Часовой ангел

«Там, где нас нет — горит невиданный рассвет, Где нас нет — море и рубиновый закат, Где нас нет — лес, как малахитовый браслет…»       Нежные объятия Ро напоминают Синтии о счастье, которое они когда-то делили на двоих под крышей одного дома. Это было совсем недавно, но Вороне кажется, что вечность назад, ведь всё произошедшее стирает границы дней и заставляет желать лишь одного: спокойствия в душе. Или никогда больше не забывать объятий Короля Ворона, таких тёплых, любимых и необходимых, как крылья за спиной. А ведь что будет с ними после изгнания? Исчезнет ли она навек, оставшись идеальной тенью где-то позади? Или они станут чем-то больше, непроглядной тьмой, что чёрной пеленой покрывает её глаза.       Сквозь толщу усталости, сотканную из проблем и трудно решаемых задач, Нокс слышит чьи-то шаги, звон ключей и скрип замков. Где-то раздаются крики, рычание и лязг цепей. Значит, она уже в Аду, где слишком страшно — неизвестно, что ждёт её впереди. Новый кошмар или сладкая ложь очередной пустоты? А может, что-то новое, например, давно забытое прошлое, что потерялось здесь или где-то там, где им нет теперь места, в бездне или в вышине, над самыми яркими звёздами, хотя во сне возможно многое… Стоит лишь заснуть — и это всё будет у Синтии, словно не было никогда разлук и той боли, что испытывает её сердце даже сейчас. Не предательница. Не никто. Королева.       Сон накрывает её сознание слишком быстро, и она тонет в нём, как в великом океане, чьи воды являются неотъемлемой частью красоты. Только то место, где оказывается Синтия, ужасно и безобразно, словно здесь нашли своё место все страшные истории и кошмары. И это не самое плохое… ведь перед ней появляется женский силуэт, определённо наделённый красотой, однако она испорчена: страшная рана искажает тело кровью и неестественной белизной кожи, неправильной, слишком мёртвой. Стоит Нокс посмотреть на лицо этого призрака — она испуганно отшатывается, ведь перед ней её старшая сестра. Лицо отражает некую скуку и печаль, что вовсе не является частью характера этой особы. — Почему? — с непониманием говорит Муэрта, указывая руками то на своё тело, облачённое в длинное белое платье странного кроя, то на сестру, которая находится в странном состоянии шока и отчуждения. — Эйса? — неверующе шепчет Синтия, делая несколько шагов назад, подальше от этого опасного видения. Вдруг оно злое, вдруг его задача — причинить ей вред, ведь в аду бывает и не такое. — Почему ты жива? — искренне удивляется её сестра, касаясь окровавленной одежды на животе, словно ища ответ на свой вопрос. Потом поднимает стеклянные глаза на Ворону и шипит: — Почему ты не горишь в Аду, как я? — О чём ты? — Почему?! — повышает голос Эйса. — Скажи мне, Алексис, почему всё именно так? — Я… не понимаю твоих слов. — Ты больше не обречена, Алексис, — шипит старшая Муэрта, как ядовитая змея, желающая отравить Ворону, — ты больше не моя семья! — Почему, Эйса?.. — потерянно спрашивает Нокс, не зная, что делать. Прекратить это всё, пытаясь проснуться, или как-то иначе найти спокойствие? Например, представить, что Эйсы здесь нет, просто очередной лживый кошмар, а не часть её семьи по крови. Но нет. Разъярённая старшая дочь Муэрта продолжает кричать на Ворону, будто это может что-то поменять в их жизни. — Понимаешь… — грустно вздыхает сестра Синтии. — Из-за родителей на нас лежало проклятье обречённости. Я почти справилась с ним, но… — она словно запинается в своей гневной речи, — потом пришла ты и всё испортила! Теперь я здесь, в своём персональном Аэду, пока ты наслаждаешься своим Королем! — крик причиняет почти реальную боль Синтии, отчего ей приходится схватиться за голову, будто это поможет ей избавиться от ужасного ощущения. — Да Ангел из двух, ты не достойна всего этого, шлю…       Синтия словно отключается от этого мира, теряя контроль. Ей не нужны ещё несколько букв, чтобы понять, какое именно слово хотела сказать сестра. Падшая. Недостойная счастья, ничего. И даже поцелуй в висок, который она ощущает сквозь слёзы, не спасает девушку от адских мук бессмысленного обвинения, что тоже похоже на приговор. Неужели она действительно такая? Продажная, ничтожная, слабая — и такую любил её Король? Ей хочется выть от таких мыслей, но единственное, что она может, — это чувствовать, как её сердце мучительно уничтожается из-за слов сестры.       На секунду открыв глаза, Синтия видит неясное очертание Короля, словно искажённое какой-то неприятной рябью, мешающей девушке нормально видеть. Ей надо срочно запомнить его лик, запереть его в своём сердце, оставив его там навсегда-навсегда, чтобы звёзды в душе когда-нибудь смогли бы засиять, как раньше, ведь… это будет правильно, правда? Нокс искренне хочет верить в это, но усталость снова накатывает океанской волной на её разум, отчего она снова погружается в сон, только не такой ужасный, как прошлый. Просто режущая слух тишина. Просто неживая пустота. Всё слишком нереально, начиная с её приговора об изгнании, заканчивая появлением старшей сестры в Аду. Причём не таком, который находится за пределами камеры, а другом, страшнее, чем владения Люцифера или те же территории под гнётом злобного Дьявола. Вороне становится страшно до дрожи в теле, словно на ней действительно лежит вина за всё, что случилось во всех мирах. И даже тех, что далеки от них, прекрасны и опасны, как жизнь. И всё же… Как к такому приходит? Почему всё, что кажется вечным, уходит в никуда?..       И пламя встречается с судьбой в один миг, стоит воспоминаниям прийти в её сон, разрушая спокойствие, только что обретённое. Всё плохо, ведь страдания Эйсы слишком болезненны, настолько ужасны и отвратительны, что по щекам её сестры начинают течь слёзы, горькие, ядовитые, напоминающие маленькие капельки проклятий. Как же плохо… Нокс старается не думать о словах, которые ранили её сердце, но всё возвращается к ним. Может, это правда — она падшая, ничтожная птица? И тогда крылья ни к чему: свобода — иллюзия, дом — всего-то место, а не нечто большее, что воображает себе Ворона каждый раз, когда ей становится плохо. Но сейчас она этого не делает — просто оседает на колени и рыдает в голос во сне, плевать, если слёзы текут по щекам и в реальности. Просто в один неясный момент горе захватывает её в плен, откуда никто не спасёт. Ну, или почти…       Ведь, кажется, в этом месте она не одна, потому что рядом слышатся шаги, будто к ней направляется не один человек, а как минимум двое. Синтия не смеет поднять заплаканного взгляда на тех, кто идёт к ней, ибо это будет ещё большим позором, слабостью, непозволительными в её неутверждённом статусе, при её наверняка красивой короне… Хотя это не важно, абсолютно не важно, когда кто-то неизвестный приближается к ней слишком быстро, тихо и незаметно, а Ворона, скорее всего, в очередной раз в очевидной опасности. Сил бороться нет, поэтому остаётся лишь надеяться, что она переживёт эту ночь, да и следующую тоже, и так до тех пор, пока счастье не затмит все проблемы и сложности непонятных событий. Стоит ей подумать об этом, как новые капельки слёз появляются у неё на глазах, перерастая в настоящую истерику. Как же плохо, что даже дыхания не хватает, а конца всё нет и нет… — Мам, не плачь.       В эту секунду мир словно взрывается, уничтожается и превращается в круговорот ярких огней, смесь красок разных цветов и оттенков, и эта пустота вокруг становится красивым пейзажем. Зелёный луг с высокой травой и не менее большими полевыми цветами, чьи соцветия пестреют у неё под ногами. Наверное, небо тут голубое, безоблачное, такое, о каком стоит мечтать. И воздух чистый… хочется дышать полной грудью, зная, что завтра будет новый день и всё будет в порядке. Наверное, это так и случится когда-нибудь, в полночный час, наполненный лунным светом, или в момент солнцестояния, как сейчас. Лучи греют землю и траву, отчего Вороне становится тепло, почти хорошо. Ветер вызывает едва ощутимый трепет, который обычно нравится ей во время долгих прогулок по полям или лесам. И эта невесомая лёгкость… Она действительно помогает Нокс избавиться от терзающих душу сомнений. — Мама… — звучит рядом уже голос мальчишеский, такой же звонкий, как и первый, — Ты ведь знаешь, что всё будет хорошо? — она чувствует призрачные поглаживания по спине, которые почему-то утешают её по-настоящему. — Почему ты плачешь? — с недоумением говорит девочка, опускаясь перед ней на колени. Ладони, сжатые в кулаки, обхватывают маленькие мягкие ручки. Синтия невольно поднимает взгляд и встречается с зелёными глазами девочки лет шести. Великие боги…       Девушка невольно улыбается девчушке, что обнимает её, забирая куда-то вдаль все тревоги и печали, обнимая Нокс. Потом подходит и её брат, тоже намереваясь обнять Синтию, но она отстраняется от всех на несколько секунд, чтобы сменить своё положение. Утерев слёзы, она садится на землю в более удобную позу. Дети понимают смысл её действий, ждут, пока девушка кивнёт, и затем льнут к ней с объятиями, но несильно, чтобы не причинить вреда. Усевшись рядом, они просто молчат, наслаждаясь этим нереальным моментом, а она гладит их по головам, нежно и заботливо, словно это уже часть её жизни. Так хорошо… — Больше не плачу, — улыбка касается губ Вороны нежным наваждением.       Ей больше не хочется покидать ни Авриль, ни Катрея, ни эти чудные, сказочные места, где так красиво и хорошо, но…       Когда пелена сладкого сна рассыпается миллионами осколков реальности, Синтия не хочет открывать глаза и принимать свою судьбу такой, какой она является в свитках с легендами, — ложью и напрасной клеветой, ведь всё иначе, чем в этих ненастоящих строках. Правда, почти никто не принимает этого и сдаётся — а Нокс страдает, жутко мёрзнет из-за холода темницы, вспоминает судьбу своей несчастной старшей сестры, винит себя во всём, что случилось когда-то давно и происходит сейчас. Однако отдаться отчаянию, похожему на призрачную страну, где всё хорошо и нет их, не дают те счастливые голоса, обещающие скорую встречу, звёздное будущее и нежную…       Внимание Вороны привлекает странный аромат, знакомый и невероятно родной, да только в начале декабря разве цветут бордовые пионы? Сочные, насыщенные уникальным вкусным ароматом жизни, напоминающей о счастье, ускользающем по невидимым дорогам в никуда. А главное — кто мог их оставить? Зачем? Неужели Ро настолько пал, что оставляет ей цветы в качестве немого укора — отчего всё превращается в неистовое торжество его обречённости? Ведь именно из-за неё и рушится их неизведанный дворец, уничтожаются воспоминания об их поцелуях со вкусом никотина, об объятиях, которые раньше были способны подарить немногословное забвение теней и нежность, такую необходимую здесь и сейчас. Но нет. Ничего, абсолютно ничего нет, а всё потому, что никто не знает всей правды.       Недомолвки пожирают реальность изнутри. Как болезнь. Как проклятый паразит. Как пустота, что растёт в груди отчего-то, как ничтожность выбора, решившего её судьбу так безжалостно и бесполезно. Как последний выстрел, что безбожно пропадает зря, ведь пуля, такая желанная и милосердная, летит мимо цели. Некрасиво, как и эти цветы.       Их надо сжечь.       Их надо забыть, что, собственно, и собирается сделать девушка, дабы её прибывание здесь, в кромешном Аду, стало чуточку легче, чем в данную неоднозначную секунду.       Ворона, встав с постели, подойдя к подоконнику и забрав букет, нервно усмехается, кладет цветы на пол и создаёт небольшую сферу огня, сжигая их медленно. При этом она сама начинает танцевать грустный, неправильный вальс, как тогда, во время Ритуала, такого нежного, что её губы против воли расползаются в злорадную усмешку — аж больно, словно в душе рождается пламя, но она — слабый безвольный мотылёк. Лепестки превращаются в пепел, а её душа вновь познаёт потерю верности. Только если раньше её божеством был призрачный силуэт с могущественными ангельскими крыльями и странным, загадочным, режущим слух именем, то сейчас её покидает новое совершенство в обличье гордого бессмертного Ворона, ставшего слишком любимым и необходимым. Теперь из-за этого Синтия грустит, наблюдая за тем, как его последний подарок обращается в ничто.       Избавившись от своих любимых цветов-наказаний, Нокс снова устало ложится на кровать, закрывая глаза. Её сознание забирает не сон, дикий кошмар или неестественный ужас, а мечты об идеальном месте под красивым и теплым названием — дом, где ей всегда будут рады, где будет жить любовь и счастье. Там будут звучать колыбели предков, похожие на безмолвные, забытые легенды, озорной детский смех, клятвы в искренних, чистых чувствах, обещания быть сильными до конца. И пусть так будет из поколения в поколение, пока мир снова не станет прежним, невинно-нежным и родным.       Всё это будет когда-нибудь, совсем скоро или через ближайшую бесконечность. Всё это будет здесь или всё же там, где нас нет. «Где нас нет — горит невиданный рассвет, Где нас нет — море и рубиновый закат, Где нас нет — лес, как малахитовый браслет, Где нас нет, на Лебединых островах, Где нас нет, услышь меня и вытащи из омута, Веди в мой вымышленный город, вымощенный золотом, Во тьме я вижу дали иноземные, Где милосердие правит и свет над берегами… Где нас нет…»