Часовой ангел

«И не так важно быть счастливым вечно. Главное, быть счастливым сейчас.»       Возвращение домой зачастую дарит не только искреннюю радость, вызванную всем привычным и родным, но и ощутимую толику грусти по необъяснимой причине, которая рано или поздно сотрётся из памяти, и всё будет хорошо. Иногда трудно поверить в это, честно, но всё так и будет — надо чуть-чуть подождать. Когда-нибудь солнце воссияет вновь, принося тепло и свет, способный разогнать непростую тьму. Больше не будет больно и плохо, ведь отныне и навсегда любовь озарит выбранную дорогу, превратит её в Млечный путь, текущий между гранями реальности.       Змиулан становится для Василисы уже настоящим домом, как понимает она, вернувшись сюда после всего произошедшего. Каменные стены оживают под её уставшим взглядом, наполняясь потерянным теплом. В окнах загорается свет — он изгоняет мрачные тени. Теперь их нет, как и страданий, проблем. Остаётся лишь кровь Псов на руках, которую она собирается смыть как можно скорее, словно это поможет ей избавиться от усталости и пережитых чувств.       Люцифер и Ишим идут к себе в спальню, ничего не говоря. Слова им и не нужны: они сами не знают, как очутились дома, что произошло после того, как Ворона вонзила кинжал в сердце своего Короля. Но в сознании есть чёткое и ясное понимание, что опасности больше нет. Вожак псов погиб — неизвестно как, а остальные просто вернулись в свои исконные миры. Разве такое возможно? И почему всё в памяти размыто, искажено, хотя предчувствия твердят, что что-то произошло, изменилось, сломалось, исчезло навеки в ночи?       Кроме признаний в любви, вестей о свадьбе, поцелуев, в голове не остаётся ничего. Долгожданное спокойствие окутывает их невидимым коконом беззаботности ровно до тех пор, пока они не встречают Ро — живого, с повязкой на левом плече. Его отрешённый взгляд показывает безликую пустыню, нежели уверенность настоящего Короля. Видимо, его всё-таки задело предательство Синтии до глубины души, раз он даже не отвечает на их вопросы. Призрак, слабая оболочка, а не тот, кого боялись многие.       Они больше не пытаются с ним поговорить и выяснить, что всё-таки произошло. С этим можно и повременить.       Усталые улыбки сами собой появляются на губах возлюбленных, стоит им переступить порог своей комнаты. Кажется, здесь ничего не изменилось, кроме них самих, словно они покинули это место очень давно, а по факту прошло лишь чуть больше недели. А события оставили на их душах свои отметки: что-то тёмное, опасное, но, к счастью, канувшее в лету. Только благодаря кому?.. — Я не могу забрать твою боль, — устало шепчет Фэш, обнимая свою пару, понимая, как сейчас это важно. Молчит ещё несколько минут, после чего пытается подойти к окну, разомкнув хватку рук на пояснице, но Василиса тут же цепляется за него сильнее, не позволяя отстраниться. — Потому что мне не больно, — она отвечает ему в тон, не смея отпускать его куда-то дальше нескольких шагов, ведь никто из них больше не хочет совершать ошибок.       Они снимают с себя окровавленную одежду, медленно бредут в душ, настраивают горячую воду и молчат. Плевать, что думают другие, а им нужно это и как можно больше огня в венах, способного уничтожить всё, что они хотели забыть.       Вдох-выдох, они дома, в безопасности, прячутся от ответственности в клубах пара, ароматах масел, капельках воды, стекающих по коже. В этом нет никакой эротики, пошлого подтекста. Усталость даёт о себе знать не лучшим образом. Отчаянный вздох, похожий на хрип страха, а не на сожаление о несказанных вовремя словах.       Ну ничего, у них теперь есть вечность, чтобы повторять правду в самых искренних ценных словах.       В кровати они появляются намного позже, чем планировалось изначально. Всё хорошо, по венам течёт любовь и огонь, наполняя их тела жизнью, а одеяло защищает от потери. Их руки переплетаются, но возлюбленные и не хотят ничего больше — только быть рядом, здесь и сейчас. Они обнимают друг друга, желая лишь продлить своё счастье на бесконечный миг.       Время близилось к утру, когда сумерки стали проявляться серым тусклым облаком.       Василиса наконец-то говорит: — Люблю тебя. — Прости, — непонятно к чему говорит Фэш. — За что? — Я… — он тяжело вздыхает, словно на него давит тяжкий груз, — я совершил столько ошибок, пока тебя не было рядом, — демон не говорит, что именно, но им плевать, ведь всё в прошлом, а перед ними лежит светлое и доброе будущее. Но печали нужно время, чтобы уйти навсегда. — Прости. — Пока тебя не было рядом, я узнала, что наш ребёнок… будущий ребёнок, — поправляет себя Ангел, не давая лишних надежд будущему мужу, — будет очень силён. Возможно, он даже как-то изменит этот мир. Я не знаю, что нам делать, — она смотрит ему в глаза, будто там должен находиться ответ, но его нет, ведь сейчас это вовсе не важно. Объятия, наоборот, играют первую и самую важную роль. Медленные плавные касания нежных рук топят лёд обоих. — Поверь, мы с этим справимся, — утверждает Люцифер и осторожно целует её. Нежно. Ласково. Так, словно от этого трепещущего действия зависит судьба мира, их счастья, их чувств, взрывающих звёзды внутри. В поцелуе есть и страсть, и желание, но это всё потом: сейчас им нужно тепло тел, любовь и спокойствие, которые укрывают их измученные сознания сладостной пеленой приятной тишины, унисонным стуком сердец.       И солнце медленно появляется над замёрзшей землёй, не грея её своими тоскливыми лучами. Мир просыпается, но ненадолго, ведь впереди ещё длинные месяцы зимы. Впрочем, кого-то не волновали ни снега, ни потери, а только то, что бесповоротно объединяет их души, превращая раннее утро в великую картину любви.       Теперь всё будет хорошо… «Но однажды в мою жизнь вошёл ангел, который открыл мне глаза… Как хорошо с распахнутыми глазами… Сейчас я могу смотреть, как встаёт солнце, как постепенно гаснут огоньки ночного города… Я всё это вижу, благодаря ей, потому что она любила меня таким, какой я есть…»

***

«Девочка, в совершенстве своём, со своими разочарованиями и ранами, Мягкая и ещё спящая в утренних сумерках. Стряхни ночь и не прячь своё лицо, Солнце уже осветило мир своим пламенем, Я хочу, чтобы ты это увидела…» — Я не хочу быть королевой…       Странное, тихое, лишённое смысла признание срывается с губ уставшей от всего Вороны слишком необдуманно, дико, неестественно и противоречиво. Она не хочет говорить это снова, понимая, что на самом деле значат слова, но другого варианта избавиться от болезненных чувств в сердце нет. Кажется, там должна быть пустота, такая же, как и в памяти, но нет — там что-то жжёт и печёт, словно железо решило оковать её слабое предательское нутро. Синтия не помнит ничего, связанного с недавними событиями, кроме одного факта — она теперь не одна. С ней рядом есть кто-то ещё, спасший в очередной раз её жизнь от когтей коварной смерти, так желавшей заполучить её в свои ледяные объятия. Нет, ей ещё рано умирать, тем более сейчас, когда её душа только познаёт всю правду о сложном мире.       Где же Ро?       Здесь так непозволительно холодно. Ледяные стенки ванной, в которой она безвольно лежит, вызывают мелкую непривычную дрожь. В тайном подвале, где расположены все удобства, всегда было так, просто сейчас её тело гораздо чувствительнее, чем раньше, да и одежда, скорее всего, неподходящая. Открыв глаза, Нокс понимает, что на ней уже другая рубашка, а джинсы сменились на штаны более свободного кроя. В голове сразу же появляются не самые лучшие вопросы, а боль лишь усиливается от них, мешая о чём-то думать. — Santa Muerte…       Ворона вспоминает имя своей богини случайно, а может и нет, ведь вера способна исцелять, дарить покой или счастье, но только ей и это чудо не поможет.       Вдох-выдох, отчаянья нет, просто всё, что окружало её, тлеет и превращается в ничто. Даже магия, вновь обретённая, оставляет за собой лишь мелкие осколки, оседающие на руках золотой пылью, способной поддержать стабильное состояние сердца, дабы оно просто не остановилось в какой-то момент из-за всего плохого.       Почему его нет рядом?       Затёкшие плечи мешают поднять нормально руки и попробовать избавить голову от боли. Но даже через эту неприятную усталость Синтия пытается это сделать, не один раз, пока неуверенно не касается висков, потирая их, пытаясь унять пульсацию в голове. Ничего не получается, а пальцы натыкаются на засохшую корку, неравномерно покрывающую часть левой скулы, переходя чуть выше, к виску. По ощущениям там прилеплен лейкопластырь — значит, есть что скрывать. Только что?.. — Ро… — в страхе шепчут губы, словно Король мог бы дать ей ответы на все вопросы, которые вновь и вновь тревожат её, лишая голоса.       Попытка встать откликается неправильным напряжением в мышцах, но Нокс это совершенно не волнует: она цепляется за бортики, чувствуя, как холод забирается под кожу, а странное тепло, стремящееся от живота до ладоней, растапливает его, как ни в чём не бывало. Всё хорошо, пусть и странно, что ноги дрожат, пока она делает небольшие шаги к зеркалу. И вроде бы всё в порядке, нет даже ссадин или бледности, словно Ворона больше не больна. Поднимает глаза и едва слышно охает, когда видит своё лицо.       Пластырь не полностью закрывает тонкую полоску шрама, немного окровавленную, тянущуюся по скуле (в аккурат от виска к щеке) слишком правильно, словно это не уродство, а произведение искусства. Это не так. Некрасивая отметка, но до ужаса изящная, напоминающая о том дне, когда она сделала свой выбор.       И, видимо, всё-таки неправильный. «Девочка, ты увидишь мир, И ты войдёшь в него и будешь учиться. Любовь — странное произведение искусства. Все твои битвы будут делать из тебя ту, кто ты есть, И знай, что твои шрамы — любимая часть, Я хочу, чтобы ты знала это…»       Синтия не знает, куда ей идти и как быть дальше, словно её свет потерялся во тьме, похожей на осколки битого стекла, по которым ей придётся идти ради своего счастья. Девушка это точно понимает в тот момент, когда подслушивает разговор Воронов, стоящих у дверей дома Короля. Прежде чем бежать сюда, пришлось содрать с раны пластырь (без него шрам выглядел чуть лучше, чем предполагала Ворона), отмыть кровь и заплести волосы в косу, чтобы они не мешались при беге. И снова он…       Солнечные лучи невинно проникают в комнаты дома, освещая их холодным светом, ведь уже зима, и они больше не могут согревать, в отличие от объятий и нежности короля. Но об этом ей даже нельзя мечтать — она предательница, оказавшаяся просто пешкой в чьей-то игре. Впрочем, сейчас это вовсе неважно, важен способ обретения свободы. — Тебе запрещено покидать стены Королевского дома, — строго говорит страж, держа готовым к атаке свой меч. Но Ворона точно не собирается нападать на них, по крайней мере сегодня. Есть и другие способы получить желаемое. — Я приказываю вам пропустить меня, — холодно и даже высокомерно отвечает она, расправив плечи. Нокс больше нечего бояться, ведь теперь подчинённые должны играть по её правилам, пусть ей и не хотелось иметь власть у себя в руках. — С какой стати? — спрашивает второй парень, а первый кивает, соглашаясь с ним. Но стоит им посмотреть в зелёные глаза Синтии, как все сомнения пропадают, оставляя за собой лишь желание подчиняться. — Я приказываю вам отпустить меня и забыть об этом поступке, — повторяет она и, когда вороны исполняют её приказ, старается бежать не сильно быстро, чтобы случайно не навредить себе.       Уйдя достаточно далеко, Синтия хочет обратиться в птицу и найти свой путь, но прежде обращается к кому-то невидимому, родному и живому. — Потерпите ещё чуть-чуть, — слабая улыбка касается бледных губ. — Я обещаю, что всё будет в порядке. «Сегодня и во все твои дни я буду носить и отбирать твою боль, Исцеляя то, что смогу, в твоей голове, ищущей ответы, Иногда нашим телам одновременно будет больно, И, может быть, красоту в этом найти трудно, Но я хочу, чтобы ты нашла её…»