Заноза

      Клаус остервенело запихивает все свои тряпки назад в шкаф, мнет футболки, даже очередная пропавшая кофточка Элисон находится — ну и дела! — но ничего, что не жалко бы приложить к носу. Он прижимает руку к лицу, кровь течет сквозь пальцы и стекает на пол, пальмы на футболке с надписью «Майами» все в крови, кровь на шортах, на ногах, кровь печет у него в носу. Это больно совсем немного больше, чем обидно, но Клаус заталкивает свою обиду себе в задницу и продолжает перерывать шкаф, виня себя в том, что о нычках-то он позаботился, а вот о первой медицинской помощи — ха-ха. Видно решил не с корабля на бал, а с бала сразу в могилу, в конце концов, кому он нужен, кроме своих покойников? Без денег даже родной дилер пошлет его далеко и надолго.       — Ох, чёрт!       Клаус отдергивает руку от лица, когда она становится слишком скользкой. Крови так много, что она стекает у него по подбородку, а рука — Клаус смотрит и вытирает её о шорты — ну и черт с ними! Он ругается и прикладывает к лицу первую попавшуюся кофточку. В конце концов, жемчуг — не тренд этого сезона.       В таком виде его и застает тихонько подошедший Пятый.       — Что с тобой? — спрашивает он, и Клаус дергается. Но лишь чуть-чуть от страха, больше — от неожиданности и от стыда за своё положение. В конце концов, если человек пару раз заснул в луже своей же рвоты, это ещё не значит, что он окончательно потерял чувство стыда!       — Крадёшься бесшумно? — отшучивается он, но кровь булькает где-то в горле. Тогда он мгновенно спешит ещё больше отвернуться, вытирает лицо кофточкой и сплёвывает:       — Работа киллером сделала тебя ужасно непредвиденным, малыш. Смотри, так и до инфаркта довести можно.       Пятый неуверенно мнется на пороге. О, Клаус знает эту его неуверенность! Этот нахал тот ещё сентиментальный плакса, только отвернись — и уже кривит морду от сочувствия. «Осторожно, Пятый, — сказал бы Бен, если бы был жив, — у тебя тылы не прикрыты. Притворяешься эмоциональным скрягой, а сам...».       — У тебя всё нормально?       Клаус слышит его приближающиеся шаги и это... Господи, ну за что ему все это именно сегодня?! Ему хочется отшутиться, мол, решил гардероб сменить, все окей, проходи мимо, но Пятый слишком настойчив, а сам он и так уже выставил себя дурачком в достаточной мере.       — Ну... — а что ещё остаётся? Клаус разворачивается, приземляется задницей на пол. — Как видишь, — разводит он руками, красноречиво очерчивая лицо.       И, прости Господи, глаза Пятого кажутся такими светлыми в этот момент, и так смешно смотрится этот взгляд из-под ребяческих длинных ресниц, что Клаус усмехается:       — Ты рот хоть прикрой, малыш. Как видишь, — он показушно вытирает кофтой руки и подбородок, — как видишь, наш Лютер решил впасть в хандру. Не так-то просто смириться с тем, что у тебя тело гориллы, когда твоя дама сердца такая красотка, да?       Он улыбается и подмигивает Пятому, но тот только кривится ещё больше. Клаус шлёпает себя ладонью по лбу:       — Эх, о чём это я... Ну, если говорить коротко, бедняга Лютер не оценил мое желание помочь ему и совсем слегка не рассчитал силушку. Я ведь... Как я там сказал? «Подожди, Лютер! Не уходи, Лютер...». А он... — Клаус высмаркивается в тряпку и морщится. — Чёрт! В носу пожар! Если бы ты только чувствовал! В моем носу сейчас определенно можно запечь рождественскую утку. Ну и черт с ним...       Клаус морщится и замолкает. Он делает лицо, мол, «что с меня возьмёшь?», не получает никакой реакции и не мигая смотрит на Пятого. Стыд и позор, ниже падать уже некуда! Тогда он вздыхает и продолжает как можно более ёмко, стремясь завершить весь этот позор поскорее:       — Ну вот так... Лютер не то, чтобы хотел бить меня по лицу, видимо так получилось. Нет, я бы конечно мог материализовать Бена, но тогда бы у каждого из нас была бы своя часть Лютера... Если ты понимаешь о чем я, да? Там... руки, ноги, кровища всякая по всему дому. Да и учти, мамы теперь нет, а я сам убирать это не намерен! Так что... Господи, да не смотри ты на меня так!       Клаус вздыхает и шлёпает себя ладонью по щеке.       Пятый не смотрит. Он пилит Клауса взглядом ещё несколько секунд, а после испаряется и это, черт возьми, так в его стиле, но Клаусу... неловко? Клаус сбит с толку его поведением и раздосадован его решением, Клаус позволяет себе устало выдохнуть, встретимся глазами с Беном — с мертвым братцем можно не притворяться, и тут... Пятый возвращается. Топот его ног слышен на лестнице, он несёт в руках какой-то предмет.       — Голову не запрокидывай, — говорит он. — Нужно кровь остановить, придурок. И помойся, бога ради, от тебя несёт!       Клаус смотрит на его в сосредоточенности сведённые брови. Лицо нахальное и злое, но в глазах совсем не то, что на языке. Клаус усмехается, и щипает его за ляжку.       — Ай! — дёргается Пятый. —Ты чего творишь?       А Клаус все лыбится. Это не то, что стоит делать с пакетом льда у носа. Смеяться в таком состоянии, да ещё и с таким «доктором» как минимум глупо!       — Не веди себя, как злобный малыш, — говорит он. — Я ведь знаю, что ты не злой.       «Зато я знаю, что ты и сам хочешь быть малышом. Я слишком хорошо знаю, — думает Клаус, — что делает взрослым. И это не возраст, не количество прожитых лет. Это дерьмо, с которым ты сталкиваешься. Это когда нет денег даже пожрать, а тебе нужна доза. Когда тебе негде ночевать, и ты отсасываешь мерзкому красавчику и притворяешься его шлюхой. Когда ты настолько устаешь шататься от одного любовника к другому, что впору завыть как псина. Когда ты должен выживать и трахаться, чтобы выживать...».       «У тебя тело тринадцатилетнего мальчишки, так будь им» — думает Клаус.       Но Пятому он этого не говорит. Пятый и так всё сам знает.       *       Проходит может быть минут пятнадцать — вряд ли больше — и тишину разрушает звук чего-то падающего. Голос Лютера мгновенно снимает напряжение между ними, но Пятый ведёт себя не так, как того ожидает Клаус. Он встаёт с такой решимостью, будто это Ча-Ча, а не Лютер бушует в их гостиной. Клауса такая решимость пугает, он хочет словить Пятого за плечо и спросить: «В чем дело?», но тот исчезает в воздухе.       И снова возникает в гостиной. Клаус слышит его опасливо заискивающий голос и чует задницей беду. Лёд в пакете уже здорово подтаял, но он оставляет его стекать на пол.       Когда же Клаус спускается вниз, Пятый стоит в непринуждённой (понимать: угрожающей) позе и сверлит Лютера взглядом. У него улыбка от уха до уха и ямочки на щечках — он такой милашка, Боже! — но Клаус понимает: дело дрянь. Пятый по сравнению с Лютером просто птенчик: щуплый, маленький, его-то раздавить в два счета, только... Не дай Господи купиться на эту видимость! Пятый мелкий — да, но он шустрый, опытный и с потрясающе мгновенной реакцией!       — Мы все одна семья, правда, Лютер? — говорит он, и у Клауса холодок проходится по коже. — А значит, ты не можешь обращаться так с Клаусом и не можешь уходить, когда тебе вздумается, правда?       Это «правда» он произносит с нажимом, с такой очевидной угрозой, что, видимо, самооценка Лютера сейчас находится не в лучшем своем состоянии.       Клаус предусмотрительно отходит ещё ближе к лестнице, его глаза бегают от одного героя сцены к другому. Эх, был бы здесь Диего, стало бы ещё забавней!       —Семья? — говорит Лютер. — Конечно, мы семья. Но Номеру Четыре определенно стоило бы поучиться дисциплине. Прости мне мою вспыльчивость, но эта беззаботность точно ни к чему хорошему...       — Хей-хей, подождите! — тут уже Клаус чувствует, что не может больше сдерживаться. — Простите меня великодушно, но мой образ жизни и мой... Внешний вид не играют никакой роли в том, чтобы бить меня по лицу или швырять на пол! — Он делает паузу для пущей выразительности. — И, — продолжает уже с расстановкой, — если вам, мастер Лютер, так не терпится посетить лучшие кабаки нашего... славного города, прошу... прошу делать это... не подвергая при этом телесным наказанием своих близких! Я ведь всего лишь, хотел удержать вас от разврата, уберечь вашу душу… —Клаус театрально смахивает слезу. — А вы...       — Ты трезв всего неделю, Клаус! И твоя... Назойливость не делает тебе чести, — вступает Лютер. — Посмотри на себя, скажем честно: ты наркоман и...       Пятый оказывается рядом с Лютером так резко, что Клаус не успевает и глазом моргнуть. Он Лютеру едва ли до груди дотягивается, но сверлит его таким жестким взглядом — ох!       — И кто, Лютер? — перебивает он. — Давай, скажи нам, кем ты видишь Клауса? Как ты хочешь назвать члена моей семьи, а?       Глаза Лютера полыхают огнем —это видно. Видно при том, что Клаус чувствует, как тот... Напуган? Это не может не щекотать нервишки! Крошечный Пятый на фоне этой горы мускулов представляет настоящую силу! И Клаус не знает, что подкупает его больше: сила духа Пятого или его острый язычок.       — Мне кажется, ты слишком много на себя берешь, Пять, — Лютер не лыком шит, и сам переходит в наступление. — Напомни-ка, кто назначил тебя главным? И почему мои дела с Клаусом должны касаться тебя хоть в какой-то мере?       Клаус думает: чем интересно руководствуется Лютер в этот момент? Неужели он ждёт, что Пять остынет, испугается, стушуется? Ха! Пятый только начинает ему внаглую лыбиться — о да, вот как он хорош! — а Клаус чувствует себя настоящей принцессой «Диснея».       Пятый не говорит ни слова. Он отворачивается и уходит... до середины комнаты. Берет в руки стул и возвращается. Клаус думает: «Он же не...». Нет. Пять не бьёт Лютера стулом по голове, фух! Он ставит его на пол и залезает сверху. Теперь их глаза почти на одном уровне.       — Слушай сюда, недоумок, — цедит он, — даже этот дебильный стул под моими ногами не сделает меня менее уверенным в том, что я могу с лёгкостью вышибить тебе мозги. И если ты ещё хоть раз пальцем тронешь Клауса — или любого другого члена моей семьи — я тебе продемонстрирую как минимум двадцать способов, как проделать дырку в твоей голове, не прилагая усилий. Ты меня понял?       На этом моменте Пятый наклоняет голову чуть набок и его лицо становиться таким нахальным — Клаус почти визжит от восторга! — но Лютер оценить представление явно не в силах. Всего несколько секунд — СЕКУНД! — проходит между тем, как он замахивается, Пятый исчезает и появляется у него за спиной, он хватает стул, на котором сам же только что стоял, и замахивается, но тот только с треском разбивается о спину Лютера.       Клаус и продолжения хочет, и боязно...       — Эй, ребят! — зовёт он, но его не слышат.       «Кому ты нужен, Клаус, —напоминает он себе, — когда тут такой повод для выяснения отношений подвернулся?!»       Лютер в ярости, он рвет и мечет, но Пятый хитёр и явно к Лютеру... равнодушен. Они оказываются возле дивана, когда Пятый вновь исчезает, а потом появляется... С кухонным полотенцем в руках. Он отталкивается от низкого столика и запрыгивает Лютеру на спину. Перекинуть полотенце ему через голову не просто, но он быстр. Гораздо сложнее удержаться в таком положении.       Тряпка затягивается у Лютера на шее, Пятый обхватывает его ногами так крепко... Клаусу так и хочется пошутить: «Да у тебя в этом опыт!»       — Ты знаешь, Лютер… — кряхтит Пять. Как бы он не старался, а положение требует он него не дюжих усилий. — Знаешь, задушить человека так очень непросто. Задушить голыми руками почти нереально, особенно если душить такую животину, как ты, и этой тряпочкой — тоже. Вафельное полотенечко? Но ты можешь быть уверен... ай! Я уж попытаюсь!       И как бы Клаус не хотел продолжения, он ещё не настолько конченый, не настолько двинутый. Он кричит:       — А ну хватит! Что я вам обоим говорю? — но без толку.       Тогда он хватает со стола такую тяжёлую вазочку с конфетами, какой и убить можно. Он взвешивает её в руках и смотрит на милый затылок Пятого. Да... его-то он уж точно калечить не станет. Тогда Клаус выжидает, пока в припадке удушья и ярости Лютер развернётся, и целиться в него — не жалко.       — Хватит! — вопит он. — Или мне вызвать Бена, чтобы он вас разнял?       Эти его слова действуют уже более отрезвляюще. Пятый — пусть и не сразу — отпускает несчастную шею Лютера и появляется уже рядом с самим Клаусом. Клаус видит, как вспотела его кожа от усилий. От этого ему почему-то... становится очень хорошо.       — Это на этот раз, — говорит Пятый. — Считай, что это предупреждение. Дважды я предупреждать не стану. В следующий раз ты проснёшься с кухонным ножом у горла.       И уходит. Клаус оборачивает и провожает взглядом его милые шортики. Ему, почему-то, очень хочется смеяться.       — Да, — говорит он и снова поворачивается к Лютеру. — Лучше послушай его. По-моему он не шутит.       *       Вечером он приходит в комнату к Пятому, упорно игнорируя опасение быть убитым. У него пицца в руках и ещё «Пепси» — он ведь теперь не только в завязке, но ещё и трезвенник. Уже почти неделю как! Пятый сверлит его грозным взглядом, но где-то в глубине его глаза Клаус видит тепло и приятие.       — Скрашу твой одинокий вечерок, —говорит он. — Ты ведь теперь тоже... Одинокий мужчина.       Взгляд Пятого смягчается. Он даже позволяет Клаусу усесться на свою кровать, после того, как удостоверивается, что тот вымылся и теперь пахнет хвоей.       Разговор не вяжется, и Клаус знает почему. Ему о многом хочется спросить, но он не уверен, что сам хочет отвечать на вопросы. Между ними напряжение и неловкость, и их нужно преодолеть, во всяком случае Пятый этого заслуживает.       — Ты был крут сегодня, — говорит Клаус. — Просто... как ураган! Я бы взглянул на это ещё раз...       Пятый надменно усмехается:       — «Ещё раз» и всё может закончиться уже не так хорошо.       — Не так... Но если бы ты участвовал в «Боях без правил», я бы купил билет в первый ряд!       Пять смотрит на него со всей возможной серьёзностью, но вскоре не выдерживает и смеётся.       — Это было бы опасно, дурень.       — Но это того бы стоило.       — Просто не будь таким мямлей!       — Я – мямля?! — вспыхивает Клаус. — Решил закидать меня камнями?       — В твою сторону прилетело уже столько камней, что ты можешь построить из них крепость и отстреливаться.       — Ха!       Клаус скрещивает руки на груди. Это игра, в которую могут играть двое, но почему-то... Не хочется.       — Ну да, — говорит он, — кто-то же должен быть козлом отпущения. Я ваш братец-уродец, которого все обязаны любить. Ты уж прости.       Он говорит это не зло, скорее... Слишком покорно. И Пятый стушёвывается.       Клаус продолжает:       — Знаешь... Наверное мне не стоит так говорить, но тебе все равно повезло больше. Провести столько одиноких лет в Апокалипсисе конечно... жесть! Но тебе, по крайней мере, не пришлось шататься по притонам и закидываться кислотой, чтобы не видеть, как мертвая красотка с отрезанными сиськами жалуется тебе на своего бывшего. Я много жесткача повидал и вот, — он разводит руками, — вот, где я сейчас. На счетах беззаботного пьяницы без чувства такта, ощущения границ и банального самоуважения. Вот он весь я. Хотя.... Да-да, ты прав, — Клаус встает, даже не глядя на Пятого. — Пойду-ка я к себе. Прости, что тебе пришлось это услышать.       Но Пятый хватает его за рукав кофты:       — Не уходи, — говорит он.       Клаус смотрит на него удивлённо. Лицо Пятого сама серьезность, ни грамма эмоциональности, и если его не знать, можно подумать, что он вообще ничего не чувствует. Но это не так.       — Ты не урод, — продолжает Пять, — и не клоун. Меня ты этим не проведешь       — Что ж, — моментально соглашается Клаус, — это хорошо. Тогда я могу доесть пиццу, да?       Он усаживается на место, но теперь между ними ещё больше неловкости. Клаус чувствует себя так, будто впервые в жизни остался в спальне с понравившимся парнем.       — Так, — признается он, — чувствую себя совсем зелёным! И в этом виноват ты!       — Я?       — Да-да! Ты был сегодня... Таким бравым рыцарем! Сразился... Ты позволишь мне думать, что сражался за мою честь? Сразился за мою честь с Лютером. Ох, я давно себя так не чувствовал!       Пятый молчит, и на мгновение Клаусу кажется, что он его сейчас уроет. «А ведь неплохо бы было, — думает он. — Пятый хорош, и эта детскость ни сколько его самого не смущает! Из малыша вышел бы неплохой любовник. Да, неумелый, но зато серьезный и пылкий. А эти ручки, такие слабые на вид, но как вцепятся кому-нибудь в горло!»       — Я и сражался за твою честь, дурень, — говорит вдруг Пятый. — Ты самый нормальный в этой семейке. Да и вообще, знаешь, когда один человек считает, что ему слишком много позволено...       — За меня значит сражался? — перебивает Клаус.       Пятый запинается. Конечно, он любит, чтобы все было по правилам. Но на этот раз он позволяет Клаусу фривольность.       — За тебя, — говорит он, — Потому что больше некому.       Клаус грустно смеётся:       — Вот как... — и добавляет, рискуя быть убитым на месте: — Жаль, что только поэтому. Я бы хотел почувствовать на себе... Весь скрытый потенциал этих маленьких ручек. Держу пари, ты можешь задать жару, ковбой!       Слова слетают с языка так откровенно, что Клаус с запозданием понимает: рот следовало бы закрыть ещё раньше! Но Пятый к его удивлению, только ребячески краснеет.       — О, — моментально восклицает Клаус, — забыл, что ты у нас все ещё девственник!        Пятый припечатывает ему затрещину.       — Ну прости, прости! — суетиться Клаус, — Ты же знаешь, я не очень-то умный.       Он хохочет про себя ещё немного. Ему если и не весело, то правда легко — впервые настолько легко за последнее время. И это не считая того, что его тошнит и лихорадит, и так и тянет нализаться. Когда же хохот отпускает, и он встречается глазами с Пятым — его лицо на удивление серьезно. Клаус вспоминает ненароком, что перед ним по сути серийный убийца, что руки Пятого по локоть в крови и не дай бог, ему, Клаусу, однажды призвать его мертвецов.       Но Пятый усмехается, и от этой улыбки, настолько ребяческой и настолько нахальной, Клауса пробирает почти возбуждённая дрожь.        — Тебе нравятся, когда с тобой обращаются жёстко? — говорит Пятый.       Клаус нервно сглатывает. Да, он вспоминает, как пару раз его с ним обращались жёстко. «Жестко» избили и выгнали на улицу после секса в лютый мороз! Но сейчас он смотрит на Пятого, на глубоко скрытую в нем угрозу и с губ непроизвольно слетает:       — Люблю властных мужчин, знаешь ли.       Пятый весь подбирается. Он и хочет, и одновременно находится в нерешительности. Но проходит меньше минуты и — Клаус готов заверещать от восторга — Пятый подвигается и кладет свою руку ему на коленку. Его ладошка маленькая, и сам он меньше Клауса почти вдвое, но от его голоса Клауса уносит так, будто он снова неопытен и дико возбужден       — Ты достаточно беспринципен для того, чтобы трахнуть ребенка, правда Клаус? Если это все, конечно, по взаимному согласию? Знаешь, я ведь мог вскрыть горло Лютеру в считанные секунды. Могу даже степлером убить, — хвастает он, — и не то, чтобы я этим гордился, но это достаточно... Властно для тебя?       Клаус внутренне смеётся. Не безудержной радостью и не смехом от отчаяния, это даже не ликование — ситуация между ними абсурдна и смехотворна, но он, наконец-то, чувствует себя на своем месте. Чувствует себя нужным.       Он накрывает ладонь пятого своей и смотрит ему в лицо:       — Достаточно, — говорит он. — Для меня ты одна сплошная заноза в заднице, и этого больше, чем достаточно.