за край майки, но постеснялась. - Да, sorella, – тихо ответил он. - Как ты меня назвал? – удивилась Марта. Такого слова она ещё не слышала и даже не знала, было это ругательство или же что-то приличное. - Как назвал – так и назвал. Ты она и есть. - Кто?! - Sorella! – Дэй рассмеялся. Марта притворно надулась и решила спросить у него, что это был за фокус с морской водой, но ей не дала сестра. - Так я и знала! – Сандра вылетела из дома подобно сорвавшейся с метлы ведьме – с изящно растрёпанными волосами, красиво поплывшей косметикой, демонстрирующей что невеста плакала, а также с зажатым в пальцах платочком. И это в век бумажных салфеток. – Ты дрянь, Марта! - Я?! – искренне удивилась та. И что же она успела натворить такого, что сестра взбесилась?! - Ты! Ты напала на Венсана, ударила его. И за что? За то, что он попытался защитить меня перед этим извращенцем?! - Cazzata*! Любовь к старой одежде ничего не означает! Что вы все к моей майке привязались? – Дэй нахмурился. - А ты, – Сандра посмотрела на него с обидой. Аккуратно подведённые и накрашенные губы мелко дрожали, дополняя образ. Идеальный макияж обиженной приличной девушки. – Ты… Связался с этой скотиной, а когда ещё и с нами не получилось, докопался до моего жениха, смотрел как эта дрянь его бьёт! - Отлично, – Марта засмеялась. Абсурд ситуации начинал ей надоедать. Наверняка Сандра играла свою роль не только для Венсана, но и для родителей, ведь они уже давно должны были войти в сад, но всё никак не появлялись. – Какой ещё ты бред родишь после прошлой ночи?! - Какой ночи? – Сандре почти удалось изобразить натуральное удивление. – Я мирно спала и… - Слушай, сука, – Дэй холодно посмотрел на неё. Сандра вздрогнула. Голос у рыжего был не насмешливый, как обычно, и даже не холодный. Таким морозом напрочь убивалось всё живое. – По твоей вине уничтожены две каверны, сорок бутылок вина, а в грот без обработки хлором ни один нормальный человек не войдёт. Радуйся, zoccola*, что жива, и сиди со схлопнутой пастью. - Да как ты смеешь… - Мне тебе горло прогрызть? – Дэй резко склонился к Сандре, глядя ей прямо в глаза. Та вздрогнула и отшатнулась. Марта же, вспомнив, как легко Дэй расправился с тремя ворами янтаря на берегу, испугалась за сестру. - Пожалуйста, не надо… – она потянула руку, чтобы тронуть Дэя за плечо, но Сандра резко прервала её. - Не лезь, дура. Только тебя мне ещё не хватало для полного счастья. Как только ты припёрлась сюда, так всё и пошло к чёрту! Видеть тебя не желаю, ни сегодня, ни в воскресенье, ни вообще когда-либо ещё!       Круто развернувшись, Сандра уверенной походкой направилась в дом. Марта только сжала губы и попыталась улыбнуться, изо всех сил растягивая губы. Она должна была держать маску, держать лицо и держать удар. Держаться, изо всех сил! Потому что из окна с видом сытой змеи за ней наблюдала Регина. И улыбалась. - Кажется, отпуск придётся срочно прервать. Как можно добраться до города? – стараясь, чтобы голос не дрожал, спросила Марта, продолжая тщетные попытки искривить губы в лёгкой полуулыбке. Всё хорошо, да. Всё хорошо! - Никак, – Рыжик беззаботно пожал плечами, а потом, покосившись на Этьена, по-прежнему стоящего рядом, добавил: – Катер придёт за гостями только в пятницу, завтра. Останешься на недельку, а потом Бо отвезёт тебя на иоле в город. Если ты, конечно, захочешь, – он подмигнул ей. - Но… – Марта закусила губу. – Я так не могу! - Что ты не можешь? – Анна, появившаяся наконец перед домом, сразу встряла в разговор. Покосившись на Дэя, она тут же оттёрла от него дочь и, усадив её за стол, принялась расспрашивать. – Что случилось? - Мы поругались с Сандрой, – Марта виновато развела руками. Честность была не лучшим решением в её ситуации, но она почему-то решила довериться матери и поговорить с ней в открытую. – А ещё она сказала, что не хочет видеть меня! - Ну… – Анна задумалась. Марту ей было жаль, но ведь Сандра выходила замуж, и спокойствие старшей дочери было важнее. Тем более, что фрау Ляйтнер совсем не хотелось позориться перед новыми родственниками из-за выходок младшенького отпрыска. Вступать в конфликт с Венсаном из-за блудного дитятка? Вот уж нет. К тому же она ощущала неловкость за свою дочь и перед хозяином острова. Сначала он довёл её до дома, когда эта дурёха порвала обувь. Потом вытащил из воды после того, как она свалилась в море. Теперь Марта устроила непонятную сцену с участием сына синьора Лино. Не ребёнок, а несчастье!       Вся жизнь Марты была одним сплошным недоразумением. Даже странно, что у таких рассудительных людей, какими Анна без ложной скромности считала себя и Здислава, могло родиться подобное «чудо». Лучше увезти младшую дочь подальше от Сандры, чтобы она перестала дискредитировать всю семью, а потом, после свадебного путешествия, можно будет попробовать уговорить девочек помириться. Ну, или убедить Марту молчать на семейных собраниях и… появляться на них как можно реже. Да, хорошая идея! Заодно это избавит синьора Лино от назойливого внимания её доченьки, которая прыгала от рыжего парня к его отцу и обратно. Вот ведь… слабая на некоторые места идиотка! Ничему её жизнь не учит.       Поэтому Анна, ещё раз всё взвесив, с умеренным беспокойством спросила: - Тебе дать денег на билет?       Обгоревшая кожа Марты стала белее молока. Она замерла, пытаясь переварить сказанные матерью слова, надеясь, что ослышалась, что не поняла её! Но нет, смысл слов был доступен, чёток и ясен. Мать. Хочет. Дать. Ей. Денег. На билет. - Отлично, – сквозь зубы процедила Марта, исподлобья глядя на Анну. Почему-то в памяти возникло укромное место у маяка, где лежал нож с перламутровой рукоятью. Убей она тогда Регину, эта змея не стала бы подзуживать Сандру, поддерживая её ложь. Или, может, надо было убить сестру? Ведь она первая начала – только чудо в виде Дэя спасло её прошлой ночью. Её и Лино. Сердце затопило щемящей, ноющей болью, смешанной с истеричной злостью. Он ведь плохой человек, он сам говорил. Но как же Лино любит своих детей! Как говорит о них, как разговаривает с Дэем, и как Рыжик отвечает ему! Почему же её саму не любят родители? Потому что она настолько плохой человек? Ещё хуже, чем может быть убийца и совратитель, честно признающийся в своих грехах? Или всё потому, что Марта глупа? Она ведь никогда не была меркантильной тварью, как её называла Сандра. Да, совершала ошибки, но ведь среди них не было таких, которые нельзя было исправить, да и урок, преподанный жизнью, она усвоила хорошо! Почему же чужой человек относился к ней лучше? Потому что она была именно чужой? Не он переживал за неё, когда Марта гуляла с приятельницами допоздна и приходила, пахнущая дешёвым пивом, а то и мятным шнапсом. Не он места себе не находил после того, как она сбежала с незнакомым парнем, неожиданно выйдя замуж, и не он забирал её из полиции после необдуманной кражи. Не Лино вливал в неё успокоительное после похорон Кифера, когда все решили, что её равнодушие – нервный ступор. Поэтому? Или есть другая причина, непонятная и неизвестная Марте? - Мне вплавь отсюда убраться? Или, может, с маяка сброситься, чтобы усилить радость воскресенья? Ах, свадьба вместе с похоронами, это так чудесно. И экономно, кстати, – счастливый и весёлый голосок звучал гротескно и фальшиво. – Хотя нет! Не увозите отсюда моё тело! Уж лучше остаться на острове, чем… - Что за бред ты несёшь? – Анна скривилась, будто в парке в центре Кёльна увидела танцующих гопак ряженых актёров из Польши. – Уедешь завтра, а после мы с тобой встретимся и всё обговорим! Сандре нужны спокойствие и… - Сандра-Сандра-Сандра! – Марта прикрыла глаза. Она пыталась успокоиться, не сорваться. Надо было слушать ветер, шелест листвы в лимонных деревьях, вдыхать запахи люцерны и морской крестовницы, песка и соли. Надо было ощущать рядом присутствие Дэя, чуда этого острова. Живого, горячего, абсолютно ненормального, как и любое чудо. Надо было чувствовать его настороженное молчание, в любой момент готовое перерасти в уже знакомую, смертельно опасную и весёлую злость. - О! Что тут у нас происходит? – Анри, задержавшийся у ограды, вошёл во двор потирая руки. Он показывал жене, как ловко может откатить старое колесо, демонстрируя свои силу и ловкость, и преуспел в этом деле. А сломанная штакетина не в счёт, кто считает такие мелочи! – Ну, почему у нас пустой стол? Марта, это ведь по твоей части – готовить? Пора, пора за работу! – он рассмеялся, довольный своей шуткой. Лидия тяжело вздохнула и попыталась извиниться перед будущей родственницей за поведение мужа, ещё не пришедшего в себя после весьма реальной угрозы Лоренцо, и потому пребывающего в нервно-агрессивном состоянии, но не успела. - За работу?! – тихо спросила Марта, поворачиваясь к отцу Венсана. – За работу?! - Ну, мне говорили, что ты работаешь на кухне в «Нордси», или где-то там ещё. В «Кохлю»… В «Кюхле»*? Как же это на немецком? Не важно! Тут ведь то же самое, к тому же ты и утром неплохо приготовила фрикадельки, – Анри сыто улыбнулся, вспоминая завтрак. – О, ты расчесалась! Ну вот, теперь похожа на женщину. - На женщину, ага, – Марта повторила его слова, прикрыв глаза и пытаясь сохранить остатки самообладания.       Её едва не убила сестра. Её обвинили в том, чего она не совершала. Её оскорбили, хорошенько вытерли об неё ноги, а потом собственная семья выгнала её прочь. В довершение всего чужой человек ещё раз напомнил о том, где полагается быть таким наивным дурам, как она.       Спокойно. Надо слушать ветер, шорохи, ощущать запах и дышать ими. Надо помнить о том, что Дэй рядом. Ветер. Рыжий убийца. Запах люцерны и меди. Слушать. Дышать. Дэй…       Спасите меня, спасите! Я так больше не могу! Куда делась радость утра? Завтрак на кухне под скалой, с окнами, которых не могло быть. Где ночь? Вино на маяке и опаловый свод над чудесным водным оком в гроте? Где тот надсадный хрип: «Это чудесная мечта»? Где оно всё?! Спасите!       Она сжала ладонь в кулак, пытаясь сосредоточиться на боли от ногтей и в памяти всплыл образ Лино, протягивающего ей руку на краю обрыва.       Se c'è oscurità nel tuo cuore, allora prendi la mia mano, lascia che ti salvi!*       Голос Лоренцо Лино, протянутая рука, чернота ночи и шорох мелких камней под подошвами драных кед хищного рыжего парня. Она поняла тогда всего пару слов. Услышала не смысл, но интонации. Лишь одно было предельно понятно, благодаря информационным брошюрам в аэропорту. Salvi – salvare – спасение.       Помогите мне, умоляю. Лоренцо, синьор Лино, прошу, спасите меня, иначе я умру! Дайте мне руку, прошу… - Господи, Марта! Перестань разыгрывать трагедию. Тебе разве не стыдно перед гостями и хозяевами? Как и прежде, ты думаешь только о себе. Вместо того, чтобы радоваться приглашению на чудесный остров, ты устраиваешь скандал. Хочется всеобщего внимания?! – Анна ударила ладонью по столу. – Наслаждаешься?! - Vatene, cagna*, – Марта резко развернулась и быстрым шагом направилась в дом. Взбежав по лестнице, она ворвалась в свою комнату и принялась собирать вещи. Было бы что собирать! Плевать, что катер будет только завтра. Ноги её тут не будет, рядом с ними. Всё испохабили. Тупая, тупая Марта, на что она только надеялась? На то, что после её выкрутасов, ей кто-то поверит и встанет на её сторону? Три раза «ха». Нет, прочь, вон отсюда! Она переночует на улице. То есть, в апельсиновой роще. Или в Ядовитом саду, чтобы задохнуться насмерть от аромата леукотоэ! Хотя нет, нельзя портить столь восхитительное место своим трупом!       Тяжело вздохнув, Марта поймала взглядом своё отражение. Ладно, она действительно стала похожа на женщину, хоть в чём-то Анри прав. Не так стыдно будет перед Лино. Закрыв чемодан, Марта напоследок оглядела комнату, проверяя, не оставила ли она какую мелочь, и направилась вниз. К чёрту, оставила – так оставила. Проходя мимо комнаты Сандры, откуда слышалось женское шушуканье, она еле удержалась от крика «Ciao, schifo»*, но заговаривать ещё раз с Сандрой, пусть даже и так, посчитала ниже своего достоинства.       Выйдя на улицу, Марта молча прошествовала мимо ошарашенных родителей Венсана, искренне сочувствуя Лидии, и направилась прочь. Обогнув дом, она замерла. У калитки, сложив руки на груди и подпирая плечом тонкое деревце, стоял Лоренцо Лино, и с лёгкой полуулыбкой смотрел на неё. - Куда-то собрались, bella signora? - Погулять, – она шмыгнула носом, пытаясь не дать победить отчаянию и желанию вывалить на кого-то свои проблемы. Они не имели права одолеть её решимость. Хватит виснуть на чужих шеях и спасаться за счёт чужой спины. Этот булыжник она должна нести сама. - Гулять с чемоданом? - Это… для укрепления мышц и улучшения тонуса. - Самая идиотская ложь, какую я когда-либо слышал, – Лино отлепился от дерева и направился к переминающейся с ноги на ногу гостье. – Учитесь у Дэя, mia Марта! Вот он умеет врать. Когда мой драгоценный засранец украл у меня бумажник, удрал на берег и вернулся только через четыре дня, пропахший всеми возможными городскими отбросами и кабацкими пороками, то он сочинил настолько бесподобную историю с участием негров-карликов, двух скатов и хромого рыбака, что… - Там был ещё и раненный дельфин, но ты, Старик, как всегда, мне не поверил! – Дэй возник сбоку от Марты неожиданно и бесшумно. – Я же говорил тебе, что на дельфина напали карлики! - А бумажник тебе зачем понадобился, stronzo? - А рыбаку я чем заплатил бы? Выбитыми у карликов зубами? Нет, я уже пробовал практиковать натуральный обмен, и итог мне не понравился! – Дэй печально покачал головой и попытался отобрать у Марты чемодан. Та тут же отвела его в сторону, не позволяя забрать её вещи. - Не надо! Я… я слишком… – она закусила губу, растерянно глядя на Лоренцо. Наверняка хозяин острова всё слышал. Как же ей теперь быть? - Пару лет назад Бо сбежал в Венецию, на карнавал. Хорошо погулял – полгода тюрьмы за нападение на туриста, да ещё у него теперь шрам под глазом. Бывает! – Лино пожал плечами, отобрал-таки у Марты чемодан и, схватив женщину под локоть, потащил её прочь от гостевого дома. – Двигайте ножками, mia bella ragazza. Через час будет дождь, и мне хотелось бы встретить его под крышей, а не лицом к лицу! - Дождь? – растерянно проблеяла та, послушно переставляя ноги. – Но ведь небо чистое… - Это море, и это Мараса. Привыкайте! – Лино рассмеялся. – К тому же, вы должны забрать свой янтарь.       Дэй шёл позади, подбивая мысами кед камешки и с улыбкой глядя на небо. Старик хочет дождик? Будет ему дождик! Да такой, что всё дочиста вымоет. И всех.       Им в спины, из окна первого этажа, напряжённо и зло смотрели невеста и её подруга. На улице, нервно смеясь, родители и жених со своим другом накрывали на стол. Это событие не стоило того, чтобы они отказывались от отдыха. Нет, не стоило. Всего за несколько минут до Исхода, до того момента, как Марта отвернулась от семьи, держа курс на маяк, хозяин острова вошёл во внутренний дворик, выискивая глазами сына. - Эй, чудо в драной майке, что тут произошло?! – Лоренцо остановился перед столом и вопросительно посмотрел на Дэя. Вопрос он задал на родном языке, так что никто из присутствующих гостей не мог понять его слов. Но благодаря интонации все хорошо уловили недовольство синьора Лино. - Семейная ссора, – тот пожал плечами и мотнул головой в сторону дома. Повернувшись обратно, он заметил, что правый рукав у отца раскатан, а на ладони видны розоватые, размытые следы. Началось… О, Старик! – Ничего интересного, всё было вполне предсказуемо и ожидаемо. Марта опять оказалась в меньшинства и ей дружно вручили "чёрную метку".       Лино медленно оглядел внутренний дворик, задержался на пару секунд взглядом на красном пятне платья, заботливо отстиранного и повешенного сушиться в стороне от жаровни. Холодный синий лёд на миг дрогнул, а затем стал ещё темнее, когда остановился на матери Марты. - Надо же! Как же ваша толерантность, фрау Анна? – вскинув брови, спросил у женщины Лоренцо, переходя на понятный для фрау Ляйтнер немецкий. Та поджала губы. - Это дело семьи, герр Лино. И я бы хотела… - Ни слова больше, – то ли улыбнувшись, то ли оскалившись, он отвесил лёгкий, полупоклон. – Спешу удалиться, чтобы не мешать семейным делам. Дэй! – мужчина махнул ему рукой и направился прочь. У него было время, чтобы подготовиться к встрече с Мартой. Кровь напитала землю, повела за собой глупых людей, подталкивая к нужным и важным словам. Его кровь, его земля, его желания. И разве может теперь что-то пересилить его волю?! - Иду, Старик. Только гитару заберу, – Рыжик ухмыльнулся и зашёл в дом, завернув на кухню. Он всего на пару секунд разминулся с Мартой, спускающейся с чемоданом. Вышел он, когда вдова Риккерт уже исчезла за поворотом, и гитары в руках у парня не было. Она так и стояла на кухне, прислоненная к стене, старая и рассохшаяся, только третья струна золотилась чуть сильнее своих соседок, бросая на стену рыжеватые блики от падающего на неё солнца. * * * * * *       Пока томились угли, наливаясь багровым жаром, Анна мучилась от угрызений совести и сомнений. Она определила себе пятнадцать минут на моральные терзания и уже почти исчерпала лимит времени, достаточно поругав себя за проявленную жесткость. Но младшую дочь надо было воспитывать, приводить в порядок, и иного выхода Анна не видела. Жаль, что Марта не вняла голосу разума, а отправилась неизвестно куда с ушлым Лино и его вертихвостом-сыном.       Отогнав мрачные предположения, Анна потянулась за кувшином с соком, но вместо стеклянной ручки коснулась чего-то шероховатого и тёплого. Она с удивлением посмотрела на прислоненную к кувшину книгу в матерчатом жёстком переплёте, изрядно потёртом и старом. И как эта гадость тут оказалась? Может, Этьен принёс из дома? Любит он брать без спроса чужие вещи.       Налив себе сок, Анна с умеренным любопытством пролистнула книгу, с удивлением и любопытством отмечая, что написана она на билингве – на итальянском и на польском языках сразу. И пусть она не особо жаловала польский, родной язык мужа, но читать на нём могла, хоть и не очень бегло. К тому же, чтением можно было отвлечься от грустных мыслей, заняв себя второсортной литературой. Судя по всему, ей достался тривиальный любовный роман. Ну, на безрыбье, как говорится…