«Искатель Авалона»

Сторожка была маленькой по своим размерам и скромной по обстановке. На пыльной тахте в углу лежал тряпичный матрац, поверх которого было застлано скроенное из грубой ткани покрывало; небольшая прямоугольная подушка из гусиного пера без наволочки выглядела промятой — было видно, что ею пользовались не один десяток лет. На маленьком окошке, выходящем на причал, висела самодельная шторка из белой ткани, нанизанная на проволоку, один конец которой был намотан на вбитый в раму старый железный, слегка ржавый гвоздь с одной стороны, а другой крепился петлёй к прибитой у окна полочке. На полочке стояли толстые рукописные амбарные книги-журналы в поношенных переплётах, старый компас и две термокружки. Рядом — чуть правее — висело зеркальце: старое, тусклое, покрытое сетью царапин и налётом желтизны, в котором едва можно было разглядеть собственное отражение (серебряный слой стёрся за давностью лет, и кое-где стекло просвечивало пустую стену). Ниже, на деревянной тумбочке покоились бритвенные принадлежности, к которым уже некоторое время не прикасались. У окна был расположен небольшой столик, заваленный бумагами, карандашами и расчётными картами, а также два табурета. В углу напротив стоял сундук: большой, деревянный, с металлическими вставками и замком, который запирался на ключ. В сундуке обычно хранились вещи и спецодежда Дока, работающего сторожем на причале вот уже с десяток лет. Лили сидела поверх сундука, болтая ногами в больших и нелепых жёлтых ботинках, к толстой подошве которых пристали комья грязи — каменистая насыпь у причала перемешивалась с вымываемым на берег мусором и илом, который тотчас налипал на обувь, утяжеляя её. Девочка была одета в тёплое платьице, гамаши и лёгкий пуховичок, на голове её были два смешных и неровных хвостика, перетянутых цветными резиночками; хвостики то и дело подрагивали и подпрыгивали, пока Лили оживлённо крутила головой туда-сюда, озираясь по сторонам. Она рассматривала плакаты с кораблями и шхунами, расклеенные по стенам сторожки. Док стоял у стола, прихлёбывая горячий чай, заваренный в термокружке, держа в зубах сигарету, и разговаривал с Чарли, отцом Лили. Чарли был сорок один год, он носил грязно-синий свитер грубой вязки и тёплые вельветовые штаны на подтяжках. Несмотря на возраст, у него были красивые густые каштановые волосы, не тронутые сединой. Рядом с ним Док с его серебристой колючей щетиной и отливающими белизной висками, проступающими из-под рыбацкой шапчушки, казался настоящим стариком, хоть и был всего на восемь лет старше. Несколько лет назад он и Чарли вместе работали в доках — разгружали суда, ремонтировали лодки, таскали ящики с углём и рыбой, тягали тросы. В то время Док и получил своё прозвище, так как дело своё любил и проводил в доках большую часть дня то вместе с рыбаками, то с корабельной бригадой. Чарли в то время было около тридцати, и он собирался пойти в рыболовный промысел, как и его отец. Но потом его жена заболела, и чтобы вылечить её, им вместе с дочкой пришлось переехать в Берген. Лили тогда было около двух лет. Сейчас Лили шёл двенадцатый год, и она была смышлёной, любознательной девчушкой, унаследовавшей от матери рыжевато-медный цвет волос и огромные зелёные глаза. Она интересовалась всем на свете и довольно быстро адаптировалась к любым условиям жизни, поэтому Чарли больше ничего не держало в Бергене. Спустя почти десять лет, проведённых на материке, он и Лили вернулись сюда. Док просматривал записи в журналах. Из-за стен сторожки тянуло морским воздухом — холодным и сырым, полным запахов. Лили смешно сморщила нос: вот она узнала запах рыбы, которую рыболовецкое судно доставило в порт поблизости — этот запах невозможно было спутать ни с одним другим: насыщенный, едкий, проникающий во всё, чего он касался — в одежду, в волосы и даже, казалось, в кожу; затем послышался ещё один, знакомый с детства — запах мазута и солярки (на них рыболовные суда и угольные танкеры выходили в море); к ним примешивался запах лака и краски — у причала кто-то совсем недавно выкрасил в свежий цвет свою моторную лодку, и теперь, подсыхая, она благоухала на всю округу. От этого запаха у Лили кружилась голова, но он ей нравился. Он напоминал ей о ремонте в доме, который они с отцом затеяли, едва вернулись с материка. Отец сказал тогда, что если кто-то красит стены, значит, он начинает новую жизнь. И Лили искренне в это верила. — В доках работы всегда невпроворот, — хриплым басом проронил Док. Он говорил громко, лаконично, неспешно перекатывая в зубах сигарету, и голос его при этом слегка скрипел, точно рассохшаяся от бесконечных дождей и морского ветра дверь сторожки. За окном было пасмурно, низко стелился туман, выхватывая корабельные и портовые огни из рассветной стыни. Где-то неподалёку от причала до слуха одиноких, случайных прохожих то и дело доносились рвущие дымчатую дремоту окрики рыбаков. Склонив головку набок, Лили прислушивалась к ним, пытаясь выцепить из раздающегося гулом эха знакомые фразы; пятки её при этом негромко, но отрывисто барабанили по сундуку под ней. — Я поговорю с ребятами. Думаю, они обрадуются. — Док снова перекатил сигарету зубами из одного уголка рта в другой, посматривая в свои записи. — Если ты, конечно, окончательно всё решил. — Я больше не вернусь на материк, — подал голос Чарли. В отличие от Дока он говорил чуть жёстче, и его голос звучал глубже, напоминая переливы волн во время прибоя. Док легонько прицокнул языком, защемив кончик сигареты зубами. — Жизнь на островах... она другая, — словно бы напомнил он. — Кому ты об этом говоришь, — отозвался Чарли. Он глотнул обжигающе горячего чаю из своей термокружки, прежде чем добавить: — Я здесь вырос. — Ты — да. А Лили? — Сторож искоса взглянул на девочку, которая всё ещё крутила головой по сторонам, рассматривая предметы вокруг с неподдельным интересом. — Она уже большая, — тихо ответил отец. — Привыкнет. Док решил не спорить с ним: в конце концов Чарли практически вырастил Лили в одиночку, он и сам знал, что такое принимать ответственные решения. Какое-то время в сторожке царило молчание, пока Док не перевёл глаза за окно и снова громко не цокнул. — Опять! И куда его только несёт нелёгкая? Не договорив, он быстро накинул поверх своего старого рыбацкого комбинезона непромокаемую куртку и, сунув ноги в высокие резиновые сапоги, заторопился к выходу. — Кто это? — Чарли неотрывно смотрел через мелкое окошко на причал, к которому по каменистому берегу одиноко приближалась фигура незнакомца. Парень, лет двадцати двух - двадцати пяти, — точнее сказать было сложно, — в спецовке, в которой моряки обычно выходят в открытое море: непромокаемая куртка и штаны поверх высоких сапог. Из-под вязаной шапочки торчали коротко подстриженные светлые волосы. — Да есть тут один... Искатель Авалона, — на ходу бросил Док через плечо, и в голосе его послышалось недовольство, смешанное с иронией. Скрипнула дверь сторожки. Через отдёрнутую белую шторку в окошке виднелся силуэт Дока, решительно направляющегося по причалу навстречу светловолосому парню. Лили с удивлением проследила за ним, прежде чем спрыгнуть с сундука и побежать к выходу. В её маленькой головке ясно и отчётливо звучали последние слова Дока: «Искатель Авалона». Как красиво и как таинственно!.. — Лили! — окрикнул отец, но девочка уже юрко нырнула в узенький проход незапертой двери и точно маленький зверёк, подобный северному песцу, рванула следом за сторожем. ... Дэнни разматывал стальной трос от причала, отшвартовывая лодку, когда Док вырос прямо напротив него, громко и отборно ругаясь. Он увидел его ещё издалека, пока шёл по берегу. Небрежно забросив дорожную сумку-рюкзак на дно лодки, Дэнни вставил оба весла в уключины и принялся толкать судно прочь от земли. Руки в тёмных матерчатых перчатках с вырезами для пальцев то и дело зябли, и Дэнни подносил их ко рту, отогревая своим дыханием. Казалось, он даже не замечал мужчины, который, стоя вблизи, всеми силами пытался его образумить. — И чего тебе не сидится на месте? Ты хотя бы иногда слушаешь прогноз погоды? Видишь, какой туман? Дэнни усмехнулся негромко. — Здесь всегда туман, — послышался его голос. Он говорил тихо, но с какой-то особенной интонацией. Так говорят врачи, когда пытаются сообщить вам о том, что кто-то из ваших близких умер. Но Док всё не унимался. — Я не могу выпустить тебя одного! Не положено! — Всё ты можешь, — снова отозвался Дэнни и, сунув руку в карман куртки, вынул из неё шариковую ручку. В два счёта он выхватил у Дока амбарную книгу, зажатую под мышкой, и поставил в ней свою роспись. Закрыв колпачок, он вернул книгу обратно сторожу. — И куда тебя только черти несут, — буркнул мужчина, на этот раз менее агрессивно. Казалось, он уже смирился с тем, что этот парень постоянно нарушает его покой. — Я поставлю часы на пять, как обычно. Если к тому времени ты не вернёшься, я вышлю катер. И тогда, видит бог, тебя, наконец-то, лишат права выходить в океан! Дэнни на это лишь глухо рассмеялся. Он почти дотолкал лодку до кромки воды, и теперь прибой медленно выносил её за пределы причала. — Это тебе не игра, Дэнни. С океаном шутки плохи. Когда-нибудь ты умрёшь там, — сказал Док серьёзно. — Когда-нибудь мы все умрём, — раздалось в ответ. Разбежавшись, парень запрыгнул в лодку, держась за борт одной рукой. — Держись поближе к фарватеру! — крикнул ему вслед мужчина, хотя прекрасно знал, что Дэнни никогда не послушает его. Шумно забулькала вода — парень налёг на вёсла. Он отплывал всё дальше и дальше от берега, почти не глядя на оставшегося у причала Дока. Лили, стоявшую рядом с ним, он даже не заметил.

***

Волны плавно покачивали обшарпанное судёнышко с облупившейся краской, мягко вынося его за пределы прибрежной отмели в залив. Вёсла в руках Дэнни скрипели, послушно подтягивая за собой лодку по тёмной бархатистой воде. Ночь таяла, и в призрачном тумане гулко слышались всё отдаляющиеся звуки заступившей с раннего утра на работу корабельной бригады. Но чем дальше Дэнни отплывал от берега, тем молчаливее становилось вокруг. Лишь слабо постанывали уключины, поскрипывало дно лодки, меняющее своё направление, да глухо булькал залив под вёслами, врезающимися в толщу воды. Почти рассвело, но из-за тумана видимость была низкая; изредка глаз выхватывал белые очертания ледников, проплывающих мимо, да кое-где поднимались из сизой стыни высокие скалы островов, усыпанные крачками. Дэнни отложил вёсла. Его пальцы озябли, и, подтянув их ко рту, он сложил руки вместе, обогревая своим дыханием, а затем быстро-быстро растёр друг от дружку ладони. Кровь хлынула с новой силой, и он опять взялся за греблю, время от времени поправляя наброшенный на голову капюшон непродуваемой куртки, который то и дело порывался снести редкий, но сильный и необузданный морской ветер. На широкой льдине, показавшейся метрах в пяти от борта лодки, медленно продрейфовали два лахтака, молчаливо проводив нежданного гостя блестящими глазами-бусинами. Дэнни не обратил на них никакого внимания. Он сосредоточенно вслушивался в короткие шлепки на воде, раздающиеся недалеко впереди. Так рыбачил белый медведь, и Дэнни ненароком подумал, что зря оставил свою винтовку дома. На всякий случай он сменил курс, но, уже отплывая, издали увидел выхваченную из молочно-белой завесы тумана одинокую фигуру сивуча, который неугомонно бил ластами по воде, пытаясь прогнать от себя особо навязчивого поморника. Перестав грести, Дэнни укрепил оба весла в держателях и, вынув из своего рюкзака брезентовый спальный мешок, расстелил его на дне лодки, прежде чем улечься поверх и закинуть руки за голову. Над головой простиралась серая и монотонная высь, утопленная в гуще тумана. Ни неба, ни солнца. Абсолютная и вездесущая пустота. Только бьющиеся о борт волны, осыпающие Дэнни градом брызг, заливающие за шиворот ковш ледяной воды и непрестанно перешёптывающиеся друг с другом. Это напоминало шёпот трав на широком лугу, а частые всплески — метание камешков в камыши. Дэнни закрыл глаза. Перед внутренним взором вновь возник маленький двухэтажный дом, стоящий посреди ромашкового поля, а внизу по склону мерцал огнём на солнце своей водной гладью небольшой пруд, поросший густой травой. Там, рядом с камышом, рос тростник, от которого мальчишка отламывал прутики для изготовления удочек или держателей для кораблей. «Корабли» были маленькими, проволочными, собранными из бумаги и дощечек, но держались на плаву они только так, тем более когда к ним привязывалась леска, другим концом примотанная к «держателю». Такими корабликами можно было легко управлять, сидя на толстой ветке старого дерева, растущего на берегу пруда. Мама мальчика часто спускалась сюда, чтобы посмотреть на флотилию сына. На её губах светилась счастливая улыбка, и сама она словно вся была соткана из солнца и ромашек, а в глазах, точно вода в пруду, искрилась родительская любовь: вот, ещё один капитан растёт. Отца мальчик видел редко и всё больше на фотографиях. Он служил во флоте где-то на Севере. Перед сном мама читала мальчику сказки и мягко гладила его по волосам. Мальчик лежал рядом, с наслаждением упиваясь тёплыми и нежными материнскими прикосновениями, и с интересом разглядывал картинки в детской книжке. Особенно ему нравилась та, что с горным троллем, который обладал пещерой, полной сокровищ, и лишь достойный мог войти в эту пещеру и взять то, что ему положено. Мальчик часто воображал себя этим достойным, представлял, как он сражается с троллем, как находит сокровища, как раздаёт эти сокровища беднякам, живущим в долине у моря. Он воображал себя пиратом и капитаном корабля, искателем кладов и приключений. У него даже была своя подзорная труба, которую отец привёз ему из одного из своих путешествий. Мальчик часто просился с ним в плавание, но отец никогда не брал его с собой, говоря, что он ещё слишком мал. Когда разбился безымянный корабль у берегов Норвегии, они с мамой покупали лестницу. Новую, устойчивую, заместо старой стремянки, что прослужила их семье почти тридцать лет, а затем неожиданно сломалась, когда мама пыталась снять с чердака коробку со старыми вещами. Лестницы ломаются редко, ещё реже разбиваются корабли. Мама мальчика стояла возле витрины с телевизором, на экране которого в новостях передавали о кораблекрушении. Внезапно она взяла мальчика за руку и крепко-крепко её сжала. Мальчик заглянул в её лицо, но не увидел ничего, кроме сомкнутых в тонкую линию губ и чуть подрагивающих ресниц над сосредоточенными на изображении телевизора глазами. Она держала мальчика за руку весь путь домой, не отпуская от себя и ни на миг не разжимая ладони. А дома, когда они остались одни, она молчала до самого вечера, и мальчик боялся проронить слово, будто какая-то смутная тень тревоги передалась ему через её касание. В тот день лестницу они так и не купили. А спустя три дня мальчик в костюме стоял рядом с мамой перед очередной фотографией отца. На этот раз фотография была большая и яркая, перевязанная пёстрой ленточкой. Она была установлена на памятнике с цветами. Было много людей, высоко над головами светило солнце, кругом подавали сладости и напитки, но настроение гостей было далёким от праздничного. Мальчик ни на шаг не отходил от мамы и на этот раз он крепко держал её за руку, боясь отпустить. Мама улыбалась прохожим, но в её взгляде с того дня больше не было ни искрящегося пруда, полного света, ни золотистых ромашек. ... Громкий гудок сухогруза, пронзивший затянутое седым туманом пространство, сообщил о том, что лодка Дэнни подобралась слишком близко к фарватеру. Дэнни открыл глаза. На лице его лежали солёные капли морских брызг. Приподнявшись в лодке он посмотрел в ту сторону, где из воды огромной чёрной тенью вырастала стена плывущего почти в трёхстах ярдах от него балкера: его выдавала цепочка огней, мерцающих по периметру — так моряки судна давали знать рыбачащим поблизости шхунам и моторным лодкам о своём местонахождении. Дэнни откинул капюшон назад и снова опустил в воду вёсла. Теперь ему следовало грести параллельно судоходному пути и набирать немного вбок — туда, где была расположена исследовательская станция. Лодка покачнулась и медленно начала осуществлять поворот.

***

Лили рисовала фломастерами, сидя за столом у окна и болтая ногами, так как стул всё ещё был велик для неё. На раскиданных перед ней на столе рисунках красовались цветные и красочные домики рыбацкой деревушки, пристань, доки, где круглый день кипела работа по загрузке и выгрузке угля, подъёмные краны, эскалаторы, гудящие и перевозящие ящики для погрузки; змеевидный дымчатый горностай прилёг отдохнуть, свернувшись калачиком, на одном из листков, на другом — большой белый медведь трогал лапой проталину, словно пытался убедиться в том, что это безопасное место, на которое можно наступить. Лили нравилось рисовать. В школе в Бергене её рисунки занимали первые места на конкурсах и вывешивались на доску почёта. Лили была примерной ученицей, она любила своих учителей, испытывала тягу к знаниям, одну за другой проглатывала книжки по географии и биологии. Когда-нибудь она надеялась стать исследователем: изучать животных и птиц где-нибудь на севере острова. — Лили, помоги-ка мне! — Чарли постучал по распахнутому окошку, и девочка, тотчас спрыгнув со стула, со всех ног помчалась на улицу к отцу. Чарли заканчивал шпатлёвку и покраску фасада дома. Приближалась зима, и следовало по-хорошему утеплиться. Зима на островах отличалась особой суровостью и непогодой. — Придержи здесь, — Чарли дал дочери один конец толстой прозрачной плёнки, которую крепил поверх отделанной уже стены дома, чтобы в недалёком будущем покрыть её деревянной обшивкой. Так холодный ветер меньше проникал внутрь и почти не выдувал тепло из комнат. Лили послушно прижала доверенный ей конец плёнки к стене, и Чарли громко застучал молотком, приколачивая его. Когда-то давно Лили точно так же смотрела на то, как папа заколачивает гвозди, а мама поправляет сложенную в два слоя плёнку, смеясь над тем, как неровно и нелепо она ложится. На всё крыльцо из кухни тянуло запахом пекущегося в духовке пирога. Сейчас запаха не было. Лили была ещё недостаточно взрослой, чтобы самостоятельно пользоваться духовкой, а Чарли не очень-то любил печь, да и вообще готовить, поэтому они, в основном, питались замороженными продуктами или готовыми обедами, которые вместе покупали в ближайшем магазине. Лили нравилось выпрашивать у отца шоколадные завтраки в виде колечек или подушечек, разбавляемых молоком, и Чарли почти никогда не отказывал ей в этом. — С завтрашнего дня я начинаю работать в доках, — сообщил Чарли, вынув изо рта и перехватив пальцами очередной гвоздь и прилаживая его к стене. — Ты сможешь оставаться дома одна, но на обед всегда будешь приходить к Доку. Я сообщил Ясмин — она покормит тебя. Ясмин была старшей дочерью сестры Дока, и она изредка приходила к нему со своими горячими обедами на причал. Её муж, Фредерик, являлся давним другом Чарли и начальником корабельной бригады в порту. — Папочка, но я же уже взрослая, — рассудительно возразила Лили, и Чарли едва заметно усмехнулся той интонации, с которой она это сказала. Лили быстро училась у старших, в том числе и привычкам. — Я знаю. Но мне так будет спокойнее, — ответил отец. Он закончил забивать плёнку в правом углу крыльца и перешёл к левому. — К тому же, я не ограничиваю тебя в передвижениях по городу. Только помни, что ты должна держаться поближе к людям, и что отвесные скалы — не место для игр. — Я помню, папочка, — улыбнулась Лили. Ей казалось забавным, что отец изо дня в день повторял ей одно и то же, как будто забывал об этом сам. Лили посмотрела на серое, затянутое туманом море, которое с вершины холма плескалось где-то внизу, с шумом бросая свои тяжёлые волны на острые камни. — Папочка, а Авалон существует? — вдруг спросила она. Чарли на мгновение оторвался от гвоздей и с любопытством взглянул на дочь. — Возможно, — сказал он негромко. — Вот только никому пока не удавалось его найти. ... Вечером, лёжа у себя в кровати, Лили читала книжку про великие свершения короля Артура, перед тем как Чарли заглянул к ней, чтобы пожелать спокойной ночи. — Я уйду рано, — сказал он, ласково поцеловав дочь в лоб, — но оставлю тебе завтрак на столе. Будь умницей и веди себя хорошо, пока меня не будет, договорились? Работа в порту заканчивается в шестом часу вечера, по пути домой я заскочу в магазин и куплю тебе чего-нибудь вкусного. Чего бы ты хотела? — Мороженого! — с воодушевлением ответила девочка, и Чарли рассмеялся. Какой бы низкой не была температура на улице, дети никогда не упустят своего шанса поесть мороженое. — Хорошо, как скажешь, — он поднялся на ноги и поправил сползшее на пол одеяльце дочери. — Доброй ночи, солнышко. — Доброй. — отозвалась Лили. — Тебе и маме. — И маме, — тихо повторил Чарли и выключил свет. ... Док, нервно подёргивая плечом (старая рыбацкая привычка, оставшаяся после длительных выходов в море, когда рыбакам приходилось много тянуть тросы и сети, перебрасывая их через себя) грозно надвигался по тёмному берегу, кое-где подсвеченному фонарями с причала, на выволакивающего из воды свою лодку парня. В сгущающихся сумерках было слышно лишь как хлюпала и чавкала вода у них под ногами. — Мой будильник звенел дважды, — угрюмо рыкнул Док, поравнявшись с Дэнни, который укрывал свою лодку брезентом от дождя на ночь. — Ты смотрел на часы? — У меня нет часов, — всё тот же тихий голос, говоривший с интонацией смертельно больного. Вот же щенок. Док негромко ругнулся в сторону. — Это было в последний раз, — угрожающе сказал он, и тон его прозвучал весьма убедительно. — Мне плевать, что ты там делаешь, но есть правила, согласно которым находиться в море после пяти часов вечера любителям запрещено. Разрешено только морякам — и то, если они несут вахту. Ты меня понял, Дэнни? Это твоя последняя выходка. Завтра, если тебя не будет в пять, я подниму трубку и вызову береговую охрану. Я не шучу. Мне надоело твоё дуракаваляние, парень. Что, если ты заблудишься или потеряешься в океане? Док всё ещё ругался, а Дэнни шёл, не оборачиваясь на него, изображая из себя глухого и перекинув рюкзак-сумку через плечо. Он был таким далёким от всех этих выдуманных береговым контролем правил. Он был далёким от каких-либо правил вообще. Он чувствовал себя потерявшимся в океане давным-давно, и больше не было ни одного берега, к которому он мог бы пристать.