Он не человек

Первое время было сложно. Первое время всегда сложно. Он не знал, что ему делать, как на это реагировать. Он не хотел принимать и осознавать всё, что произошло. Этого не должно было случиться... Это просто дурной сон, и вот сейчас, прямо через секунду, он проснётся в своём любимом углу на полу, а его хвост опять собьёт любимую Люциусом вазу. А сам парень похрапывает на своей кровати, разметав одеяло... Но, открыв глаза, он снова увидел серый потолок, заросший паутиной и пылью. Шинса снова закрыл глаза. Этого просто не может быть, чтобы вот так, за одну секунду, весь мир перевернулся с ног на голову. Так не бывает, это полный бред, бред самого чокнутого, шизоидного сумасшедшего... Так не бывает...Так не бывает...Так не бывает...Так не бывает...Так не бывает...Так не бывает... И если в конце концов, Шинса сумел успокоить себя, то этот образ, маячивший перед глазами каждую чёртову ночь: тело мужчины, пронизанное белыми нитями света, наводили на него животный ужас и страх. А на страх он реагировал только гневом. Каждый день над каменными стенами уездной тюрьмы разносился крик ящера, заставляя вздрогнуть и надзирателей и просто проезжающий мимо людей. Надзиратели боялись подходить к его камере и правильно делали. Он до сих пор чувствует этот металлический вкус на языке. Эту приятную тягучесть мяса и мышц на зубах... И ему этого не хватало. Убив, разорвав на части того мальчишку, он вошёл во вкус и ему хотелось ещё. Ещё хоть раз почувствовать, как, скользя в собственной крови, по глотке катится кусок. Мягкий и сочный, будто отбивные, что давал ему Руфус. Руфус. Пустота и холод в его глазах сжирали Шинсу изнутри, не давая ему покоя по ночам. Ящер не мог выбросить этот образ из головы, так точно впечатавшийся в подкорку мозга. Или он просто не хотел этого делать. В тот день Шинса, наконец, понял, за что "нелюди" ненавидят людей. Этих мерзких двуличных тварей, готовых убивать друг друга не понятно по какой причине. Люди ужасны. Лицемерны и жестоки. Они действительно заслуживают того, чтобы быть съеденными, они не достойны жизни. Но что он может сделать, находясь здесь, в четырёх стенах? Вот если бы можно было вернуться и всё исправить... Он не пошёл бы на эту чёртову прогулку, и Руфуса с Люцом туда бы не пустил. Ничего бы не было... Чёрт побери, почему в мире, где до сих пор господствует магия и колдовство, не умеют управлять событиями, предсказывать будущее, изменять ход истории? К чему всё это вообще тогда нужно?! Последнее, что он помнит, как Люциус трясущимися руками приподнял безжизненное тело отца. А потом всё как в тумане: крики, белые вспышки... и кровь. Тягучая сладость чужой крови во рту, а после удар. Глухой удар по голове, и очнулся он уже здесь. В камере. Поперёк морды тянулась кровавая царапина, а на затылке он не досчитался шипов. Всё тело изнывало от побоев. Злоба прошла, всем своим нутром он жаждал смерти. Самой быстрой и лёгкой. Чтобы раз - и темнота. Все стены камеры были испещрены царапинами и насечками. Здание было слишком крепким, даже для ящера. Он всё чаще ловил себя на мысли, что уже умер. И лишь оболочка осталась здесь, невесть зачем. Он потерял счёт времени, ему стало всё равно какой сейчас день, месяц... год. Он мог сутками лежать на койке, глядя в потолок, будто изваяние. Статуя, созданная руками неизвестного художника. И видимо создатель решил испытать её на прочность. Что ж, ящер провалил это испытание. У него было всё и всё это он потерял по воле инквизиции. Зачем им понадобился Руфус? Он ведь просто человек... Хрупкий и беззащитный. Надзиратели его практически не беспокоили, только подсовывали под дверь миску с так называемой "едой". Шинса ни разу к ней не прикоснулся. И казалось, так будет вечно. Он же должен был в конце концов умереть от обезвоживания или голода? Хотя, скорее от первого. Шинса уже давно находился среди этих, давящих на разум стен, если судить по длине хвоста (два с половиной метра). Изредка ящер обвивал свой хвост вокруг собственной шеи и пытался себя душить. Но ломался, когда из носа начинала течь кровь. Когда ящер стих, надзиратели стали посмелее. Начались ежедневные побои. Сначала осторожно, будто опасаясь, но потом они вошли во вкус. Раны и синяки доставляли ящеру не боль, нет, это было разочарование. Ведь, если он чувствует кровь, пульсирующую в висках, закладывающую уши - это значит, что он жив. Всё ещё жив и всё чувствует. Всё ещё здесь... И он не в праве это изменить. Он жалок в своём стремлении забыть и вычеркнуть из памяти, всё что с ним было, чем он жил. Большой дом с белым фасадом, окружённый тенистым садом с одной стороны, и непроглядной лесной гущей с другой. Оригами, хаотично разбросанное на столе перед окном спальни, которое он так и не сумел сложить.