Хозяин Марасы

Скажи, почему нет нежности ходу, и крепко надежде спится, зачем, вобрав в себя всю лазурь, глаза смежают ресницы? О, как мне хочется закричать, чтоб слышал пейзаж осенний, оплакать свой путь и свою судьбу, как черви во мгле вечерней. Пускай вернут человеку Любовь, огромную, как лазурь тополевой рощи, лазурь сердец и лазурь ума, лазурь телесной, безмерной мощи. Федерико Гарсиа Лорка "Осенний ритм" (отрывок) 2001 год. Осень       Ленка делала растяжку. Закинув ногу на ствол осины, она в вертикальном шпагате совершала наклоны корпуса, почти касаясь руками земли. Редкие прохожие и грибники, решившие прогуляться по старой загородной роще, с удовольствием наблюдали издалека за спортивной красоткой, иногда задерживаясь и продлевая любование с более близкого расстояния. И не удивительно – фигурка у Лены была стройной, пропорциональной и аппетитной, а все полагающиеся части тела более чем выдающимися. Впрочем, попытки заговорить с ней заканчивались позорным бегством. Привыкшая отшивать распускающих лапы посетителей стрип-клуба, Ленка выражалась не хуже матёрого железнодорожника.       Замерший в зарослях кадении* Игнат с удовольствием взирал на разминку молодой женщины и щурился сытым котом. Морщинки у рта лишь подчёркивали сходство. Взгляд его был мечтателен, поза – расслаблена, и казалось, что ничто в этом мире не сможет отвлечь его от воистину буддистской медитации на объект. Лера, сидевшая метрах в пяти от них, в центре небольшой полянки, камнем застыла на раскладном стульчике и, поглядывая то на Ленку, то на призрака, увлечённо работала над очередным рисунком. Тёплая курточка-бомбер оранжевого цвета хорошо защищала её от холода, делая заодно незаметной среди порыжевших сентябрьских деревьев. Цветные мелки, зажатые в пальцах, порхали над картоном, оставляя лёгкие, перетекающие друг в друга штрихи и пачкая перчатки с отрезанными пальцами. На бежево-коричневой поверхности возникал сказочный, чудесный лес – изогнутые деревья казались застывшими танцорами, чьи диковинные наряды стали листвой. Меж них лёгким шагом скользила прекрасная, длинноволосая дриада, почти обнажённая и нисколько не стесняющаяся своей наготы. Наоборот! Судя по движению рук и позе, дриада очень даже знала о том, что хороша собой, и что её красота притягивает взгляд спрятавшегося в кустах сатира. Последний был немного похож на Врубелевского «Пана», но это можно было объяснить не недостатком воображения, а тем, что Лера с коллегами уже четвёртый месяц работала над реставрацией хранящейся в запасниках копии. Наконец-то фонды выделили деньги на воскрешение городского музея! - Так ты поедешь с нами на Чаны*? Ещё неделя и похолодает настолько, что о ночёвке в палатке можно будет забыть, а потом и озеро льдом покроется! – закончив разминку, Ленка достала из спортивной сумки детали разборного обруча и ловко принялась собирать его. Обычно она ещё и воду внутрь заливала, усиливая нагрузку. Дорогая игрушка была привезена из штатов и куплена за бешеные деньги, но, судя по эффекту, обруч отбил каждый вложенный в него рубль. – Нашу поездку на Эбейты ты пропустила, в Исилькуль тоже не каталась, только на Старицу и съездила. А ведь это едва ли не самые лучшие места с «большой водой» в нашем благословенном, мать его, крае! – она с усилием состыковала последние детали и, посмотрев на увлечённую любимым делом Леру, настороженно спросила: – Денег нет, или тебе пару дней отгулов не дадут? - Дадут, – Лера оторвалась от планшета и досадливо сморщилась. Федькина невеста изменила позу, а она не успела зарисовать складки одежды на ягодицах. Заштриховав ткань, девушка принялась вырисовывать глаза сатира, благо что Игнат продолжал пялиться на Ленку. – Отгул дадут, а вот деньги – нет. - И зачем ты в этот музей пошла работать? Я же предлагала тебе в антикварный салон резюме подать! Им толковые девчонки для работы с толстосумами ох как нужны! Впаривала бы дорогое старьё, да бед не знала. Эх, ты, возвышенный человечек, – Лена добродушно усмехнулась и, принялась вращать обруч на талии. Верхняя часть тела оставалась недвижимой, двигалась только замечательная, округлая и крепкая задница. – Развивай практичность! Сколько ты в своём музее получаешь? - Ленка! – Лера сердито посмотрела на неё. – Я же не спрашиваю, сколько получаешь ты или Федька? И денег у вас не прошу. Так что продолжай вертеть задницей и не сбивай меня. - Пусть помедленнее крутит, – подал голос Игнат. – Когда торопится, то у неё правое бедро дёргается. - И не дёргай правым бедром, – послушно повторила Лера, возвращаясь к рисованию. Из вредности она добавила дриаде маленькие рожки, торчащие из каштановых кудрей. Еле заметные. На настоящей Лениной голове они бы смотрелись ужасным и пошлым намёком на неверность жениха, на бумаге же рожки казались кокетливым украшением. К тому же, у нарисованной дриады были пышные волосы, тогда как в жизни невольная натурщица ходила с удобной короткой стрижкой, а на выступления надевала парики. - А, всё никак не приучусь его правильно ставить. Надо же было так глупо с пилона* рухнуть! – Лена выругалась и начала двигаться более плавно и медленно. Проходивший мимо грибник едва не врезался в осину, и тут же сделал вид, что ищет под ней грибы. Смотрел он, разумеется, не на корни дерева. – Ладно, ты мне зубы-то не заговаривай. Поедешь на Чаны? - Нет, – Лера отрицательно мотнула головой. – Не люблю я в палатке ночевать и срать в чистом поле. Не моё это. К тому же, я вас с Федькой знаю – опять попытаетесь меня познакомить с каким-нибудь «замечательным парнишкой», а после засунете нас спать в одну палатку, – она наклонилась, подняла веточку и, в знак протеста против подобной подлости, кинула её в смеющуюся женщину. - Ты так до старости музейной мышью проживёшь. - Не надо строить мне личное счастье. Сама справлюсь, – огрызнулась девушка, виновато глядя на Игната. Подобные разговоры в его присутствии её всегда смущали. Особенно неловко было, когда на праздновании получения ею диплома подвыпившая Ленка начала откровенный разговор, стараясь выспросить у Леры подробности интимной жизни. Игнат сначала ржал, потом взбесился и ушёл, пропав почти на весь день. Она понимала почему, знала, и чувствовала себя виноватой. Мало того, что никто не мог пролезть к ней в сердце, не вызывал никаких эмоций, так ещё и постоянные сны не давали покоя. Тайком, пока Игната не было рядом, Лера зарисовывала виденные образы, а потом – ругая себя и краснея от смущения – рассматривала результат. Смущалась ещё больше, ругалась, и шла пить крепкий чёрный кофе, заедая его тёмным шоколадом, пытаясь вытравить горечью сладость несбыточных снов. - Ты невыносима! Хорошо хоть, стричься коротко прекратила, теперь на женщину похожа. - Кто бы говорил! – Лера показала язык Ленке, демонстративно накинула на голову капюшон и продолжила заниматься рисунком. - Вот видишь, ma cherie – я говорил, что тебе надо отрастить волосы. Слушайся старших, будь хорошей девочкой и прекрати грызть мел. Плюнь, плюнь кому сказал! – Игнат погрозил Лере кулаком, и та послушно вытащила изо рта кусок мела. Неделю назад она таким образом чуть не задохнулась. – Ладно, прогуляюсь я, а вы тут посплетничайте. И только попробуйте уйти без меня – опять на извращенца какого наткнётесь. И будет он потом жаловаться в милиции, что его такого бедного, гуляющего без порток, избили две злые бабы.       Игнат поднялся из зарослей кадении, помахал Лере ладонью, и направился вглубь рощи. Девушка только скрипнула зубами, наблюдая как исчезает среди травы сине-серая шинель, как очертания призрака теряются за деревьями. Тут же стало пусто и будто даже холоднее. Опять злится… Примерно раз в два-три месяца на него находила прежняя хандра и он пытался убедить её «заняться собой». Почему-то это всегда означало найти себе мужика. Лера раз за разом пыталась сказать правду, останавливала сама себя и отбрехивалась тем, что у неё «работа, родители и посуда вон недомытая стоит». - Ладно, не хочешь личное – построй хотя бы финансовое. Бросай ты свой музей, бессребреница, – Ленка никак не успокаивалась. Лера только вздохнула. Ну как она могла сказать, что в музее чувствовала себя на своём месте, что среди сотрудников, каждый из которых имел свои странности, её привычка говорить иногда с пустотой не вызывала никаких вопросов? Так Игнат мог хоть изредка навещать её на работе, а ей не приходилось рисковать, используя в общении с ним записки. Если бы Лера занималась торговлей антиквариатом в дорогом салоне, то это было бы попросту невозможно, а редких минут, проведённых вместе дома, ей было мало. Да, денег платили немного. Да, исполнение мечты уехать на юг откладывалось, но вместе с тем она не теряла ту нить, что связывала её с призраком, и которую так боялась утратить. - Я продаю свои рисунки и картины. У меня издательство недавно иллюстрации заказало. Так что не стоит думать, будто я сижу без гроша в кармане. - Однако на озеро с нами ехать ты отказываешься! - Я коплю на ремонт в бабушкиной квартире. Сделаю его, перееду туда, тогда можно будет и о личной жизни подумать, – Лера использовала тяжёлую артиллерию под названием «наглая ложь, смешанная с правдой». Ремонт в квартире действительно надо было делать, а родители с каждым годом всё больше и больше беспокоились из-за отсутствия у дочери хоть какого-то ухажёра. На её фоне они даже с выбором Федьки смирились и смогли провести пару умеренно успешных семейных встреч. В смысле, напряжённость не исчезла, но посуда больше не летала. - Ты так к старости накопишь. Или дождёшься нового «чёрного августа». Мы из-за подобной политики знаешь сколько с Федькой потеряли? Половину квартиры, не меньше. Копили всё, копили… Ну ладно, сиди тут, не уходи, я побегаю, – Лена споро разобрала обруч, убрала его в сумку и, послав девушке воздушный поцелуй, лёгким шагом двинулась к тропинке.       Проводив изящную фигурку взглядом, Лера неторопливо убрала в плоскую сумку планшет с рисунком и коробку с мелками. Потом, подув на замёрзшие пальцы, тайком достала из внутреннего кармана куртки карандашный набросок, сделанный сегодня утром. Дурацкая, смущённая улыбка расползлась по лицу, а глаза заблестели. Два лица, склонённых близко-близко друг к другу. Два взгляда, сцепившиеся насмерть, и готовые соприкоснуться губы. Себя она рисовала гораздо хуже, чем Игната, всё старание вкладывая именно в его изображение, но всё же не удержалась от лести в свой адрес – нос сделала чуть короче, а волосы длиннее.       Порыв нахального холодного ветра выдернул из чуть ослабших пальцев листок и закружил его в воздухе, вздымая к небу. Лера вскрикнула и попыталась его подхватить. Не получилось. В сердце поселился страх – а что, если его случайно увидит кто-то? Ленка?! А ещё хуже – сам Игнат… Тогда он точно перестанет быть рядом с ней, уйдёт и больше не вернётся.       Она вскочила со стульчика и бросилась следом за уносимым ветром рисунком. Ботинки мяли начавшую жухнуть траву, скользили по влажной земле и грязные капли оседали на вычищенной коже. Леру это не заботило. Главным было догнать листок, переспорить дурацкий ветер. Когда победа казалась уже близкой, а рисунок опустился на поредевшие заросли василистника*, новый порыв, будто издеваясь, поддел листок и вновь погнал его прочь. Лера выругалась и едва не заплакала от обиды и отчаяния. - Хоп-па! – неожиданно что-то тяжёлое пробило листок и тот упал на землю.       Девушка тут же сцапала его и запоздало оглянулась, пытаясь понять – кто это сделал. Не сразу, но она увидела расположившуюся под деревом женщину. Немолодая, с наверняка крашеными рыжими волосами, одетая в модную и явно дорогую кожаную куртку с меховым воротником и изящные брюки, та сидела на расстеленном толстом пледе и вязала. Зрелище настолько поразило Леру, что она так и застыла с листком в руке. Женщина подмигнула ей и потянула за зелёную нитку, кончик которой был намотан на её палец. Второй, как оказалось, был закреплён на длинной спице, и именно ею, как дротиком, та и подбила рисунок. - Покажи-ка!       Голос рыжей был спокойным и одновременно властным. Лера, пару секунд поколебавшись, решила, что вреда от этого не будет. Ну, не могла женщина что-то знать и кому-то что-то рассказать. А отнекиваться или убегать с добычей было глупо. Обречённо затаив дыхание, девушка протянула ей листок. Вынув из пробитого угла спицу, незнакомка внимательно посмотрела на нарисованные лица. Тонкие пальцы с чуть увеличенными костяшками заскользили по поверхности, будто она пыталась наощупь осмотреть рисунок, как слепая. Показавшийся из-под края рукава золотой браслет подмигнул тёплым отблеском и исчез, словно его и не было на руке. - Красивый мальчик. А себя ты зря изуродовала, малышка. С коротким носом в анфас ты будешь смотреться дурно, – рыжая, не вставая с пледа, протянула рисунок обратно, и Лера тут же спрятала его во внутренний карман куртки. Нет, придёт домой и порвёт его, как и все остальные. Не спугни её утром паук, при виде которого она завизжала и тем самым привлекла внимание родителей, то точно успела бы это сделать! – Садись, дурёха, поговорим. - Я… меня там ждут. - Ой, твоя подружка-красотка ещё минут двадцать будет фланировать по лесу, вертя задницей, а тот дурачок, которого ты так старательно изобразила на бумаге, до сих пор бродит меж осин и воображает себя Иудой, только повеситься не может. Как же так! Считай, что предал тебя! - О чём вы? – Лера похолодела. Откуда странная тётка всё знала? Как она могла вообще видеть Игната? Нет, надо было уходить отсюда! Дело было даже не в том, что подобное было невозможно. Странная рыжая тётка, одетая слишком роскошно для прогулки в лесу, вяжущая затейливую паутину из зелёной пряжи, пугала. А ещё внутри девушки зрело дурное ощущение того, что её тайну – сокровенную, дорогую – кто-то попытался украсть. - Сядь, – железным голосом приказала женщина, и Лера покорно опустилась на край пледа, оставив ноги в грязных ботинках на траве. Внезапно тот оказался очень тёплым и пушистым, нежным на ощупь, словно был соткан из тончайшей шерсти горных коз. – И сиди так, пока я с тобой говорю. Ненавижу смотреть на кого-то снизу-вверх! Тем более – на глупых деточек, застрявших в своих мечтаниях, – женщина поправила петли, перекинула нитку через палец и продолжила вязать. Звон спиц, неспешный и еле слышный, действовал успокаивающе и странным образом гармонировал с тихой сентябрьской рощей. Листья лениво скользили в воздухе, то кружась, то вновь устремляясь к земле. Где-то лаяла собака, наверняка встретившая настырную белку, жаждущую угощения, и заливался беспечно дрозд, ещё не покинувший омские края. И вкрадчивое звяканье металлических стержней было похоже на прощальное эхо истекающих секунд, на последние вздохи прощающегося тепла. Спокойствие осторожно и незаметно окутало Леру, будто ловкий паучок – зазевавшуюся муху, и она перестала терзать себя домыслами и сомнениями. Они все вылетели из головы, оставив лишь печальную, светлую пустоту осеннего дня. - Так-то лучше, – тихо проговорила женщина. – Первое – можешь называть меня Таней. Это чтоб мы пропустили диалог неловкого знакомства. Второе – прекращая страдать хернёй. - Вы о чём? – недоумённо спросила Лера, поворачиваясь к ней. - Раз уж ты решила самостоятельно испохабить свою жизнь, так делай это ярко, со вкусом, и до конца! – Таня неожиданно поправила на носу очки, которые до этого Лера в упор не замечала. Почему-то сразу бросились в глаза и морщинки у глаз, и лёгкая проседь в рыжих ярких волосах, и то, что цвет радужки у них обеих был одинаковый, серо-зелёный. Только вот у Леры она была тусклее, и крапинки у зрачка уже не выделялись ярким контрастом. – Что за нудное нытье и вытягивание яиц у несчастного кота? Решила – действуй, и забудь о страхе приближения к своей цели, страхе завершения пути. Тебе дали нить, но вместо того, чтобы идти по лабиринту за ней, ты прёшь в совершенно иную сторону, запутываясь в собственных следах. Идиотка. - Я вас не понимаю, – Лера помотала головой и непослушные волосы тут же упали ей на лицо, закрывая его золотисто-серой вуалью. - Дура! – Таня внезапно резко схватила её отросшие пряди надо лбом, отвела их назад и закрепила невесть откуда взявшейся заколкой. У Леры создалось впечатление, будто рыжая пыталась воткнуть её в голову, пробивая череп, а не просто скрепить волосы. – Так-то лучше. Конечно, под отросшей чёлкой хорошо прятаться, таращась на своего мёртвого мальчика, но сейчас-то ты говоришь со мной, и я хочу видеть твои глаза. - Откуда вы знаете? – глухим голосом произнесла девушка, пытаясь одновременно и отстраниться, и вытащить заколку. Ей ничего не было нужно от сумасшедшей тётки! - Знаю. И вижу. И убери руки от моего подарка – от таких вещей не отказываются, – Таня резким движением перевернула вязание и свободной спицей тут же ткнула Леру в бедро. – Хватит болтать о ерунде. Слушай меня и запоминай! Не жди, не откладывай дела в гроб, то есть в долгий ящик. На юг ты должна уехать этой зимой, не позже. Хоть двадцать восьмого февраля, в одиннадцать часов вечера – но ты должна именно зимой ступить на земли юга. Если, конечно, ты хочешь, чтобы твой дохлый мальчишка обрёл наконец-то свободу. - То есть, там он сможет уйти от ме… отсюда? – вовремя поправилась Лера, чувствуя, как внутри всё замирает. Она знала, что отпустить Игната из пленившего его мира было бы правильным делом, но представить свою жизнь без него было страшно. - Я сказала – «обрести свободу», а не «уйти». В разных словах разный смысл, и подобие не означает равенство. Научись наконец слышать, а не просто слушать, – Таня поправила очки и вернулась к вязанию. На меховой воротник куртки неспешно опустился резной берёзовый листик, затем ещё один. Женщина показалась Лере аллегорией поздней осени – красивая, одновременно с этим страшная и суровая. Руки зачесались от желания взять карандаши – сангина, сепия, охра, уголь, малахит для пряжи и совсем немного мела – и запечатлеть возникший образ, пока он не исчез. Сейчас, в начале сентября, этот образ казался жутковатым, но правдивым пророчеством. – В общем, мой тебе совет – отправляйся в Испанию. - Куда?! - Мертвец в Испании остаётся более живым, чем где бы то ни было в мире*, – глаза за прозрачными линзами сверкнули сердитой рыжиной. – И ты сама это поймёшь, когда приедешь туда. Впрочем, Италия тоже подойдёт. Ты слишком тяжеловесна и тебе не хватает лёгкости. Там ты сможешь понять мысли морской пены, когда она летит над волной и отражает свет солнца мириадами бликов, когда падает обратно в воду и теряется в лазурном безумии. Выбор за тобой, малышка, – Таня подмигнула ей. В этот момент она показалась молодой – младше Леры – девчонкой. Задорной, языкастой и вертлявой. - Наверное, я действительно сошла с ума! Мне кажется, что вы… вы правы, – девушка засмеялась, глядя на странную, непонятную, невозможную женщину. Это было похоже на сюжет из сказок – красна девица шла по лесу за волшебным клубком и попала к старой ведьме, к Бабе Яге, которая поведала ей тайну, раскрыла секрет, как вытащить добра молодца из Царства Кощеева. Из мира мёртвых… И когда это могло случится, как не осенью, когда всё вокруг засыпает, умирает и застывает в ожидании холода? – Не знаю, откуда вам всё известно, даже спрашивать не буду. И вы вряд ли ответите, и сама я слышать ответ не хочу, – Лера отвела за ухо выбившуюся прядь, потрогала неровную поверхность заколки, и осторожно спросила: – А что вы говорили про предательство? – она невольно подалась вперёд, вглядываясь в нежные черты чужого лица. Определённо, Таня стала выглядеть моложе! Даже седина из волос пропала. - Когда ты спишь, дитя моё святое, он смотрит на тебя во мгле ночной. И иногда пытается коснуться своею мёртвой, бестелесною рукой. Устами блёклыми к устам живым прижаться ему хотелось бы, но проклят мир людской за то, что с миром мёртвых подло разделён несбывшейся любовью и тоской! – глухой, печальный голос женщины заставил сердце Леры шумно рухнуть вниз, разбившись о диафрагму. Она прижала руку ко рту и замерла, пытаясь поверить в услышанное. Если так, ну если действительно так, то… Игната нужно было отпустить. Сама она могла бесконечно долго мучиться, запутавшись в желаниях, целях и снах, а он и так уже достаточно настрадался: смерть всей его семьи, детей, внуков, правнуков, невозможность помочь тем, кого он любил! Это было уже слишком.       Таня внезапно подмигнула покрасневшей Лере и добавила уже обычным голосом. - Был бы живой – обдрочился бы. - Э-эй! - Так то – если был бы. Впрочем, не забивай себе голову. Просто уезжай, малышка, как можно быстрее. Исполняй свою заветную мечту. Не хватает денег? Укради, обмани, продай почки, но покинь эту землю до начала весны. Ты как раз успеешь оформить себе загранпаспорт и получить визу, если, конечно, начнёшь шевелиться сейчас, – и она снова ткнула Леру спицей в бедро. - Значит, Испания? – потирая ужаленную уколом ногу, девушка пристально, до рези в глазах, смотрела на сказочную «Бабу Ягу». В голове сами собой воскресли строки из «Зари» Федерико Гарсиа Лорки и она зашептала их, словно заклинание: – Ко́рдова благовест разлила. Будят Гранаду колокола. Девушки слушают звон их в чистой печали слез потаенных. Так, значит? - Или Италия, девочка. Если ты не захочешь «чистой печали». Только ты решаешь, каким путём прийти к свободе. Услышь, как поют каналы в Гранаде, найди в тени проулков силуэт танцующей цыганки, услышь далёкий отзвук петенеры*, потеряйся среди дворцов и башен Альгамбры, в свете зала Абенсеррахов, в тишине Львиного Дворика. Или же езжай в Калабрию, к Тирренскому морю, по следам святой Эуфемии, туда, где соль и бронза сливаются друг с другом, и жар огня на маяке подобен жару ярости и страсти, где ветер нежен и порывист, где белая луна на чёрном небе сияет как глаза безумного amante*, – голос Тани дрогнул. Она подняла на Леру взгляд, внезапно яркий и отдающий свежей зеленью. – Все женщины подобны и похожи, когда в их сердце живёт любовь к мужчине.       Рыжая внезапно подмигнула ей, а потом щёлкнула по носу. Лера ойкнула, отстраняясь, и повалилась на мокрую траву. Когда она всего через пару секунд вскочила на ноги, ни пледа, ни зелёной пряжи, ни рыжей ведьмы под берёзкой не было. Девушка тут же запустила пальцы в волосы, нащупывая заколку. Та по-прежнему стягивала капризные пряди, на которые не действовали ни мусс, ни пенка, ни горячая укладка. Все остальные укладывались покорно и послушно, а вот те, что падали на лицо – нет. Теперь же они были надёжно закреплены подарком сказочной женщины и больше не лезли в глаза. Ещё раз проверив наличие листка в кармане куртки, Лера поспешила обратно, к брошенной сумке с планшетом и мелками. Если кто-то покусится на её добро, это будет плохо. А вот если кто-то позарится на Ленкино спортивное барахло – это будет ужасно! Она же найдёт, выследит, а потом прибьёт деталью от разборного обруча. Жестокая и медленная смерть… - Ты куда пропала, ma cherie? – Игнат сидел на раскладном стульчике и его сапоги безжалостно попирали сумку с художественными принадлежностями. Попирали бы, если бы подошва не тонула внутри. – Я же просил тебя! - Ну, понадобилось отойти, – Лера виновато развела руки в неловком, извиняющемся жесте. Мол, приспичило, не сердись. - Ладно. А то кошмар какой-то – оставил двух баб на полянке, вернулся, и ни одной нет! Я уж благодаря догадкам сюжет для второй и третьей части «Дикости» набросал. Не хочешь записать? - Я лучше зарисую. Так сказать, сделаем раскадровку, – рассмеялась Лера. Она смотрела на улыбающегося Игната, на жёсткие, будто вырезанные на дереве черты лица, и больше всего на свете хотела обнять его, прижаться к колючей шинели, стиснуть его руками изо всех сил! - Ты чего так смотришь? – настороженно спросил тот. – Что ты там такое в кустах увидела, что теперь глаза горят и… О, а на башке у тебя что за пакость? – он поднялся со стульчика и в одно мгновение оказался возле Леры. Игнат был выше неё, и ему даже не понадобилось приподниматься в воздух, чтобы увидеть заколку в волосах. – Откуда ты это взяла? - Подарили, – тихо ответила она, готовясь рассказать если не всю правду (про рисунок призраку знать не надо), то хотя бы большую часть. - Рыжая баба, да? – Игнат встал напротив девушки и жестом заставил поднять голову, чтобы он мог видеть её глаза. – Она? - Ага. Красивая. Вернёмся – нарисую её. - Вот же ведьма! – тут же взъярился мужчина, в бессильной злобе топая ногой. – Я думал, уже других мертвецов видеть начал, а она, оказывается, просто ведьма! Вышла из-за осины, ткнула меня спицей в задницу, и приказала увезти тебя отсюда. Представляешь?! Сто лет ничего не ощущал, и первым, что я смог почувствовать, был укол долбанной спицы в мою мёртвую задницу! – казалось, он был готов взорваться от негодования и возмущения. - Так и приказала? – Лера старалась говорить спокойно, но в её голосе явно звучало обычное женское кокетство. - Почти. Она… другое сказала. И не спрашивай, что именно! – торопливо добавил он. – В общем, до конца зимы… - … мы должны уехать на юг. - В Испанию… - …или Италию, – они договаривали друг за другом фразы, повторяя как заклинание завет рыжеволосой женщины-загадки, и казалось, что произнесённое вслух желание сбудется вопреки примете. Обязательно! Игнат жадно вглядывался в лицо девушки, в её глаза – только радость, только надежда и доверие. Сумасшедшая девчонка, поверившая видению осенней рощи, действительно была готова ехать на край мира. - А-а-а, а вот она… – призрак вдруг замялся, – она мне что-то про листок говорила, который ты в куртке прячешь.       Он потёр затылок, машинально повторяя жест неловкости. Лера тут же стала бледной, как мел. Вот же болтливая сволочь! - Ну… вот давай не будем, ладно? А то мне она рассказала про то, чем ты по ночам занимаешься. - Я много чем занимаюсь, – тут же попытался дать задний ход Игнат. – За соседями подсматриваю, в клуб свингеров наведываюсь, на проспект Культуры. Ещё… В кино хожу, на ночные показы. Недавно вот «Планету Обезьян» глянул. Я бы сказал, пророческое кино. Как на рынок зайдёшь, так и уверишься в том, что всё вокруг макаки захватили.       Беззаботный и весёлый голос плохо вязался с нервным взглядом. Можно было решить все проблемы, прекратить недомолвки и подозрения, сказав три слова. Три простых, мать его, слова! Но одновременно с этим три проклятых слова породили бы проблему ещё большую. В конце-то концов, она знала, он всё знал, оба прекрасно понимали происходящее, так зачем надо было озвучивать это? - Хорошо, не говори, – девушка покладисто кивнула. – Предлагаю вечером посмотреть «Карты, деньги, два ствола». Думаю, это будет подходящим фоном для работы над иллюстрациями к детской книге. - Представляю, что ты нарисуешь, – Игнат подмигнул ей и добавил. – И мне нравится твоя идея! О, наша бодрая жоповёртка возвращается. Ma cherie, живо закуривай и делай вид, что любуешься чахлыми деревцами. А то она не поймёт, почему ты пялишься в никуда и размахиваешь руками. - Лерка! Опять дымишь? – Лена, увидев тонкий завиток дыма, гаркнула так, что Лера едва не проглотила только-только зажжённую сигарету. – Говорила я тебе – бросай эту дрянь. Ни здоровья, ни дыхалки. Что ты будешь делать, если за тобой маньяк погонится? - Сексуальный, или не очень? – невинно спросила та, делая очередную затяжку. - Тебе бы всё хиханьки, да хаханьки!       Лена – распаренная, жаркая, порозовевшая от бега – стояла, уперев руки в бока и с укором глядя на свою почти что родственницу. Да, свадьбу с Федькой они опять перенесли, решив дождаться решения квартирного вопроса, но воспринимать глупышку уже как члена семьи это Лене не мешало. - А я говорю серьёзно. Это меня Федька с работы встречает, а ты? Он жаловался, что ты часов до девяти в своём музее засиживаешься. И, между прочим, тебе за переработки не платят! - Ленок, давай уже пойдём, а? Мне работать ещё, да и сегодня моя очередь готовить ужин. Надо будет реабилитироваться после неудачи с пловом и приготовить лагман. - Ладно, пойдём, хозяюшка! – Ленка сдалась и не стала с ней спорить. Ей самой ещё надо было приготовить что-нибудь для Федьки, у которого был сегодня рабочий день. И, скорее всего, это будут пельмени с бульоном и грибами, как обычно.       До самой середины октября Лера крутилась вспугнутым кабанчиком, успевая лишь иногда повизгивать от усталости. Наступили холода, изгладив из памяти образы светлой и яркой осени, оставив лишь цель и маниакальное желание её достичь. Оранжевый бомбер сопровождал свою хозяйку уже не только во время вылазок на природу – по утрам даже в нём бывало зябко. Единственным, что напоминало о разговоре с рыжей ведьмой, как звал Таню Игнат, были всё-таки сделанный рисунок и заколка. Тяжёлое старое серебро переплеталось ветвями и листьями, между ними лежали «ягодки» из зеленовато-жёлтого халцедона, а длинный язычок, которым женщина тогда царапнула голову, был сделан в виде узкого ивового листа. Заколку Лера прятала в ящике с бельём и больше никогда не надевала. Не хотелось никому показывать и объяснять, откуда она взяла подобную красоту, явно антикварную и очень дорогую.       Приближение зимы заставляло торопиться, работать, тратить свободное время на отстаивание очередей в ОВИРе и сбор документов. Родителям Лера врала, что задерживается на работе, так как в декабре готовится новая выставка в музее. На работе она отговаривалась проблемами с родителями и дорабатывала свои часы уже после закрытия, иногда уходя домой в одиннадцать часов. Понимая, что без дополнительной мотивации молодой специалист не будет сидеть на копеечной зарплате, ей шли навстречу и спокойно отпускали заниматься своими делами. Пусть хоть вообще не появляется, главное, чтобы работа была сделана! И всё своё свободное время Лера тратила на подработки. Иллюстрации к детским книгам, портреты на заказ и макеты вывесок для торговых точек – она хваталась за любую шабашку. За месяц, прошедший с момента встречи с Таней, ей удалось получить денег раза в три больше, чем обычно. Но этого всё равно было мало! Квартплату, помощь родителям, закупку новых расходников для работы и еду ещё никто не отменял. Всё реже и реже девушка могла позволить себе праздно посидеть с книгой в любимом старом кресле, всё реже и реже она читала вслух. Маргарита теперь беспокоилась из-за её молчания, с благоговением вспоминая те времена, когда излишне самостоятельная дочка взахлёб читала поэтическую чушь, а не работала на износ. Даже нарисованная Катюшка, казалось, смотрела на неё с укором. - Лерка-Валерка, иди ужинать, – Игнат, отвлёкшись от «Джазофрении» на канале «Культура», с упрёком посмотрел на девушку. Он звал её уже четвёртый раз. До этого в комнату дважды скрёбся Анатолий, но рык Леры «Я работаю!» не только заставил его скрыться на кухне, но и едва не сорвал краску с жёлтой двери. - Угу, ща, – кивнула она, продолжая малевать на картоне алые круги, неразличимые по оттенку для стороннего глаза. Шестьдесят четыре образца разных оттенков, и ведь каждый образец надо было записать по пропорциям, чтобы потом повторить точное сочетание краски при смешении. Заказчик попался въедливый и страдал любовью к поеданию чужих мозгов. Зато обещал хорошо заплатить. - Лера! – Игнат поднялся с пола и, подойдя к столу, нагло разлёгся на нём. Перед Лерой вместо картона и тюбиков с краской оказалось обтянутый тельняшкой живот. Голова призрака исчезала в книжном стеллаже, а ноги в одёжном шкафу. – Всё, хватит. - Ещё восемь образцов! – взвыла она, замирая над его телом с кисточкой. Красная капля сорвалась с кончика и упала, исчезнув в недрах бесплотного тела. – Ну вот, теперь там пятно, и придётся начинать заново… - Слушай, ma cherie, – раздавшийся из стеллажа голос был сердит и сух. – Да, я не могу тебе ничем помочь, а молчаливое невмешательство это единственное, на что я способен. Но оторвать тебя от суходрочки с красками, превращающейся в кровавый кошмар, и отправить жрать я могу. Ты с пяти утра на ногах и почти ничего не ела весь день, а уже девять вечера. Ты так сдохнешь, Лера. - Впереди ещё Новый год, и если я не куплю подарки, то это вызовет подозрения, за визу требуют адские деньги, да ещё ботинки нужно покупать новые, потому что старые уже отказываются чинить. Бабушкину квартиру затопили соседи сверху и теперь в ней нужно менять всю проводку и стояки. Я зарабатываю меньше, чем приходится тратить. Игнат, ну как ты не понимаешь?! - Понимаю, – он легко извернулся и по-турецки уселся на столешнице. Грязный сапог лежал прямо на сохнущем картоне с образцами, и будь он реален и вещественен, то номера с двадцать пятого по тридцать второй были бы безнадёжно испорчены. – Прекрасно понимаю. Я и в царскую армию записался для того, чтобы не платить долги, хоть и было это против моих убеждений. Тогда ведь по закону на время службы солдат освобождался от уплат долгов, зато получал хоть небольшое, но довольствие. А у нас не было ничего, понимаешь? Ничегошеньки! Хозяйство старшему брату отошло, а тот по кабакам всё спускать начал. У матери ноги отнялись, сноха с двумя детьми крутилась, а моя жена с животом ходила. И что делать? Того, что я сам зарабатывал, только на еду-то и хватало, а ведь ещё и долги платить надо было. Так что можно сказать, что я сбежал… – Игнат сморщился так, будто учуял мерзопакостный запах. – Мог бы больше получать, да для этого знания нужны были, учёность какая-никакая, образование, а я читал с трудом, да писать вообще разучился. У меня ведь образования всего-то и было, что земская школа*, где за три года научили читать и писать. Если бы наш учитель так древнюю историю не любил, совсем «тёмным» жил бы. Беспросветное тогда было время, понимаешь? – призрак, погрузившись в воспоминания, сам не заметил, как начал говорить об ином. О том, о чём всегда молчал, как бы Лера ни пыталась его расспросить. – А вокруг такая херня творилась… Ещё про первую революцию не забыли, а тут уже вторая на подходе. Ощущалась она в воздухе, понимаешь? Разговоры разные, кружки тайные, собрания… Был один мужик, из ранее сидевших, что мне идеи свои задвигал, да читал вслух разное запрещённое, пока я на него горбатился. Я его жандармам не сдавал. Платил он хорошо, да и читал правильные вещи, которые очень уж мне нравились. Оно и понятно – когда в кармане пусто, а за спиной полон дом народа и пустые закрома, начнёшь задумывать о том, что деньги зло, а Кропоткин* прав. Тем более, что и правильный он мужик был, этот князь. Да ещё и свой, сибирский, – он тихонько захихикал. – Ладно, не об этом я хотел сказать. Я, вроде бы, про вред трудоголизма говорил. Я хорошо помню, как сам надорвался и слёг. Осень холодная была, армяк драный, а карман пустой. Жена уже готова была попа домой звать, чтоб грехи отпустил. - Ты никогда не рассказывал об этом, – Лера почувствовала себя неловко. Ей было и радостно от того, что Игнат наконец-то хоть что-то рассказал о своём прошлом, и одновременно с этим было стыдно слышать о его жене. Женская глупость – слышала не то, что он говорил, а то, что хотела слышать. И ведь чудился в этих словах совсем иной смысл, не забота, не попытка образумить дурёху, доведшую себя до синяков под глазами и головных болей, а намёк на то, что была у него уже жена, и дети были, и внуки, и сердце, значит, было уже отдано другим. Всё, сказанное Таней, исчезало в сомнениях и опасениях. - Потому что не было в моей жизни ничего, что хотелось бы вспомнить, – буркнул призрак и отвернулся. В голове Леры издёвкой зазвучал голосок некстати вспомнившейся Тани, говорящий про мертвецов и Испанию, только слышалось теперь ещё и продолжение, еле-еле найденное Лерой благодаря интернет-кафе и нескольким часам поисков. Всякая ерунда в сети была, а хорошие вещи – почти нет. Лишь на одном-единственном сайте, посвящённом культуре Испании, Лера нашла краткую выжимку из лекции Федерико Гарсиа Лорки, где и звучала фраза таинственной рыжей пророчицы. «Мертвец в Испании остаётся более живым, чем где бы то ни было в мире Его профиль ранит, как лезвие бритвы». Глядя на лицо призрака, чувствуя, как стискивает сердце, она действительно ощущала тонкую, режущую тоску. - Расскажи ещё, пожалуйста, – Лера просительно посмотрела на него, стараясь сделать как можно более умильное выражение лица. Жёсткий, бесстрастный профиль смягчился. Игнат повернулся к ней и улыбнулся, снова становясь похожим на гепарда. - Ладно. Но быстро, а потом ты идёшь есть. И спать! Хорошо? - Дя! – голосом маленькой и послушной девочки ответила она и, сложив руки на коленях, приготовилась слушать. Краска стекала с забытой кисточки, пачкая пальцы алым. - В общем… попа я выгнал. И в морду ему дал. Наорал на жену я тогда знатно, крыша в нашей халупе чуть не просела. Брательник из кабака явился, и ему досталось. Потом я ещё недели две валялся, то помирал, то вжиль тянуло. А как поправился, пошёл в солдаты. В стрелковую часть меня взяли, хорошо хоть не в пехоту. Все деньги, что получил тогда, я сразу жене отдал, чтоб семье было на что жить, а через год уже война началась. И я пошёл воевать и убивать. Насмотрелся, наслушался… Офицерчика нашего, который вместе с казначейским писакой довольствие наше разворовывал, я в Курляндии, во время атаки, самолично прирезал. То ли не видел никто, то ли все честные оказались – в общем, не сдали. В основном, конечно, мы там вшей кормили, да в окопах от дифтерии дохли. Я тоже попытался, да почему-то смерть меня и во второй раз не взяла. В госпитале, куда меня перевезли, я с умными людьми познакомился, они многое рассказали. Ну, я и нахватался всякого, ещё больше, чем в Омске, от того любившего почитать вслух мужика. И толково про коммунистов, и про эсеров, и про царизм проклятый, и про меньшевиков с большевиками. Читать я не умел, так что наизусть всё заучивал, переспрашивал по сорок раз! Все тезисы наизусть знал. Я и раньше-то больше за «чёрных» был, чем за каких-то ещё, а после госпиталя уже и слышать больше ничего не хотел, – Игнат невесело усмехнулся и, взглянув на Леру, прервал рассказ. – Всё, иди жрать, ma cherie. - А продолжение?! – взвыла та, чувствуя себя обманутой. - Расскажу, как сказу на ночь. А теперь вали отсюда, жертва неумеренности в труде, и не возвращайся, пока не сожрёшь и свою порцию, и папани твоего, и maman. Поняла? - Есть, сэр! – Лера отсалютовала ему, нечаянно мазнув кисточкой по лицу, от чего на лбу осталась красная полоска, и отправилась на кухню. Впрочем, поесть сразу не удалось – ещё минуты две она успокаивала Маргариту, напуганную видом измазанной чем-то красным дочери.       Рассказывать «сказку» не пришлось. После сытного ужина Лера, осоловев от еды и наконец-то почувствовав усталость, еле доплелась до дивана и сразу завалилась спать. Сонно и лениво заведя будильник, она закуталась в одеяло, натянув его до самых глаз, и уставилась на Игната. В тёмной комнате, где единственным источником света был экран включённого телевизора, он казался настоящим и живым. Уже засыпая, проваливаясь в глубокую дрёму, Лере показалось, что фигура сидящего на полу мужчины плавится и двоится. За спиной одетого в шинель без погон мёртвого анархиста возникал солдат – худой, уставший, в замызганной серо-коричневой форме с малиновыми погонами стрелка и со сбитой набок фуражкой. Он опирался на старую трёхлинейку и со странной тоской смотрел на себя же. Такого же мёртвого, но почему-то оставшегося среди живых. - Хорошей ночи, Игнат, – тихо пробормотала Лера. - А тебе – спокойной, – в два голоса ответили оба призрака, и Лера заснула. * * * * * *       Заказчик оказался мудаком. Выбежав в обеденный перерыв на встречу с въедливым мужиком, Лера внутренне сгорала от стыда – халтуру она не любила, а делать спустя рукава свою работу тем более. Однако в папке с образцами у неё лежала не просто халтура, а самый настоящий косяк – на восьмом листе все образцы были одинаковыми, отличаясь лишь густотой нанесения. Придя в кафе, Лера привычно приняла холодный и отстранённый вид, поздоровалась с заказчиком и, выслушав обвинения в опоздании, разложила картоны с цветовыми образцами. - Сволочь очкастая. Вот никогда не любил интеллигентов – гонору и презрения выше крыши, а в носу ковыряют так же, как остальные. Гадят ещё чаще, – Игнат с ненавистью подсунул невидимый «фак» прямо под нос богато одетому козлу в модной кожаной куртке. – Припёрся на двадцать минут раньше, а теперь морду кривит. - И как вот «это» называется? – надменность в голосе «очкастой сволочи» достигала отметки «французский вельможа увидел своих крестьян». - Это цвет бордо. Это – винный риоха. Назван в честь испанского винодельческого региона Риоха. - А это? - Вишнёвый. Номер сорок три – гранатовый, – Лера указала пальцем на соответствующую кляксу. Разглядев отсутствие маникюра на девичьем пальчике, заказчик изобразил на лице брезгливую мину. – Вермильон, брусничный, багряный… - Хватит, не пытайтесь демонстрировать ваше псевдо-мастерство и якобы знание дела путём перечисления абстрактных названий, – мужчина поправил очки и, небрежно перебрав картоны, разложил их в номерном порядке и стал придирчиво рассматривать. – Они все похожи, – он с укором постучал пальцем по самому первому, над которым Лера сидела часа полтора, сверяя соответствие по цветовой таблице. – Это, считай, один и тот же цвет.       Услышав это, девушка мысленно застонала. Каков наглец! И что она могла сделать? Начать трясти у него перед носом цветовыми картами? Выпрашивать заказ? Клятвенно заверять в собственной правоте? Она внутренне сжалась, панически ища выход из ситуации, и изо всех сил пытаясь сохранить внешнее спокойствие. - Слушай, а он точно нормальной ориентации? – Игнат пытливо заглянул в холёное лицо, украшенное тоненькой бородкой. – Кажись, на пидора смахивает. А даже если он и не «заднеприводный», то точно моральный опущенец. Предложи ему проверить где-нибудь ещё эти кляксы. Уверен, в любом месте его если и не пошлют, то точно заверят в твоей правоте, хотя бы из солидарности. Таких мудаков нигде не любят. - Вы можете забрать образцы и отнесли их в любую галерею, лабораторию, фотомастерскую или художественную школу. Если хоть в одном месте вам скажут, что это и один и тот же цвет, повторенный шестьдесят четыре раза, то я не буду требовать с вас плату ни за выполненную мной работу, ни за потраченные время, ни за материалы, – девушка посмотрела на него с тем же выражением лица, какое было у Тани, когда та рассуждала о нытье и мучении кота путём выкручивания у него яиц. - Так и сделаю, – задрав нос, пообещал заказчик. - Отлично. Буду ждать вашего звонка до шести вечера, номер музея вы знаете. Если не позвоните, то я пришлю вам на пейджер сумму счёта, – Лера поднялась, задвинула стул на место и, закинув на плечо сумочку, направилась к выходу. Игнат, напоследок обматерив мужчину, вышел через витрину, догоняя Леру. - Не обращай внимание. Козёл – он везде козёл. Базло с недотрахом. Эй, шарф куда дела? Быстро надевай! – Недовольный рык заставил Леру вынуть из сумки шарф и намотать его поверх куртки. Холодный ветер, пришедший вместе с октябрьскими холодами, пронизывал до костей, но она, распалённая неудачной встречей, этого даже не замечала. – Умница. А тебе он ещё перезвонит. Во-первых, из твоего выпуска только ты, да тот любитель разрисовывать заборы занимаетесь художеством, а во-вторых, у тебя уже и репутация есть, и хорошее портфолио. - Какие ты слова знаешь, – буркнула в шарф Лера, стараясь говорить, как можно тише. - Я много чего знаю – половину учебников с тобой изучил, да ещё и почти все лекции прослушал. Могу читать теоретические курсы по живописи не хуже кого-то из преподавателей, – призрак только рассмеялся в ответ на её слабое ехидство. – Хочешь, расскажу тебе теорию цвета Иоханнеса Иттена*? Слово и звук, форма и её цвет — суть носители трансцендентальной сущности, смутно нами подозреваемой; так же как звук, окрашивая слово, заставляет его сиять — цвет словно наделяет форму душой*! - О, избавь меня от этого! – взвыла Лера и зажмурилась. Спешащие мимо по своим делам прохожие с подозрением покосились на неё, и девушка тут же взяла себя в руки. – Всё, на работу, – пробурчала она, – греться, обедать, сверять итоги перепроверки инвентаризации, искать затерявшиеся каторжные кандалы, которые, кажется, просто упёрли и сдали в цветмет, и ни слова об Иттене!       Она торопливо перебежала дорогу, успевая на зелёный сигнал пешеходного светофора, послала подальше водителя, которому помешала стартовать раньше положенного и тем самым нарушить правила, и зашагала в сторону здания городского музея. Игнат, не переставая хохотать, шёл следом. Ну, наконец-то она стала отстаивать свои интересы и защищать собственный талант. Сколько раз она просто молча отстранялась и уходила, не желая спорить, а тут, наконец-то, проняло. Всё же в этой одержимости югом есть и своя польза.       Заказчик не позвонил. Он самолично пришёл в музей, попросил позвать сотрудницу по фамилии Четвергова, и прилюдно принёс извинения за сомнения в компетентности столь талантливого специалиста. Конечно, начальница Леры не особо одобряла «шабашки» на стороне, но поделать с этим ничего не могла – сотрудники хотели есть, пить и хоть иногда чувствовать себя не только людьми искусства, но и просто людьми, а для этого были необходимы хоть какие-то финансы. К тому же, Лера явно не собиралась увольняться, и несмотря на некоторые семейные проблемы, из-за которых часто меняла график, работу свою она выполняла без претензий. С другой стороны, столь явное воспевание таланта молодой сотрудницы, чему стали свидетелями человек двадцать посетителей, было только на пользу для репутации музея. В конечном итоге Лера получила не только заказ на портрет с фотографии (любимая мамочка очкастого хлыща просто обязана была быть увековеченной маслом на холсте), но и задаток. А сверх того – «компенсацию за недоразумение». Компенсацию она тут же согласилась дать в долг одному из научных сотрудников музея. Накопления накоплениями, но жадной сволочью Лера не была и быть не собиралась.       В качестве благодарности коллега сразу предложил ей присоединиться к разработке плана новой конференции, выступая с художественной стороны. То есть попросил поработать оформителем и декоратором заодно. Лера, уже уставшая регулярно подновлять облезающие стенды, а то и красить или обтягивать подставки, с радостью согласилась. И засиделась допоздна, рисуя эскиз за эскизом, прорабатывая одну идею за другой. Благо, что наглядные пособия и примеры для подражания были под рукой! Часов в девять в музей позвонили родители, обеспокоенные очередной задержкой дочери. Заверив их, что вскоре она отправится домой, Лера не выдержала и пообещала рассказать дома о хорошей новости. Заказ, обещавший принести достаточно много денег, всё ещё радовал сердце и заставлял быть излишне словоохотливой.       С работы она вышла в половину десятого, и то после того, как её выгнал охранник, пожалевший заработавшуюся девчонку. Воодушевлённая, обдумывающая новые идеи, Лера торопливо шагала по улице и едва не размахивала руками, описывая Игнату все свои мысли и соображения. Мимо проплывал Свято-Никольский Казачий собор, озарённый искусно выставленной подсветкой, впереди мелькали огоньки редких автомобилей, и даже ночная тьма не казалась опасной. Пусть она опять опоздала на девяносто пятый автобус, пусть ей предстоял ещё час пешей прогулки по холодному, продуваемому злым ветром городу, но Лера была счастлива! И Игнат, вышагивавший рядом, хвалил её, гордился ею, верил в неё! Пройдя по Ленинградскому мосту, почти пустому в поздний час, Лера свернула возле подземного перехода и направилась в сторону Птичьей Гавани* – через неё было удобно «срезать» часть пути, выходя на Енисейскую рядом с пешеходным переходом. - Слушай, мне что-то не нравится твоя идея сократить дорогу, – Игнат попытался остановить Леру. - Каждый вечер так хожу, и ничего не случается! - Давай не сегодня, а? – он замер перед нею, не давая пройти дальше по натоптанной тропе, и девушка остановилась, недоумённо глядя на призрака. Пройти через него, игнорируя и явно обижая, она не смогла бы никогда. Игнат использовал подлый приём, последнюю, крайнюю меру. Обычно он применял её тогда, когда не было других возможностей отговорить Леру от задуманного ею безобразия. Сейчас он прибегнул к ней сразу, не тратя время на болтовню. – Ma cherie, не нравится мне тут. Лучше ты потратишь несколько лишних минут, идя вдоль дороги, чем неизвестно что случится на глухой тропе. - Ты так думаешь? – хорошее настроение тут же улетучилось, сменившись ощущением тревоги и надвигающейся опасности. Мрачная октябрьская ночь, холодная и ветреная, сразу стала казаться ещё недружелюбней, чем обычно. - Да. - Хорошо, – Лера развернулась и направилась обратно. Игнат был единственным, кому она безоглядно доверяла и, если бы он сказал ей прыгнуть зимой в прорубь на Иртыше или отправиться гулять во время пыльной бури, она бы так и сделала. Шагая к приближающемуся мосту, вдоль которого горели фонари, девушка всё сильнее и чётче ощущала надвигающуюся опасность. Хотелось побежать, тормознуть машину и, наплевав на безопасность, попросить довезти до дома. К сожалению, катающиеся по ночам люди были зачастую так же опасны как те, кто таился в тёмных подворотнях. Это она уже успела понять. - Никого не вижу, – Игнат всё время оглядывался, кружа вокруг девушки, и его лицо, будто чуть подсвеченное изнутри, отражало крайнюю степень беспокойства. - Может, показалось? Сейчас дойдём до заправки и там я поймаю такси. Больше не буду так долго засиживаться, обещаю, – Лера начала стучать зубами, хотя совсем недавно ей было вполне тепло в любимом бомбере. Покрепче сжав сумку, она ускорила шаг, буквально летя вперёд, и поэтому не заметила, как из-за парапета подземного перехода следом за ней кинулась чья-то тёмная фигура. - БЕГИ!       Яростный вопль Игната заставил её рвануть с места едва ли не со спринтерской скоростью, но раздолбанный тротуар и страх разрушили все надежды на спасение. Лера запнулась ботинком о край выбоины и полетела наземь, неловко выставляя руки перед собой. «Только бы не перелом!» – вот и всё, что она успела подумать перед тем, как упала на холодный и грязный асфальт. - Вставай, живо! – рядом с лицом промелькнули рукава старой шинели – Игнат, забыв, что не может к ней прикоснуться, пытался поднять Леру. – Чёрт, чёрт! Ну же, быстрее! – в его голосе слышались и испуг, и бессильная злость. Девушка кое-как оперлась на руки, попыталась подняться, но сзади кто-то схватил её за намотанный вокруг шеи шарф и, чуть приподняв, со всего маха ударил головой об асфальт. Удар – несильный, но ощутимый – заставил Леру вскрикнуть от боли, а взгляд расплыться. Зазвучал слабый звон, в котором почему-то слышался перестук металлических спиц. Издалека слышался злой крик Игната, а совсем рядом, прямо над ухом, раздавалось чьё-то сопение, смешанное с сиплым матом. Лера вновь попыталась оторвать себя от асфальта, понимая остатками здравого смысла, что ей необходимо спасать свою шкуру и сопротивляться. В голове гудело, и лишь звучание голоса Игната позволяло оставаться в сознании. Она цеплялась за него, удерживалась на поверхности глухой темноты лишь благодаря ему и стремилась на звук родного голоса, пытаясь приподняться ещё чуть-чуть, отползти ещё ненамного! Руки в перчатках слабо шлёпали по асфальту, голова моталась из стороны в сторону и было сложно понять – куда ползти в стылой темноте.       Неожиданно нападавший прижал Леру к асфальту, наваливаясь сверху, и сквозь мутную пелену, охватившую сознание, она почувствовала, как по бедру скользит что-то холодное. А потом, вслед за острой болью, пришли холод и понимание – с неё только что срезали, а после и стащили джинсы. Страх забился внутри, лишая возможности хоть как-то соображать, превращая из человека в испуганное животное. Лера забилась, пытаясь вывернуться, но насильник вновь прижал, ударил кулаком по голове и начал стаскивать бельё. Затравленный, почти слепой от ужаса взгляд выхватил из темноты бледное, полное бессилия и отчаяния лицо. Игнат… Только не это, только бы не смотрел, не видел, как её… Как она сможет быть с ним рядом после того, как потеряет его уважение? Разве сможет он смотреть на неё как прежде, не видя вместо неё этот позор и слабость?!       Считала себя самостоятельной и сильной, умной… Получи сполна, идиотка!       Стыд и страх смешались. Зелёно-серый вердигри сплёлся с блёкло-жёлтым, плавым* цветом, окунулся в черноту, и по-волчьи вызверился ярким кумачом. Окровавленная пасть щёлкнула клыками прямо перед лицом трясущейся от страха жертвы. Но Лера не имела права становиться жертвой! Нет.       Никогда!       Девушка резко рванула в сторону, выбрасывая вперёд руку и, прежде чем насильник снова прижал её к асфальту, она успела схватить ремень слетевшей сумки. Неистово барахтаясь, пытаясь высвободиться из-под навалившегося на неё тела, Лера тянула к себе сумку, в кармане которой лежал острый резак для бумаги. Всего лишь вытащить его и сдёрнуть колпачок! Чужие руки крепко сжали плечи, а колени принялись раздвигать чьи-то трясущиеся от нетерпения ноги. Лера, безумно мыча, зашарила в кармане, который, к счастью, так и не удосужилась закрыть. Вместо рукояти резака в пальцы сам собой лёг продолговатый, неровный предмет, заканчивающийся чем-то длинным и узким. Не соображая, что это и откуда, Лера выдернула его и, крепко сжав в кулаке, с размаху отвела руку назад, надеясь, что попадёт насильнику в бок. Тот закричал и тяжесть с плеч тут же пропала. Девушка вывернулась, путаясь в сбившейся куртке и спущенных к щиколоткам штанах, и ударила ещё раз. Мужской силуэт над ней вздрогнул и стал заваливаться на бок, крича и подвывая. Неожиданное чувство радости и наслаждение воздаянием окутали Леру и она, нависнув над мужчиной, вонзила ему своё оружие прямо в глаз. И только тогда, когда насильник затих, его жертва разглядела, что сжимала всё время в руке, увидела, чем спаслась. Серебряная заколка с халцедоновыми бусинами торчала из растёкшейся глазницы, а острый лепесток, предназначенный для зажимания волос, скрывался внутри черепа. - Лера! – Игнат буквально рухнул на асфальт рядом с ней. – Ты в порядке? Лера, ma cherie, не молчи, ну пожалуйста! Скажи хоть что-нибудь…       В ответ она лишь мотала головой, пытаясь не расплакаться от страха и отвращения. Трясясь и вздрагивая, она торопливо натягивала на себя располосованные колготки и джинсы. Руки дрожали, замёрзшее тело даже не чувствовало боли в длинной, глубокой царапине, оставшейся на бедре, а проклятые штаны будто стали на два размера меньше и не хотели натягиваться на ноги. - Прости, прости меня… Я… - З-заколка. За-за-зак-кол-ка, – бормотала девушка, пытаясь справиться с одеждой. - Ты о чём, Лер? – на лице призрака появился испуг. - В глаз-за… за-за-за… – она не выдержала и засмеялась. – Я в я-я-ащик-ке её д-держала-а-а! С бельём, с тр-у-ус-сами! А он-на ту-ут! – Лера затрясла головой. Паника медленно уходила, оставляя после себя пустоту и апатию. Холод тоже делал своё дело, остужая все чувства и спасая её. Кое-как справившись с джинсами, поддерживая их рукой, она нависла над телом убитого ей насильника. И вздрогнула, едва не отшатнувшись. Вместо серебряной заколки из глаза торчал резак для бумаги. Маленький, с невероятно острым лезвием, которым можно было и дерево строгать, и пластик резать; крепкий и прочный резак, куда лучше подходящий для нанесения ран, чем лепесток-зажим из мягкого серебра.       Яркий свет фар заставил её вздрогнуть и закрыть глаза, прячась за согнутой рукой. Чьи-то крики, голоса, руки, что держали её, пока кто-то переводил её к машине… Всё это было бессмысленным и не важным. Всё меркло, по сравнению с тем, что случилось. Она убила человека. Человека, у которого на шее, под воротником распахнутой в запале куртки, Лера успела разглядеть татуировку в виде трёх звёзд.       В комнате было темно, и даже постоянно включенный в последнее время телевизор слепо таращился выпуклым оком-экраном. Мгла заполнила собой всё пространство, залила чернотой мебель, скрыла под траурным покровом портрет на стене, окружённый рисунками и эскизами. В тоскливой, глухой черноте не было ничего, и даже дыхание девушки, скорчившейся на диване, звучало слабо и сипло. Если приложить ухо к тонкой стене, можно было услышать отголоски разговора родителей.       Анатолий говорил неожиданно высоким, срывающимся голосом, проглатывая слова и предлоги, торопясь и сбиваясь. Маргарита отвечала ему тихим, бесстрастным голосом, в котором не было ни эмоций, ни слёз. За столом рядом с ними сидел мужчина в синей униформе и, внимательно выслушивая шокированных родителей потерпевшей, всё строчил и строчил, водя шариковой синей ручкой по тонкому листу бумаги.       Возле холодильника, сложив руки на груди, стоял никем не видимый мужчина, и если бы кто-то всё же смог заглянуть ему в лицо, то поразился бы дикой смеси ненависти и боли, застывшей на нём. Он то исчезал в стенах, уходя в тёмную комнату, то возвращался на светлую кухню, следя за всеми, кто был в квартире. Когда призрак в очередной раз появился возле дивана, на котором незаметна была сжавшаяся в комок фигурка, Лера окликнула его. Ей не надо было напрягать зрение, стараясь разглядеть во мраке еле заметный силуэт, она уже давно чувствовала присутствие Игната. - Что такое, ma cherie? – голос призрака звучал надтреснуто и хрипло, будто даже у мёртвых могло перехватывать горло. - Помнишь, как уходила Катюша? – еле слышный, блёклый голос был куда больше похож на голос мертвеца, чем его собственный. - Помню. - Она сказала – «Вы вряд ли его найдёте. Во-всяком случае, не сейчас». Откуда умершие знают такие вещи? Ты вот видишь что-то подобное? - Нет. Знал бы – ты бы ни за что не задержалась бы допоздна. - Мне кажется, это было предопределено заранее, ещё тогда, на кладбище. Я же обещала Катюше, что мы его найдем. Правда, я имела в виду её родителей, следователей, а получилось, что «нашли» её убийцу мы с тобой. Ты ведь был тогда рядом. Так что, можно сказать, я выполнила своё обещание, и тебя заставила, – Лера тихо засмеялась, утыкаясь носом в диванную подушку. – Выполнить бы ещё и данное тебе. - Хватит! Пожалуйста… – призрак опустился на колени рядом с диваном и попытался увидеть в ворохе всклокоченных волосы лицо девушки. Пряталась. Правильно, зачем смотреть на того, кто предал, кто был бесполезен, кто ничего не смог сделать, только стоял и смотрел, не в силах помочь? Он был паразитом, прицепившемся к ней, вытягивающим жизнь и отравляющим её. Если бы не было его в жизни Леры, то она бы не заразилась дурной идеей спасти его, помочь обрести долгожданный покой, не работала бы на износ, надрывая себя. Не задерживалась на работе… – Забудь об этом. - Ни за что, – девушка наконец шевельнулась, приподнимаясь, и странным, непонятным взглядом посмотрела на Игната. – Таня сказала, что я должна поехать с тобой на юг, и я поеду. - Ты едва не… - Всё. Не хочу об этом говорить, – голос звучал холодно и жёстко. Она никогда не говорила так с призраком, никогда не была так отстранённа, и мужчина понял – действительно всё. Надо прекращать, пока с ней не случилось что хуже. Надо попробовать выбраться отсюда самому, уйти от «якоря», делающего его почти живым, способным наслаждаться остатками доступной ему жизни. Если он снова станет мало что понимающим созданием, способным лишь находиться рядом со своим потомком, наблюдая сквозь мутную пелену за его жизнью, то так тому и быть. Он забыл о тех, кто был его продолжением. Забыл ради неё, и совершил ошибку. Нельзя было вновь показываться на глаза почему-то сумевшей разглядеть его девчонке, не надо было успокаивать её, обнимающую самодельный планшет и ревущую от счастья. Мёртвым не место среди живых, не его ли это слова? - Как скажешь, – покорно ответил он и, поднявшись, отошёл от дивана. - Я в душ. - Тебе нельзя мочить шов, – осторожно напомнил Игнат. Лучше бы она осталась в больнице! Но упрямая, злая, грязная дурочка, еле дождавшись, когда длинный порез зашьют, тут же написала отказ от госпитализации и заставила родителей отвезти её домой. Впрочем, только Игнат знал, что после того, как её едва не оставили в Солодниках, она терпеть не могла больницы, и даже к стоматологу ходила через силу, боясь не боли, а самого вида белых халатов, кафельных стен и медицинских крестов. - Я буду аккуратна. Хочу отмыться поскорее, – Лера повозилась с подушкой, встала и вышла из комнаты. Успокоив всполошившихся родителей и в четвёртый раз попросив их пока не звонить Федьке, она скрылась в ванной. Посмотрев ей вслед, Игнат молча исчез из квартиры. Хватит. - А второго, второго вы нашли? – Анатолий нервно курил, сминая в пальцах сигарету. Пачку он без зазрения совести вытащил из кармана куртки дочери, потому что надо было, необходимо было забить себя чем-то, справиться с паникой. Никотин для этого подходил как нельзя лучше, к тому же все и так знали, что он нет-нет, да и стрелял у дочери сигарету-другую, стыдливо дымя за углом дома. Да, в их семье не ребёнок таскал отраву у родителей, а наоборот. - Нет, – следователь устало повторил привычный ответ и потянулся за новым листком. – Водитель сказал, что видел его. Но ваша дочь утверждает, что была одна, да и нападавший действовал в одиночку. По следам разобрать ничего не получится – холодно, сухо, и свидетелей не было. Водитель не отрицал, что ему мог показаться человек, размахивающий руками у поворота на Птичью Гавань, так что тут нельзя ничего утверждать. - Вы думаете, это был… сообщник? – Маргарита с сомнением посмотрела на мужа, которому явно требовалось нормальное успокоительное, а не никотиновое, и торопливо сунула в рот ещё одну таблетку валерьяны. Лера-Валерия-Валерьянка. Дурацкая аналогия, всплывшая в голове, едва не заставила её зайтись нервным смехом, но женщина смогла взять себя в руки. - Вряд ли. В подобных ситуациях стараются не привлекать внимание, а, судя по словам свидетеля, тот, второй, как раз действовал так, чтобы его заметили. - Почему же он сбежал? И почему Лерочка его не видела? Может… – Маргарита задумалась. Может, был у дочери кто-то, с кем она гуляла после работы, и кто провожал её до дома? Какой-нибудь мальчик-художник, худенький и чахлый, вымазанный в красках и не способный даже кота пнуть, не то, что дочь защитить. Вот и не справился с напавшим на них ублюдком, выбежал на дорогу, остановил машину, а потом скрылся, трусишка. - Я же сказала – я шла домой одна, – ледяной и жёсткий голос Леры, бесшумно вошедшей на кухню, заставил подпрыгнуть всех троих. Анатолий ещё и сигарету за спину спрятал, едва не давясь дымом. – Может, бомж какой мимо проползал, внимание привлёк и смылся. Зачем ему – бомжу – с милицией связываться? – она внимательно посмотрела на родителей и печально покачала головой. – Папа, выдохни, и перестань прятать сигарету. Ты сейчас тюль подпалишь. - Лерочка, ты чего не спишь? – Маргарита попыталась встать из-за стола, но Лера её остановила. - Вымыться хочу. И нет, шов я мочить не буду. И обезболивающего мне больше не надо. И ещё, мам… - Что?! - Покорми товарища капитана, всё-таки уже почти четыре утра. Есть, наверное, хочется, – она выдавила из себя улыбку и развернулась к двери в ванную. Но, уже заходя внутрь, успела всё же услышать слова следователя, явно довольного тем, что его наконец-то покормят: - Водитель говорил, что заметил молодого мужчину в тёмном длинном пальто, на бомжа как-то не похоже…       Лера едва не споткнулась. Игнат?! Его видели? Но как, почему? Сразу же вспомнилась заколка – явившаяся и вновь пропавшая, заменившая собой резак. Его бы Лера просто не успела бы вытащить из кармана сумки, не смогла бы нанести удар достаточной силы, чтобы тот свалился с неё. Таня. Рыжие волосы, ехидный голос, подаренная заколка и способность видеть мёртвого Игната. Лера закусила губу и уставилась в зеркало, не видя в нём собственного отражения – перед ней тихо звенела старая загородная роща, в которой лаяли собаки, бегали шустрые белки и щёлкал припозднившийся дрозд. Охра, кармин, уголь и малахит яркой пряжи. - Если я вас ещё раз увижу, – тихо пробормотала Лера, – то скажу спасибо. Это как минимум!       Два дня прошли в тумане и тихой, тщательно скрываемой панике.       Игнат пропал… Он не появлялся в квартире, не говорил с Лерой, не комментировал едко и колко очередной фильм, который Лера включила на плеере, и не вздыхал от очередной её попытки приобщить его к прекрасному. Девушка зря читала стихи срывающимся голосом, молясь неизвестно кому и надеясь, что её услышат и призрак вернётся. Он ушёл. Правильно, зачем ему надо было оставаться со слабой, ни на что не годной девкой, которая защитить себя смогла только с помощью чудесного вмешательства рыжей ведьмы?       Сцепив зубы и делая вид, что всё в порядке, Лера сидела дома, курила на кухне в форточку, потому что её боялись выпустить даже во двор, успокаивала родителей хорошим поведением, пила лекарства и рисовала, рисовала, рисовала… Надо было начинать работу над заказом, надо было колотить подрамник, ехать за холстом, подбирать краски, а она раз за разом создавала один и тот же профиль – острый, чёткий, с морщинками возле рта и пронизывающим колким взглядом. Прядки, спадающие на лоб, да взлохмаченный затылок. Иногда она шёпотом просила неизвестно у кого вернуть ей Игната, иногда разговаривала с акварельным портретом Катюши, прося прощения за то, что её спасли, ей помогли – целых два раза! – а лучшей подруге никто не пришёл на помощь. Тоска грызла и кусала, и сердце непривычно болело. Нападение уже казалось чем-то маловажным, практически стёршись из памяти, и даже боль в бедре почти не беспокоила. Лере не собирались предъявлять обвинения из-за превышения самообороны, следователи особо не допрашивали, на дознания не возили и всё проходило стороной, обтекая её как сухую ветку, невесть как оказавшуюся в бурном и живом ручье.       Застыв над очередным изображением Игната, Лера впервые в жизни проворонила появление в комнате постороннего и Маргарита, приблизившись к дочери, увидела-таки то лицо, что её дочь тщательно скрывала ото всех. - Это он? – женщина осторожно обняла дочь, и девушка вздрогнула. Попыталась вырваться, закрыть листок, спрятать его, а потом обессиленно обмякла и только кивнула. – Ты ведь с ним домой возвращалась? - Нет, мам. Одна, – слова вырвались сами собой, хотя она и не собиралась откровенничать. В горле стоял комок и было сложно говорить, но слёз не было. Лера почти разучилась плакать. - Федька Лену каждый вечер встречает, что ж он… - Да потому! – девушка вырвалась и перевернула проклятый листок, убирая его на диван. – Тебе какое дело? - Лерочка, ты уже какой год сама не своя. Я же вижу, что дело даже не в том, что на тебя напали, а в …– Маргарита погладила дочь по голове и снова обняла. – Звонили из милиции, просили завтра приехать. Я с работы ещё на пару дней отпросилась, так что с тобой скатаюсь. А папе отгул не дали. - Ничего, мама, я одна съезжу, – к Лере вновь начала возвращаться прежняя бесстрастность, привычная в общении с родителями. - А он с тобой не съездит? - Нет! Оставь меня, пожалуйста. Не трогай меня, просто оставь, – девушка сбросила с себя руки Маргариты и отошла к окну. От резкого движения рисунок улетел на пол и остался лежать у бельевой тумбочки, увенчанной телевизором. Лера не заметила этого. Замерев у подоконника, она прижала ладони к запотевшему стеклу, ощущая, как под кожей медленно образовывается влага.       Пустой двор, пара скамеек, соседка с ребёнком и несколько чахлых кустов, облезлых и жалких. Октябрь заканчивался, и пусть до календарной зимы был ещё месяц, но морозы уже начинали захватывать город. Из тёмно-серых туч, будто светящихся изнутри траурным перламутром, медленно и неспешно падали на землю белые снежинки. Робкие, редкие, они незаметно кружились в воздухе, и оседали на ветвях деревьев. Тихие шпионы, готовящие город к подходу основных белых войск – пара дней, может неделя, и снег начнёт заметать улицы, скамейки и мосты, покрывая всё белым цветом и внушая ложную на то, что поверх новой грунтовки можно нарисовать другую картину, забыв о прежней. Лера прижала руку к стеклу, следя за вкрадчивым и осторожным полётом первых снежинок.

Сбиться с дороги – это слиться с метелью, а слиться с метелью – это двадцать столетий пасти могильные травы.

      Заплутать бы среди пыльно-серых улиц, наблюдая как всё вокруг застилает холодный снег. Исчезнуть бы, забыв о том, как прекрасна чужая улыбка, мёртвая и обречённая. Распасться бы ворохом белых искр, чтобы в порыве ветра снова услышать весёлый, чуть надтреснутый голос. «Ma cherie, ты должна красить бумагу, а не своё лицо!»

Сбиться с дороги – это встретиться с женщиной, которая режет по два петуха в секунду и не боится света, а свет – петушиного крика, задушенного метелью.

      Зачем была осенняя роща, зачем была Таня, дающая глупую надежду? Зачем было всё это в её жизни, если теперь оно стало бессмысленным и болезненным воспоминанием? Все цели и желания оказались пустыми, потому что не было рядом одного единственного голоса, не было улыбки, и сумрачного цвета шинель не виднелась в полумраке комнаты!

А когда метель задохнётся - пробудится южный ветер, но и ветры стонов не слышат - и поэтому снова пасти нам могильные травы.*

      Негромкий голос дочери, снова бормочущей себе под нос чужие стихи и царапающей ногтями оконное стекло, ножом резал по сердцу. Маргарите казалось, будто она сама тихо сходит с ума, наблюдая за тёмным силуэтом, за тем, как её девочка медленно гаснет в отчаянье. Ночное нападение тому причина, или же загадочный мужчина, которого она тщательно прятала ото всех – это было не важно. Какой смысл знать источник бед, если ничего нельзя сделать с последствиями, если нет возможности помочь, оградить, защитить свою родную, любимую девочку? Отдалившуюся, спрятавшуюся, закрасившую дверь своей комнаты в жёлтый безумный цвет… - Да что с тобой такое? – Маргарита опустилась на диван и, вцепившись в колени, с болезненным непониманием посмотрела на Леру. Растерянная, уставшая женщина, издёрганная и с покрасневшими от слёз глазами. Её обычно завитые волосы свисали неровными прядями, а в медовом цвете явно стала просвечивать пепельная седина. У Маргариты душа болела за дочку, но заставить ребёнка поверить в это она не могла. И поэтому женщине становилось ещё горше. – Милая, ну скажи ты наконец! Болит что-то? Таблетки нужны? А может, тебе психолог нужен? - Опять?! – Лера медленно повернулась к матери, сжимая ладони. – Ты опять? Снова попытаетесь отвезти меня в психушку? - Господи, мы тогда испугались, понимаешь? Катюшка умерла, ты молчала целыми днями, а потом пропала! И что мы увидели, когда тебя нашли? Курган из камней и тебя – грязную, будто тебя по всем подворотням таскали, и говорящую о каком-то невидимом мужике. Мы думали, что у тебя просто нервное расстройство, отвели к врачу, а они уже… Знала бы ты, как с папой корим себя за это! За то, что не подумали о последствиях, и Федьку едва не потеряли… – Маргарита заплакала. Лера молча смотрела на неё, не чувствуя внутри ничего. Ни злости, ни обиды, ни сострадания. Без Игната она вообще ничего не могла чувствовать кроме тоски и паники оставшегося в одиночестве, брошенного человека. - Я пойду покурю, – подхватив сигаретную пачку, она вышла на кухню, открыла форточку и поставила поближе блюдце с отколотым краем, которое теперь стало пепельницей. Старое правило курить не больше четырёх сигарет в день, которому она следовала несколько лет, было забыто. За сегодняшний день это была уже восьмая. За спиной раздались шаги, и Лера уже вознамерилась было рявкнуть, прося маму оставить её в покое, но её остановил звук зажигаемого газа. Звякнул чайник, который поставили на огонь, а потом зазвенели чашки. Следом раздалось жужжание кофемолки и аромат свежего кофе расплылся по кухне, нагло привлекая к себе внимание.       Девушка обернулась. Маргарита, вытерев слёзы и приняв вид «у нас всё как обычно» возилась у шкафчика, выискивая что-нибудь вкусное к чаю. Заварив в двух чашках крепкий чёрный кофе, она поставила их на стол и, немного смущаясь, положила рядом наломанный кусочками шоколад. Молочный. - Горького в магазине не было, – пояснила она и села возле плиты, пододвигая к себе чашку. Лера кивнула и села рядом. Лучше так – молча и без расспросов, в спокойной тишине.       И всё же её мама не смогла долго хранить безмолвие! - Лера, а этот парень – он кто? - Военный, – буркнула та. Раз уж она опростоволосилась, не сумев спрятать рисунок, то надо было сказать хоть что-то. Почти правда, урезанная и отредактированная, вполне годилась. - Красивый мальчик, видно, что с характером. - Зараза, циник и грубятина. - А военные другими редко бывают. Особенно те, кто по-настоящему воевал, – Маргарита едва не прикусила себе язык. Опять вспомнился Федя, в последний момент вытащенный из военкомата. Приписного у него с собой не было, недобор призывников заставлял хватать парней на улицах, вот и отправили его из «обезьянника» на комиссию, проверять годность служения Родине. Чудо, что удалось вернуть сына. Тогда почти всех ребят отправили на Кавказ, и вернулись немногие. - Он на войне был, – Лера сунула в рот кусок сладкого, будто липкого шоколада и тороплива запила его глотком горячего, обжигающего кофе. Надо же – сколько лет понадобилось для того, чтобы мама приняла вкусовые предпочтения дочери. Что уж тут говорить про более серьёзные вещи? – Точно знаю. - Ты ему не нравишься? – осторожно спросила Маргарита. Она уже поняла, что тормошить дочь по поводу случившегося несчастья не следовало. А вот узнать хоть что-то о личной жизни стоило, тем более что, как она выяснила, жизни этой толком и не было. Страдала, дурёха, и наверняка не первый год. Неужто с самого первого курса? А что – встретила курсанта Омского военного училища, влюбилась, а… хотя нет, вряд ли курсанта. Наверняка какого-нибудь молодого офицера, уже ставшего настоящим мужчиной, и к которому боялась подойти. - Я не спрашивала. Мам, ты вообще что хочешь узнать? – Лера сердито уставилась на неё. – Подробности? Нет их и не будет. Я с ним разговариваю только… иногда. Не знает он ничего, и не узнает! - Почему? - Да потому что, – она замялась. Нет, надо объяснить, иначе мама не отстанет, да и самой стоит сказать это вслух, чтобы дурацкие надежды больше не мешали жить. – Не сможем мы быть вместе, понимаешь? Так зачем что-то говорить и делать всё хуже? - Женат, да? – она понимающе вздохнула. - Что-то вроде этого, но не совсем. Ладно, спасибо за кофе, – Лера отставила чашку и поднялась. – Пойду, поработаю. Надо пользоваться внезапным выходным – заказ сам себя не выполнит. Да, если завтра ты поедешь со мной к следователю, то тебе придётся делать крюк и тащиться в художку, у меня холсты закончились. - Хорошо. Обязательно!! А давай ещё в «Фаберлик» зайдём? У меня купон на скидку есть, купим чего-нибудь. - Да, девочки любят красить. Ты себя, а я бумагу. Ну хорошо, хорошо! Заглянем. Заодно помогу тебе тональный крем выбрать, вечно ты не тот оттенок покупаешь, – ворча и фыркая, не замечая радостного вида матери, Лера дошла до своей комнаты, открыла дверь и замерла на пороге. Возле телевизора сидел Игнат и внимательно изучал собственное изображение, забытое Лерой на полу. Осторожно, будто боясь его спугнуть, девушка закрыла жёлтую дверь, взяла пульт с дивана и включила первый попавшийся канал. Не важно, лишь бы хоть что-то могло заглушить её голос и не привлекать внимания. Писать на обрывках бумаги, подсовывая их призраку, она была не в состоянии. - Ты вернулся, – она прошла по ковру и медленно опустилась напротив призрака. Тот странно дёрнул плечом, продолжая разглядывать нарисованного себя. – Спасибо.       Молчание было напряжённым и нервным. Казалось, что в любой момент он вскочит и снова исчезнет, уйдя сквозь стену. - Ты не хочешь со мной разговаривать, да? – Лера несмело подалась вперёд, вглядываясь в Игната, стараясь поймать его взгляд. – Я понимаю… - Ничего ты не понимаешь, – хрипло ответил Игнат и ткнул пальцем в листок. Рука по самое запястье ушла в пол. – Это – сумасшествие. Такого не должно быть. - Но это есть, – она протянула руку и коснулась рисунка, очерчивая кончиками пальцев грифельный профиль. – Нас обоих не должно быть. Ты умер, а я без тебя бы покончила с собой. Но мы же есть! - Именно, – он кивнул. – Мы.       Они снова замолчали. На экране мелькали лица и яркие краски рекламы, и люди с пустыми улыбками пытались убедить всех в эксклюзивности воды из-под крана, налитой в бутылки с яркой этикеткой. - Ты ведь насовсем вернулся? - Ну, если не прогонишь. Всё же, от меня совсем нет толка. Я бесполезный паразит в твоей жизни, существую лишь потому, что ты удерживаешь меня, делишься своей л…делишься своей жизнью, – он попытался скрыть оговорку и досадливо скривился. – Но скоро всё закончится. И уезжать для этого никуда не надо. - Что ты такое говоришь? – Лера нахмурилась, отвела с лица волосы и снова попыталась заглянуть призраку в глаза. Тот отвернулся. - Я прощался со своими… с теми, кто остался жив. Точнее, с той. Столько лет был рядом, а потом оставил их всех. У меня были два правнука, а остался один. То есть одна, Светка. Второй – Рома – вместе со своим отцом в девяносто девятом разбились в аварии, – Игнат снова, с упрямо-злым видом, ткнул в листок. – Еле нашёл её. Она в больнице, умирает. Рак в терминальной стадии и вряд ли Светка сможет протянуть долго, максимум – до начала весны. Так что мы можем просто подождать – со смертью последнего потомка я окончательно исчезну. - Ни за что! – взвизгнула Лера, вскакивая на ноги. – Таня говорила про то, что ты станешь свободным, а не про то, что умрёшь. И я верю ей. - Чужой рыжей ведьме, которая неизвестно с какого хрена всё про нас знает? - Именно! - И ты готова и дальше закапывать свою жизнь? Готова и дальше надрываться, рисковать собой, и ради чего?! – Игнат, разозлившись, тоже заорал в ответ. Они стояли друг напротив друга – злые, взъерошенные, отчаявшиеся из-за невозможности донести свою, правильную, истинную точку зрения. – Ты в гроб себя загонишь в бесплодной попытке добыть денег на поездку. И закончится всё тем, что твои родители запрут тебя в комнате, отобрав и паспорта, и визу. Забыла, что тебя теперь даже в сортир будут водить под охраной? - Значит, сбегу через окно и получу всё, что мне нужно. Сделаю так, как говорила Таня – украду, даже почки продам или… – она осеклась и, мигом успокоившись, вдруг улыбнулась. Эта кривая, неровная, ненормальная улыбка заставила Игната заткнуться. - Лера, что-то случилось? – Маргарита, обеспокоенная громким голосом дочери, постучалась в дверь. – Ты кричала. Я войду, ладно? - Конечно, мама! – ласковым, добрым голосом ответила девушка и её мать тут же вбежала в комнату. Это было настолько неожиданно, что пугало. - Милая, что произошло? – Маргарита замерла на пороге, оглядывая комнату. Вроде бы, всё было в порядке. Ни разбросанных вещей, ни сломанных стульев или разбитых стёкол. Только на экране включенного наконец телевизора яростно кривлялись пять размалёванных девчонок в виниловых платьях. – Тебя… попса разозлила? - Нет, мама, ну что ты, – Лера повернулась к ней и, поправив домашнюю рубашку, приняла благообразный и милый вид. – Помнишь, я по телефону тогда говорила, что у меня есть хорошая новость? - Ну, да, – осторожно кивнула женщина, нервно крутя в руках тюбик с тушью для ресниц. После условного примирения с дочерью она нашла силы привести свою внешность в порядок, и теперь гадала – не зря ли это сделала. Чем собирается её «обрадовать» дочь? - Лерка-Валерка, ты что задумала? – Игнат всерьёз забеспокоился. Если она стала мила и улыбчива с мамой, значит или сошла с ума, или затеяла что-то страшное. - Я забыла рассказать. У нас скоро состоится конференция, и мне предложили принять в ней участие. Я ведь считаюсь лучшей ученицей Бергазова, ну, потому что единственная, кто работает по профессии, Димка не в счёт. К тому же я работаю в музее! - Чёрт с тобой, – Игнат, не дождавшись от Леры реакции, упал в любимое кресло и оттуда с мрачным видом стал наблюдать за своевольной девчонкой. Всё что требовалось, так это подождать несколько месяцев. Но нет! Ей втемяшилась в голову идея освобождения хомячка из клетки, и она была готова совершить невозможное ради этого. Даже если хомяк был дохлым и давно сгнил вместе с опилками. Зря он пытался её переубедить, рассказав правду. Лишь ухудшил всё. - Это очень серьёзное и важное событие, – осторожно, подбирая слова, согласилась с дочерью Маргарита. Лера мысленно возликовала. Смешать ложь и правду, случайные совпадения и собственные планы – это была великолепная идея! И если бы Игнат не вернулся, до неё эта идея никогда бы не снизошла. - Именно, мама. Карьера, имя, престиж – не всё же время мне подправлять осыпавшуюся краску на фоновых задниках старых экспозиций или рисовать копии чужих картин! Если я поеду в Италию… - В Италию?! – ахнула женщина, отступая на шаг. Огорошенная подобной новостью, она не обращала внимание на торжествующий взгляд дочери. - Да, мама. Конференция будет проходить в Италии. «Исследование и реставрация монументальной живописи, декора интерьера и памятников из камня». Где же проводить её, как не в стране Джотто ди Бондоне* и Ченни ди Пеппо*? Это символично и правильно, мама, – Лера могла до самой ночи сыпать незнакомыми именами и терминами, пудря маме голову. Скажи она, что Теодор Жерико* был основоположником кубизма, мама бы ей поверила, и в этом был огромный плюс. – У меня уже отличное портфолио, есть работы, выставленные в нашем музее, их даже пару раз в журнале печатали! Ты понимаешь, какие перспективы откроет участие в конференции? - Но… это же сколько денег надо?! Тебе ведь не будут оплачивать дорогу и проживание? - Если бы наш музей был московским, то, конечно, из фондов что-то бы да выделили. Но мы живём в Омске, и единственное, что нас связывает со столицей, это метро. Десять лет уже связывает! – Лера засмеялась. Легенды об Омском метро давно уже разошлись по всей стране, став символом несбыточных и пустых надежд. – Поэтому, мама, мы продадим дачу. - Что?! – Маргарита кое-как нащупала рядом с собой стеллаж, и опираясь на него, смогла удержаться на ногах. Аккуратно накрашенное лицо казалось кукольным – настолько большие стали у неё глаза. – Продать… дачу?! - Да. Я отдам Федьке квартиру, которую мне оставила бабушка, он съедет из мёрзлой халупы, сможет наконец-то жениться на Ленке и у тебя появятся внуки. Видишь, сколько плюсов от продажи одной-единственной старой дачи? - Но её же дедушка строил. Мы туда ездили всё время, там и яблони, их папа высаживал… Да и как это – «продать»? Может, кредит возьмём? - Вот это и называется «мещанско-крестьянский» менталитет. Твоей maman эта дача хер не нужна, ездить туда и заниматься садом она не собирается, еле терпит, что там живёт сын, но продавать – как можно?! – призрак скривился. – Самое худшее проявление частнособственнического инстинкта. С квартирой всё ещё хуже. - Мама, тебе эта дача нафиг не нужна, как и всё огородно-садовое хозяйство, – Лера, прислушавшись к словам Игната, попыталась достучаться до маминого разума. – Зато у нас есть Федька, а ему негде жить с невестой, и есть ещё моя карьера. Послушай же! Я никогда не просила у вас с отцом денег на обучение. Поступила на бюджет, сама зарабатывала на расходники и прочую мелочь. Сейчас, когда мне наконец-то нужна помощь, ты трясёшься над никому не нужными сотками и… - Но мы кредит можем взять! - А отдавать чем будем? – Лера брезгливо фыркнула. – Ты представляешь, какие сейчас процентные ставки по потребительским кредитам? Мы, чтобы расплатиться, по миру пойдём. - Нет-нет, – Маргарита, замахала руками. – Я против! - Тогда я продам квартиру, – припечатала Лера, с удовольствием наблюдая за тем, как побледнела её мать. – Ты не забыла, что она принадлежит мне? Могу сделать с ней, всё, что угодно. Я шла вам навстречу, не сдавала её, не съезжала в Сосновку сама, была рядом, но теперь, может, пора сделать ответный шаг? К тому же, я не ставлю ультиматум, я предлагаю целых два варианта. Либо мы продаём дачу, и Федька с Леной живут, как нормальные люди, либо я сама продам квартиру, скатаюсь на конференцию, а остаток вырученных за «двушку» денег вложу в покупку комнаты в коммуналке. И уеду туда жить! - Грозна ты, ma cherie, – Игнат засмеялся. – И умна. И деньги на поездку добыть сможешь, и личную жизнь брата устроишь. Что, надоело выслушивать Ленкины жалобы по поводу того, что она в деревянном доме пилон поставить не может? Представь себе только – Сосновка, бабульки у подъезда сидят, дети в грязи колупаются, вечереет… А в окне третьего этажа наша жоповёртка вокруг шеста с разведёнными ногами вниз головой вертится! И Федька с двустволкой у окна караулит, чтобы не дай бог кто-то на его ненаглядную карапетку не позарился. - Ну что? – девушка изо всех сил пыталась сохранить серьёзное выражение и не рассмеяться. Перед лицом подобной угрозы, без поддержки любимого мужа, Маргарита не смогла долго сопротивляться и сдалась. * * * * * *       Анна сердито захлопнула книгу, допила тёплый сок и едва удержалась от желания отшвырнуть стакан. Сидевший рядом с фрау Ляйтнер Этьен правильно истолковал её негодование и поспешил пригасить огонь чужого гнева терпким вином. Анна благодарно кивнула парню и приникла к бокалу.       Да что же это такое? Не успела она разобраться с одной идиоткой, как уже читает про другую. Ненормальная любовь, конфликты с родителями, чрезмерная упёртость и явная социопатия – это типично для всех современных молодых женщин, или Анне так оригинально везёт на повторы? Самовлюблённая, уютно устроившаяся в жалости к самой себе Лера нисколько не импонировала фрау Ляйтнер. Наоборот, она бесила своим максимализмом и верой в странную идею, подкинутую ей чужой женщиной. Главная героиня неприятно напоминала о причине позора, обрушившегося на семью Анны. Наплевать на семью, на родителей, столько вложивших в воспитание неблагодарного ребёнка, и ради чего? Ради эфемерной надежды? Ладно, её доченька, хотя бы, выходила замуж за деньги, а не грызла по ночам стены, мечтая о привидении. Какая же это мерзость.       Единственным, кто понравился Анне, была Маргарита. Умная, заботливая женщина, пекущаяся о приличиях и «лице» семьи. А заодно несчастная мать двух неблагодарных отпрысков. Один себе в жёны чуть ли не проститутку выбрал, а другая влюбилась в мертвеца. Наверняка в конце книги окажется, что пресловутый Игнат всего лишь плод больного воображения юной художницы, а она сама сидит в одиночной палате и пускает слюни на мягкую стенку. Да, для главной героини это будет лучшим финалом. И никаких соплей!